Новые времена племени мру

01 мая 1975 года, 00:00

Новые времена племени мру

— Послушай, Тойнлог, зачем ты надел серьги и воткнул цветок в волосы? Почему ты выкрасил зубы в черный цвет, а лоб разукрасил красным?

Тойнлог смеется — более наивного вопроса за свою семнадцатилетнюю жизнь он еще не слышал.

— Почему?! — парень поворачивается к своим друзьям и делает широкий жест рукой, как бы приглашая их повеселиться за компанию. — Да потому, что это нравится нашим девушкам!

Тойнлог и его сверстники, юноши из племени мру, уделяют украшениям едва ли не больше внимания, чем это делают девушки. Но кокетливыми ни тех, ни других не назовешь; как же не заботиться о внешности, если вся одежда состоит из одной набедренной повязки и особого разнообразия туалетов ждать не приходится? Как в таком случае не украшать длинные черные густые волосы? Немало времени уходит у парней из племени мру, чтобы сделать прическу. Пучок ярких цветов, несколько монет, коробок спичек, гребенка, бамбуковая шпилька, пара сигар и другие «нужные» вещи находят себе место в такой «укладке». Получается очень ярко и нестандартно. К тому же, как сказал Тойнлог, это нравится девушкам, и все прочие, тем более чужеземцы, могут оставить свое мнение при себе.

С наступлением сумерек в деревне мру можно порой услышать незатейливую мелодию бамбуковой свирели, повествующую о любви юноши. Если девушка отвечает ему взаимностью, то через некоторое время — надо же соблюсти приличие и заставить возлюбленного хоть немного потомиться — в ночи раздается тоненький голос флейты, по местным обычаям, чисто женского инструмента. Впрочем, похвастаться впечатлением от подобного дуэта может далеко не каждый иностранец, даже если ему повезет и он проживет в селении мру длительное время: браки внутри одной деревни — явление весьма редкое. Почти все ее жители, как правило, связаны близкими или дальними родственными узами, а обычаи мру запрещают браки между родственниками. Чаще всего будущие супруги знакомятся на ярмарках, куда съезжаются жители разных деревень. Тойнлог и примерно 20 тысяч его соплеменников, так же как и представители прочих племен ассамо-бирманского происхождения — чакма, могх, типра, — живут на юго-востоке Бангладеш, в округе Горный Читтагонг, к югу от Читтагонга — крупнейшего морского порта и второго по величине города страны. Большинство этих племен до сих пор ведет полукочевой образ жизни, занимается подсечно-огневым земледелием, рыболовством, сбором диких плодов и охотой. В сущности, обычаи их мало в чем изменились с тех стародавних времен, когда на месте нынешнего Читтагонга появились первые поселенцы. Климат пришелся кочевникам по душе, гласит древнее бенгальское сказание: ветерок, залетающий с гор и высоких холмов, приносил прохладу, плодородная земля щедро вознаграждала людей за труд. В джунглях в изобилии росли дикие фруктовые деревья и водилась разнообразная живность, а многочисленные реки и близкое море кишели рыбой. Поселенцы начали строить жилища, разводить скот, пахать землю — так на благодатной земле появился первый поселок. Но вскоре владычествовавшие там злые духи решили прогнать пришлых и погрузили поселок в вечную тьму и холод. Тогда на помощь людям пришел добрый демон. Своим волшебным светильником он рассеял тьму, согрел землю и разогнал злых духов... Это древнее сказание объясняет и название Читтагонга — слово «читта», или «чотто», у предков современных бенгальцев значило «огонь, светильник», «гонг» — «поселение, деревня».

Пусть злые духи и добрые демоны останутся данью волшебной поэтике, а вот о климате и природных условиях старинная легенда повествует очень точно. Невысокие параллельные хребты, тянущиеся с северо-запада на юго-восток, отделены друг от друга речными долинами. Высота хребтов редко превышает 500—600 метров. Климат отличается мягкостью, распределение осадков в течение года довольно равномерное. Среднегодовая температура воздуха колеблется около 25 градусов тепла.

Вот в эти благословенные края я и отправился как-то в феврале, следуя на массовый митинг в крупный областной центр на востоке страны. По обе стороны узкой полоски шоссе, соединяющего Дакку с Читтагонгом, на десятки миль простиралось зеленое море рисовых полей. Рис в Бангладеш — основной продукт питания, и крестьяне с особым старанием и любовью ухаживают за его посевами. На всем протяжении шоссе почти через каждый километр или два разбросаны деревеньки-островки, притаившиеся в тени кокосовых пальм.

Вместе с дорогой назад убегали оросительные каналы, по которым неслышно скользили плоскодонные лодки с бамбуковыми крышами. Эти плоскодонки служат отличным средством передвижения в такой стране, как Бангладеш, где воды едва ли не столько же, сколько суши. Время от времени с лодок доносится кудахтанье курицы или голос другой домашней живности: плоскодонки используются не только для рыбной ловли, которой в свободное время здесь занимаются все — от мала до велика, но нередко превращаются в передвижные дома. Целые семейства со всеми пожитками и хозяйством странствуют в этих плавучих жилищах, укрываясь от жгучего солнца под бамбуковыми навесами.

...Спустились быстрые тропические сумерки, за какие-то считанные минуты они уплотнились настолько, что мне пришлось включить фары. Их свет выхватил крохотную, рассеченную дорогой деревеньку, клочок залитого водой рисового поля, затем небольшой пригорок, и тут мой «газик» сильно тряхнуло. Еще через мгновение обе фары погасли. Я инстинктивно надавил на педаль, от резкого торможения машину слегка занесло, и она остановилась.

Заранее зная, что скромные познания шофера-любителя не помогут мне устранить неисправность, я все-таки вылез наружу, поднял капот и, чиркнув зажигалкой, заглянул внутрь. Подергал на всякий случай какие-то провода, задумчиво поковырял контакты. Света не было. Между тем стало совершенно темно. Яркие звезды в черном южном небе, смутные очертания каких-то кустов возле машины, редкие мерцающие огоньки деревни, через которую я только что проехал, — вот и все, что мне удалось рассмотреть вокруг. Покинуть машину и идти за помощью я решился не сразу. Война за независимость кончилась недавно, и в лесах бродило еще много «лихих» людей с оружием, которые, надев форму «мукти бахини» — освободительной армии, занимались грабежом и разбоем. Оставленный без присмотра «газик» могли запросто угнать. Однако надвигалась ночь, иного выхода не было, и я отправился в селение.

Почти в каждой деревеньке есть «дукан» (чуть не написал «духан», хотя, может, ничего неверного здесь не было бы: и в бенгальский, и в грузинский это слово пришло, видимо, из персидского, где оно обозначает «палатка») — крошечная лавчонка, перед которой стоят деревянные столы и скамейки. Хозяин, он же повар и официант, предлагает чай, бисквиты, лепешки. Вечером здесь собирается едва ли не вся мужская половина деревни — поговорить о видах на урожай, обменяться новостями. Неподалеку, как правило, размещается магазин хозяйственных товаров — такой маленький, что в нем с трудом повернутся три-четыре человека.

«Мужской клуб» деревни встретил меня с настороженным любопытством. Мешая бенгальский, урду и английский, я объяснил, кто я такой и что у меня сломалась машина — «амар гари харап». «Мужской клуб» оживился. Меня окружило плотное кольцо людей, все разом громко заговорили, кто-то протянул чашку чаю с молоком. Наконец в толпе произошло какое-то движение, и на середину вытолкнули смущенного парня лет двадцати. Оказалось, он некогда работал в какой-то мастерской.

Вместе с говорливой толпой я уже дошел почти до самой машины, как вдруг мои сопровождающие заметно заволновались, а метрах в двадцати от «газика» и вовсе остановились как вкопанные. Опять все разом — только теперь уже полушепотом — стали возбужденно объяснять мне, что в кустах, около которых меня угораздило лишиться света, живет кобра, да не простая, а «хуб боро» — «очень большая».

Новые времена племени мру

Подойти ближе к машине никто не решался. Меня, разумеется, тоже не особенно прельщала встреча с чудищем. Воображение живо нарисовало «хуб боро» — тварь с зелеными холодными глазами, свернувшуюся кольцом на сиденье или обвившуюся вокруг рулевой баранки. Я чувствовал на себе выжидательные взгляды: ясно было, что каких-то решительных действий ждали именно от меня. «Ничего не поделаешь, на миру и смерть красна», — утешил я себя этим бесхитростным и, в общем-то, сомнительным афоризмом, взял у кого-то фонарик и медленно двинулся вперед. Стараясь не подходить близко к кустам, я посветил в машину и под ней. Пусто. Снял «газик» с ручного тормоза. Опять-таки сошло. Толкая машину в сторону деревни, я вскоре снова оказался в толпе. Закурил и только теперь почувствовал противную дрожь в коленях. Подбадриваемый односельчанами, деревенский механик поднял крышку капота. (Судя по числу советов, машины здесь чинил каждый, но, должно быть, все те машины были без фар, ибо в моем скромном «газике» лампочки так и не зажглись.)

Февральские ночи в Бангладеш довольно холодные, одет я был весьма легко, и мысль о предстоящей ночевке в полуоткрытом «газике» повергла меня в глубочайшее уныние. Столь же гнетущим было и сознание того, что уснуть вблизи зловещих кустов мне явно не удастся.

Удрученный этими невеселыми раздумьями, я едва заметил машину, приближавшуюся со стороны деревни. Автомобиль остановился, из него вышел какой-то худощавый, невысокий, похожий на подростка человек и обратился ко мне:

— Что случилось? Могу ли я помочь вам?

Я объяснил.

— К сожалению, ни один из нас не разбирается в технике, — он кивнул на своих спутников. — Давайте сделаем так: мы поедем впереди не слишком быстро, и тогда вы вполне сможете следовать за нами.

Примерно через час мы добрались до переправы через небольшую речку, однако ночью паром не работал, и на другом берегу мы могли оказаться только с рассветом.

...Так, за чашкой чая в крохотном «дукане» на берегу реки, я и познакомился поближе со своим случайным встречным — Муджахидулом Селимом, руководителем Союза студентов Бангладеш.

Тогда в памяти были еще свежи события недавней войны, борьбы народа Бангладеш за независимость.

— Знаете ли вы, что средний возраст бойца «мукти бахини» не превышал 20 лет? — быстро и взволнованно говорил Селим. — А знаете, что численность всех отрядов и подразделений «мукти бахини» составила больше 90 тысяч человек? Вот и судите о вкладе молодежи в общенародную борьбу за свободу. Подпольные организации, действовавшие в Дакке, Читтагонге и других городах, формировались в основном из студентов университетов и колледжей.

Конечно, все это уже в прошлом, недалеком, правда, но, к счастью, в прошлом. Вы говорите, что много ездили по Бангладеш. Значит, вы должны помнить тысячные толпы людей на биржах труда, жаждущих получить хоть какую-нибудь работу, многотонные пролеты мостов, сорванные динамитом со свай и перегородившие русла рек, разрушенные стены фабричных зданий и искореженное оборудование, вздыбившиеся рельсы железнодорожных путей, хрупкие, как карточные домики, тростниковые хижины миллионов людей, чьи жилища были сожжены, — вы не могли не видеть этих ран войны на теле Бангладеш. Дополните эту картину наследием военного режима: неграмотность и невежество большинства населения, болезни и эпидемии, хроническое недоедание крестьян, пораженный коррупцией административный аппарат, злостная спекуляция товарами первой необходимости, — и у вас сложится представление о задачах, стоящих перед нашим народом, а следовательно, и перед нами, молодыми.

Селим свободно переходил от одной темы к другой, нанизывая их, словно бусинки, на нить повествования о борьбе своего народа, о жизни молодежи, о том, что уже сделано И что еще предстоит сделать. Слушая своего нового знакомого, я подумал, что он, наверное, прекрасный оратор. Позже мне приходилось видеть Селима на митингах. О чем бы ни говорил этот человек, обращаясь к слушателям то с фундаментальной трибуны, а то и с наспех сколоченного помоста, — будь то задачи студенческого движения, война в Индокитае, маоистские происки в Южной Азии, — его пламенная речь, убедительные доводы, горячая жестикуляция всегда действовали на людей.

В ту ночь на переправе я тоже поддался обаянию Селима-оратора. Говорил больше он, я же молчал и слушал, стараясь запомнить как можно больше из того, что мне рассказывал Селим. Не спросил я и про маленькие племена, живущие на юго-востоке Бангладеш, хотя интересовался ими давно. Как изменится их жизнь? Что думают об их будущем Селим и его товарищи? — вопросы вертелись у меня на языке, но задать их не удалось: приближался паром. Его очертания медленно проступали сквозь густой туман, опустившийся на реку. Еще через несколько часов я благополучно добрался до Дакки, а незаданные мои вопросы припомнились гораздо позже, когда я узнал нечто такое, от чего слова Селима получили новый, вполне конкретный смысл.

Мне сообщили об одном интересном начинании, с которым выступили студенты Читтагонга и Дакки: в одном из районов Горного Читтагонга они организовали показательную сельскохозяйственную ферму, где учат представителей племен современным методам ведения хозяйства. Благодаря студентам мру, чакма и некоторые другие племена узнали, что такое удобрения, как повысить продуктивность домашнего скота и многое другое. Студенты, как мне рассказывали, забираются в самые отдаленные деревеньки, где знакомят племена с элементарными медицинскими знаниями и нормами санитарии, делают прививки против эпидемических заболеваний, обучают грамоте. Теперь в деревеньке на опушке девственных лесов вместе с утренним криком петуха подчас раздается щелчок транзистора, звучит музыка и сводка новостей на бенгальском языке.

Новые времена племени мру

...Над холмом показалось солнце. Его лучи упали на площадь в центре деревни и рассеяли предрассветный туман. Разом зазвучали многочисленные свирели, дудки, флейты и другие инструменты, сделанные из бамбука и сушеных тыкв. Мужская половина деревни выстроилась полукругом возле бамбуковой клетки с коровой. Все усердно дуют в самодельные дудки. Вереница девушек исполняет незамысловатый танец — шаг назад, вперед, шаг вправо, шаг влево... Солнце начинает припекать. Девушки сбрасывают с плеч шалиия легкие одеяла и продолжают танец в набедренных повязках. Позвякивают бусы из стекляшек или монет, колышутся красные повязки на головах. Время от времени музыканты и танцовщицы подбегают по одному к огромным глиняным сосудам с рисовым вином, смешанным с холодной водой, делают несколько глотков через тоненькую бамбуковую трубочку.

Сегодня в племени мру центральное событие года — праздник жертвоприношения коровы. Почему в жертву приносится именно это животное?

— Много лет назад, — объясняет деревенский старейшина, — великий бог Торай обучил все народы письменности и рассказал им, как надо жить. Только мы, мру, были случайно позабыты. Наши несчастные праотцы, голодные и больные, послали за помощью к Тораю корову. Торай написал им послание на банановых листьях, но проклятое животное съело их. Вот почему мы остались такими бедными и с тех пор каждый год мстим корове.

Корова заколота и съедена. Главный праздник мру, как и все праздники на свете, кончается очень быстро. Снова наступают будни, которые означают для мру ежедневную и ежечасную заботу о пропитании.

Распорядок любых работ в племени строго регламентирован. Мужчины возделывают поля, охотятся, строят жилища, изготавливают самые разные поделки из бамбука — корзины, игрушки, примитивные ткацкие станки, западни и силки для птиц и мелких зверей. Постройка бамбукового жилища без единого гвоздя — дело нелегкое. Из побегов и стеблей бамбука делается все: и сваи, на которых стоит дом, и пол, и крыша, и стены, и переплеты окон.

Женщины без работы, естественно, тоже не остаются: молотят зерно, готовят пищу, заготавливают хворост, собирают съедобные корни и растения. К большой тревоге племени, растительная пища с каждым годом все активнее вытесняет животную. Ведь мру скотоводством не занимаются, единственная надежда на охоту; но как быть, если крупные животные, такие, как олени и кабаны, почти полностью исчезли из джунглей, и современная цивилизация с ее огнестрельным оружием сыграла здесь не последнюю роль.

Доброжелательные, гостеприимные, чистосердечные дети природы, мру лишь понаслышке и очень смутно знакомы с тем огромным миром, который начинается за пределами их племени. Традиционный образ жизни, который они ведут испокон веков, не давал повода искать связи с внешним миром. С другой стороны, британским колонизаторам и прежней военной администрации страны было мало дела до того, что где-то в Горном Читтагонге мру, чакма и другие племена пухли от голода в неурожайные годы, умирали сотнями и тысячами от оспы и холеры. Только теперь, когда Бангладеш стала народной республикой, в деревнях на юго-востоке появились врачи. Представители племен были избраны депутатами парламента, а в скором будущем правительство Бангладеш намечает создать в джунглях Горного Читтагонга школы и больницы, проложить дороги. И, желая приблизить это будущее, Муджахидул Селим и его друзья из Союза студентов, энтузиасты из даккских и читтагонгских институтов делают все возможное, чтобы от былой изоляции племен не осталось и следа.

Сергей Буланцев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6095