После гибели Бриллианта

01 мая 1975 года, 00:00

После гибели Бриллианта

В № 6 за 1974 год в подборке «Круг с «Бриллианта» мы рассказывали об одном из героических эпизодов Великой Отечественной войны. Осенью 1944 года в Карском море сторожевой корабль СКР-29 «Бриллиант», подставив свой борт вражеской торпеде, спас транспортное судно с военным грузом, идущее в составе каравана на Диксон. Редакция получила много откликов, и среди них было письмо Анатолия Федоровича Терентьева, бывшего старшего матроса корабля охранения АМ-120, который по приказу командира конвоя остался спасать экипаж «Бриллианта». В дни празднования 30-летия Победы мы продолжаем рассказ о славном экипаже АМ-120 и вспоминаем тех, кто отдал свою жизнь во имя Победы.

Наш корреспондент встретился с А. Ф. Терентьевым.

— Анатолий Федорович, когда началась война, вы служили мотористом на подводной лодке. В 1943 году получили назначение на АМ-120 и вплоть до победы воевали на кораблях конвоя... Находясь во время боя постоянно в чреве корабля, в машинном отделении, вы как бывший подводник, наверное, хорошо представляли себе ситуацию, возникшую на рассвете 23 сентября 1944 года?

— Я услышал сигнал боевой тревоги в третьем часу ночи. Бросился к люку. Спустившись в машинное отделение, приступил к своим обязанностям по управлению первой машиной. Телеграф выдает команды, и понимаешь, что корабль маневрирует. После первой же встряски стало ясно: начали бомбометание. Находясь в машинном отделении корабля, не видишь, что происходит на поверхности, и только своими нервами и мышцами, всем телом, ощущаешь маневр и точно выполняешь команды, четко набираешь или сбавляешь обороты машины. Ногами чувствуешь постоянный крен на один борт и понимаешь, что корабль ходит по кругу и акустики нащупывают подводную лодку...

Неожиданно телеграф показывает «Полный вперед», без всякого «Малого» и «Среднего». Тут же корабль стал атаковать подводную лодку глубинными бомбами. Мне сейчас трудно вспомнить, сколько это продолжалось. Потом услышал отдаленный взрыв большой силы. Тогда я еще не знал, что делается наверху, и только позднее, на перекуре, где мы встретились с ребятами с боевых постов, мне рассказали, что мы шли в кильватере за «Бриллиантом», который подставил свой борт торпеде. Она была направлена на транспортное судно, и командир корабля, старший лейтенант Маханьков, понимая, что транспорт не сумеет увернуться, принял удар на себя. Я узнал, что нам удалось подобрать только двоих из героического экипажа. Один скончался еще в шлюпке, а второй — после того как был поднят на борт корабля. Шлюпки мы оставили в море. Едва подняли людей, как акустик доложил, что слышит вражескую лодку. Остановка даже на считанные секунды грозила торпедной атакой.

— Подводная лодка ушла или вы снова встретились с ней? Ведь, насколько я понимаю, задача АМ-120 состояла не только в том, чтобы спасти кого возможно из экипажа «Бриллианта», но и в том, чтобы отвлечь подводную лодку от каравана транспортных судов и при возможности потопить ее...

— Караван ушел, а с лодкой мы встретились... После отбоя боевой тревоги корабль еще долго находился в готовности номер один и продолжал прочесывать квадрат за квадратом холодные воды Карского моря.

Часов в восемь утра дали полный отбой, и я пошел отдыхать в носовой кубрик. Очнулся от сильного удара о переборку и услышал топот бегущих по трапу наверх. Почувствовал что-то неладное. Корабль накренился. Слышу характерный шум, как будто вода заполняет отсеки. Я кинулся к койке своего напарника — сибиряка, молодого парнишки. Он очень любил спать, и обычно на вахту его приходилось будить по нескольку раз.

— Быстрее... Вставай! — Кое-как поднял его, а сам — к трапу и в люк машинного отделения, на свой пост.

Пока добирался, заметил, что на всем корабле горит только аварийный свет, но в машинном отделении главный двигатель работает нормально. Я инстинктивно подошел к телеграфу — 290 оборотов — норма, но в чем дело? Почему горит только аварийный свет? Кричу: «На мостике... на мостике», — и все думаю, почему не горит основное освещение?

«Вырубилось», — думаю. У нас три вспомогательных двигателя для электропитания: один в кормовой машине и два в носовой — они работали по очереди. С мостика никто не отвечает. Наконец кто-то подошел. По-моему, голос был не командира. Докладываю:

— Главная машина работает нормально...

— Какое нормально... — оборвал меня голос с мостика. — Нас торпедировали, мы потеряли ход. Останавливай главную машину, обеспечь питание на корабль. Я быстро остановил машину и стал готовить вспомогательный двигатель к запуску, а сам думаю: «Наверное, торпеда была акустическая, идущая на шум винтов». В машину спустился командир отделения электриков, мой друг, самый закадычный...

— Володя, — говорю, — давай подключим питание.

И он начал готовить электростанцию.

Запустили двигатель, прогрели его и, когда он набрал обороты...

— Двигатель для освещения?

— Для питания агрегатов и для освещения тоже... Ведь все встало потому, что аварийное освещение шло только от батарей и давало тусклый огонек, а все агрегаты корабля получают напряжение от основного питания... Ну, чтобы спустить катер, нужно запустить лебедки, бомбометательные аппараты тоже получают энергию оттуда же... В машинное спустились командир боевой части-5 Сосницкий, наш механик и трюмный машинист Скоробогатько, одетый в легкий водолазный костюм. Видно, лазил в какой-то отсек. Капитан-лейтенант Сосницкий помог нам подключить питание, и только свет зажегся — механик говорит: «Давайте быстро выравним крен и дифферент». Запустили помпы, перекачали горючее с одного борта на другой, затем вскрыли листы на полу машинного отделения и стали осматривать: нет ли течи... Затем механик приказал задраить люк машинного отделения (это в целях непотопляемости корабля) и подняться наверх.

Когда мы с Володей Коротиным очутились на главной палубе, увидели страшную картину: кормовая часть задрана кверху и превратилась в груду металла...

Наш корабль стоит. И все, что могло стрелять, стреляло: 100-миллиметровые пушки, «эрликоны», пулеметы... Вроде и волнение в море уменьшилось, но видимость неважная... Подводная лодка появлялась то там, то здесь. Правда, перископа мы не видели: трудно было заметить, когда вокруг взрывы и столбы дыма. Мы только слышали, как наблюдатели кричали: «С правого борта... С левого...» — и пушки сразу поворачивали и стреляли.

Я находился на палубе почти раздетый. Как вскочил с койки в тельняшке, в тонких брюках от американской робы и босиком.

Состояние было, конечно, сверхнапряженное, даже не чувствовал холода.

К этому времени с корабля сбросили понтон и спустили катер. В первую очередь погрузили раненых. Катер был на таком расстоянии, что из рупора можно, было услышать команды, держать связь. Понтон с людьми уже отплыл далеко, он то появлялся на волне, то исчезал.

Я говорю; «Володя, у меня партбилет остался в кубрике». И пошел опять вниз, отдраил люк, спустился в кубрик, отпорол, зашитый в форменку, партбилет, переложил в карман тельняшки — обычно ребята нашивали на тельняшке наружные карманы...

— А почему не надеть было форменку... Ведь холод... да и мало ли что?

— Не дошло тогда. Вообще одеться... Задраив люк, так босиком и поднялся. Потом уже, когда мы с Володей пошли по кораблю, может, кому помочь или заменить, он говорит: «Ты хоть надень вот эти» — и показал на валявшиеся на палубе резиновые сапоги. Я надел.

Все время не прекращалась стрельба. Подводная лодка ходила и ходила вокруг, видимо, ждала, когда мы потонем, чтобы вторую торпеду не выпускать, как-никак вещь дорогая... Фашисты выжидали. А может, думали, что сдадимся в плен? Подводной лодке ничего не стоило разделаться с нами. У нас не было хода, и корабль для нее был живой мишенью. Ходовая рубка перекорежена, разбита осколками. Командир корабля, капитан-лейтенант Д. А. Лысов, находился на открытом мостике и давал указания старпому. Они подзывали к борту катер... Сейчас в деталях трудно все вспомнить. Через борт была сброшена сетка... Сетка из спасательных пробковых квадратов, соединенных между собой пеньковыми концами. Она очень большая — 30X30 метров. На ней могли держаться на воде, но тогда было бесполезно использовать сетку по назначению — вода холодная, долго не продержишься, и потому она была приспособлена под штормтрап.

Подводная лодка, которая нас торпедировала, все же всплыла в позиционное положение. И тут оба артиллерийских расчета обрушили на нее огонь. Один снаряд попал в переднюю часть рубки. По-моему, повредили ее сильно, фашистская лодка стала быстро погружаться. Но по обстановке мы понимали, что не одна лодка подкарауливала нас...

Прошло, наверное, часа полтора, слышим команду командира: «Катеру подойти к борту». Катер подошел, и он позвал старшину рулевых... Фамилию его не помню. Командир передал ему свои ордена, китель и какие-то документы. Внешне Дмитрий Алексеевич был очень спокоен, Таким он мне и запомнился, как сейчас вижу.

Потом старпом посмотрел на нас и говорит; «Чего стоите? Давайте на катер». Мы с Володей спустились. Командир по рупору приказал: «Отходите». Мы не успели сделать и несколько гребков, как слышим снова команду... и вот здесь моего друга Коротина сняли. Зачем его вызвали — не знаю. Попросили на корабль старшину радистов и радиста, а к нам в катер спустился старшина мотористов Нефедов. И в это время мы услышали сверху: «Отходите! Торпеда!» И увидели ее след. Выпущена она была с расстояния 3—4 кабельтовых. Командир кричит: «Отходите...» Мы налегли на весла, немного отошли, и... торпеда попала прямо в середину корабля. Взрыв страшной силы. Нас на катере подняло волной. На корабле в цистернах было более ста тонн солярки, и она вышла. Море сразу загорелось. Столб дыма. Мачта, осколки, куски металла перелетели через катер. Мы попали в какую-то мертвую зону, Если бы были ближе, нас разбило взрывной волной, а если дальше — могло накрыть осколками.

Только что был корабль, с которого старший лейтенант Демченко отправил нас в катер, только что командир корабля Лысов, спасая нас, кричал «Отходите!», а командир боевой части 2—3 Наконечный вел огонь; совсем недавно в машинном отделении капитан-лейтенант Сосницкий вместе с нами выравнивал крен корабля — и вдруг ничего этого нет, нет тридцати четырех человек и среди них закадычного друга Володьки...

Как только волна спала, начали грести к месту гибели корабля.

Он погружался на наших глазах. На плаву оставалась еще носовая часть, и по ней кто-то бегал — мы это видели...

И вдруг рядом с нами стала всплывать подводная лодка. Нас отделяло от нее 100—150 метров.

Катером командовал штурман В. А. Дементьев. Он сказал, что, как только фашистская лодка приблизится, сразу же сумку с секретными документами и шифрами опустить на дно. В сумку были положены тяжелые предметы, патроны. Один из матросов держал ее за бортом катера у воды... Мы приготовили автоматы, пистолеты... «В плен не сдаемся, огонь открывать по моей команде», — предупредил штурман. Подводная лодка всплыла, на мостик поднялись гитлеровцы — одного я до сих пор помню, с черной бородой, в кожанке. Он повернулся к тонущему кораблю и сфотографировал, потом сфотографировал нас. Вдруг, как всегда бывает на севере, неожиданно ударил сильный снежный заряд. Мы услышали, как на подводной лодке заработали дизели. Сейчас, думаем, нас раздавит. И в этот момент, когда матрос опустил в воду сумку с документами, сквозь снежный заряд услышали удаляющийся звук дизелей. Лодка уходила прочь. Начали сразу же подгребать к месту гибели. Нос корабля исчез, кругом плавают обломки.

Мы осматриваем буквально каждый плавающий предмет: не человек ли? Ходили уже часа три-четыре. Начало темнеть… Еще несколько часов ходили на этом квадрате, пока совсем не стемнело и не начался шторм.

Рассказав о гибели корабля, Анатолий Федорович помолчал и после паузы начал как бы вторую часть повествования о том, как оставшиеся моряки на катере без двигателя, на веслах долгие дни отвоевывали у холодного Карского моря право на жизнь, чтобы продолжать борьбу.

— Ветер постепенно крепчал, усилилось волнение. Идем под веслами. На катере двадцать шесть моряков, из них восемь раненых, семь человек хорошо одетых, в меховых подстежках, — они стояли на вахте на корабле, так и сошли на катер, остальные одеты плохо, а я, как был в тельняшке, так и остался. У нас четыре весла, гребцы меняются через каждые пятнадцать минут. Старались держать катер по волне, чтобы не перевернуло. Сориентироваться не можем, у штурмана был ручной компас, но он не работал. Солнца нет, звезд тоже. К ночи погода разгулялась, шторм приблизительно баллов восемь. Каждую минуту нас накрывало волной, мучил холод. Кто-то сунул мне командирский прорезиненный реглан. Я надел его поверх тельняшки, но от холода резина стоит колом. Зуб на зуб не попадает. Всю ночь боремся с холодом. По-моему, сбились с курса. Следующий день и ночь то же самое — шторм, а мы идем и идем. На третьи сутки шторм стал утихать, даже выглянуло солнце, и мы, наконец, определились — идем в направлении берегов Таймыра.

А. Ф. Терентьев, старший матрос АМ-120. 1943 год.

Этот день мне запомнился: солнце немножечко нас погрело... Обычно мы согревались друг о друга. На дно катера ложились одни, на них другие, третьи — и так в три-четыре ряда. Потом менялись. Остальные гребли и ведрами вычерпывали воду из- катера. Силы оставляли нас: бессонница, усталость, голод... В аварийном запасе катера оказалось всего три пачки галет, одна банка колбасы — и все, кажется. Мы не знали, сколько нам еще двигаться, и поэтому рацион был очень ограничен: по полгалеты в день на человека, колбасу резали на малюсенькие кусочки и давали только раненым. Но самое главное — берега не было видно. Заставлять себя грести стало трудно. Так проходили ночь, день, снова ночь... В основном мучил холод.

— Анатолий Федорович, вы, наверное, уже не вели счет дням?

— Тогда счета не терял, но сейчас точно не помню... Мне кажется, мы шли пять или шесть суток.

— А где был понтон в это время?

— О понтоне мы ничего не знали. Он ушел еще тогда, когда корабль был на плаву. Едва усадили людей, он сразу отошел и уже виднелся точкой...

Короче говоря, на пятые или шестые сутки вечером я сидел на корме назадсмотрящим, четверо гребли, впередсмотрящий на носу, остальные лежали на дне катера. И вдруг я услышал шум прибоя. Прислушался — вроде не ошибаюсь, но побоялся сказать, думаю, наведешь панику, а может, от этих мучений шум мерещится? Люди ждали землю, как единственное спасение. А вдруг не земля, сколько сил унесло бы это волнение? Состояние некоторых было близко к пределу, особенно раненых. Но чем дальше — шум все яснее и яснее. Я осмелился, решил поделиться с Волковым — он стоял на руле.

— Слушай, — говорю я тихо, — мне кажется — прибой...

А он отвечает:

— Ты знаешь — и мне кажется. Давай зови впередсмотрящего.

Позвали. Он подполз с носа катера. Прислушался. Вроде действительно прибой. Но решили — подождем. Время близилось к рассвету. И вдруг начал просматриваться берег. Тут разбудили штурмана, разбудили остальных. Каждый радовался, как мог...

Но когда рассвело и мы подошли, увидели отвесные скалы. Что за земля? Куда попали? Не знаем. Стали двигаться вдоль берега и искать, куда бы приткнуться. Чуть ближе к берегу — скалы. Мы понятия не имели, что за дно, того гляди пропорешь катер.

— Катер был деревянный?

— Да, с двойным дном и воздушными отсеками, но... Почти целый день шли вдоль берега. Только к вечеру увидели подобие входа в бухту. Повернули — и перед нами открылся совершенно отлогий берег и вдалеке избушки, Пристали к берегу. Кто спрыгнул, кто свалился, ползли по берегу, кричали... Выскочил человек с ружьем, посмотрел на нас и бегом обратно. А мы кричим вовсю. Потом человек выскочил без ружья, подбежал и спрашивает: «Чего же вы так... Ничего не слышно». Видно, голоса у нас не было, это нам казалось, что мы кричим. Вышли люди, помогли добраться раненым до избушек. Согрели быстро воду, накормили нас, напоили — и мы свалились в сон.

Проспал я, как мне сказали потом, трое суток и проснулся один из первых. По-моему, до меня просыпался только лейтенант Дементьев. Вышел, посмотрел вокруг, что за местность. Равнина, небольшие холмы... Оказалось, мы попали на один из островов Пясинского залива у берегов Таймыра, на остров Подкова, к поморам-зверобоям. Здесь мы побыли еще два или три дня. С ранеными и больными было тяжело. Стал вопрос: что делать дальше?

Штурман отобрал шесть человек добровольцев — и мы с одним из зимовщиков решили идти до базы, где есть рация, чтобы дать знать о себе, об оставленных на острове раненых и сообщить, что в море понтон с двадцатью моряками. Наконец-то хорошо я оделся. Пришлось взять одежду у тех, кто остался. Поморы дали паруса и весла...

Казалось, на этом должны были кончиться их мытарства. Но, слушая Анатолия Федоровича, я понимал, что впереди моряков ждали другие сложности. Через сутки плавания им пришлось расстаться с катером — последним, что осталось от АМ-120. К берегу стали надвигаться ледовые поля, и теперь, попрощавшись с катером, отдав ему честь, люди пошли по берегу пустынного Таймыра. И хотя до базы оставалось 50—70 километров, и под ногами была твердая земля, и моряки были одеты, в условиях надвигающейся арктической зимы эти километры надо было удесятерить. Впереди их ждали незамерзшие реки и ручейки, броды.

Прошло еще несколько дней, прежде чем шестерым морякам удалось дойти до базы...

— Это был, — продолжает рассказывать Анатолий Федорович, — большой поселок с двухэтажными деревянными домами, с радиостанцией и метеостанцией. Связались с нашими, и через несколько часов на Подкову подошли катера со сторожевых кораблей с продовольствием, теплой одеждой и забрали раненых и моряков. Мы оставались здесь, на базе, в хороших условиях. Нас распределили по домам. В общем, немного отдышались. Дня через два-три за нами тоже пришел катер с АМ-119, который стоял недалеко в море. На нем и пошли в Диксон, где сразу всех положили в госпиталь.

— А что с понтоном?.. Вы что-нибудь узнали?

— Люди с понтона уже были здесь. Их подогнало к мысу Челюскина, где была батарея Михайлова, вот их и подобрали, но при подходе к земле, у мыса два человека погибло. Видимо, ослабли... Соскользнули. Один — электрик Борис Лытнов. В общем, люди с понтона уже были в госпитале. Вот они-то и добрались за двое суток... А то часто, описывая эти события, нас, с катера, путали с людьми, спасшимися на понтоне...

Я дождался осмотра врача. Ног своих я все еще не чувствовал. Врач посмотрел, говорит, что надо растирать постоянно. Значит, думаю, все в порядке, гангрены нет. Через несколько дней пришли навестить нас ребята с АМ-119, и тогда-то я попросил их принести мне шубу, сапоги и убежал из госпиталя к ним.

Это было уже в начале октября. Корабли конвоя шли в устье Енисея. Там надо было собрать транспортные суда и ледоколы, осуществить проводку до Архангельска.

— Подводные лодки немцев могли заходить в устье реки?

— Проникали... Конечно, чувство шока еще не прошло у меня, да и состояние было неважное: от недоедания и недосыпания, от холода и напряжения... Тело покрылось нарывами... Представьте, при росте 184 сантиметра я весил... 48 килограммов.

Слушая рассказ о нечеловеческих испытаниях, выпавших на долю экипажа АМ-120, на долю Анатолия Федоровича, я спросил, что заставило его, еще не оправившегося человека, удрать из госпиталя?

Анатолий Федорович ответил коротко:

— Война... Не мог я оставаться и зимовать на Диксоне...

Я до перехода в Архангельск не видел боя с открытой палубы. А тут во время боевой тревоги попросил разрешения механика подняться наверх — я в это время дублировал моториста. Вижу: корабль идет на предельной скорости зигзагами... Кормовые, бортовые аппараты бросают глубинные бомбы. Корабль накрывает большие квадраты моря минами. Подбрасываемый силой взрывов собственных бомб, АМ-119 выскакивает на гребень огромного вала, маневрируя, не задерживается на одном и том же курсе. Корпус, палуба содрогаются от палящих стомиллиметровых пушек, они ни на минуту не прекращают огонь... АМ-119 шел в первом кольце. Основная цель конвоя — отвлечь, отогнать подводную лодку, обеспечить безопасность транспорта. Если бы мы увидели торпеду, нацеленную на транспорт, то подставили бы свой борт, как сделал это «Бриллиант», чтобы спасти конвоируемое судно. Все время шли с боями, отбивались от подлодок, а в один из дней отразили двенадцать нападений на конвой. В Архангельск пришли в дни ноябрьских праздников. К этому времени освобождение Заполярья было закончено, и в декабре 1944 года я получил назначение в штаб нашей бригады тральщиков.

— Как вы на Северном флоте чувствовали приближение конца войны?

— Хотя гитлеровцы были выбиты по всей линии фронта за пределы государственной границы, война на водных коммуникациях Севера стала ожесточенней; фашисты перебросили сюда почти все лодки, они находились непосредственно у Кольского залива, затем и дальше — к востоку от Баренцева моря. Это было вызвано тем, что многие базы немецких подводных лодок в Европе были захвачены. Мы должны были по-прежнему обеспечивать безопасность своих и союзных караванов.

Соотношение сил на Севере давно изменилось в нашу пользу... Конвой состоял из нескольких колец охранения. Обычно в первом кольце, непосредственно рядом с транспортами, шли наши «амики», дальше в охране находились корабли помощнее: эсминцы, крейсера...

После гибели АМ-120 Анатолий Федорович до конца войны служил на кораблях конвоя. Но 9 мая не для всех моряков Северного флота война окончилась. После капитуляции гитлеровской Германии транспортным караванам еще некоторое время не разрешалось следовать без охраны — пока все фашистские лодки, оставшиеся в северных морях, не сдались...

Анатолий Федорович встал, расправил плечи, словно сбросив груз воспоминаний, как человек, которому еще раз пришлось пережить события тех дней войны в деталях и подробностях, и сказал:

— На этом война кончилась.

Глядя на Анатолия Федоровича, большого и красивого человека, которому в те дни было двадцать три года, я не мог не задать еще один вопрос:

— Как сложилась ваша жизнь после войны?

Он ответил не сразу. После долгого молчания, как бы вспоминая все послевоенные годы, он вдруг ответил просто и коротко:

— Работал, учился, снова работал... и сейчас работаю начальником конструкторского бюро.

Н. Сафиев

Рубрика: Год 1941—1945
Просмотров: 5362