В серболовском лесу

01 мая 1975 года, 00:00

Иван Виноградов (крайний справа) среди партизан.

Под утро, в самое глухое время, в непроглядную предутреннюю темень, нас разбудили громкие винтовочные выстрелы и резкий крик часового. Стреляли совсем близко, видимо, на посту.

— Тревога! — закричал Вася Толчишкин и, быстро поднявшись с нар, схватился за автомат.

Нащупав в углу оружие, мы все — работники партизанской типографии, один за другим выскочили на улицу. В темноте ночи ощущалось беспокойное движение. Люди хватали винтовки и, на ходу натягивая на плечи ватники и набивая патронами карманы, бежали к бригадной землянке. Возле нее уже стояли поднятые по тревоге полковой комиссар Алексей Асмолов, начальник политотдела Александр Майоров и особист Николай Иванов.

Вскоре стрельба стихла, но весь лагерь был уже на ногах.

— Кто стрелял? — обращаясь к собравшимся, спросил Асмолов.

— Неизвестно, товарищ полковой комиссар! Видимо, часовой.

Никто ничего не знал толком.

Нас окружал лес — темный, безмолвный, настороженный...

Асмолов не успел еще отдать приказания, как, громко шлепая по снегу сапогами, подбежал подчасок.

— Это мы стреляли! Немцы у лагеря! — скороговоркой выпалил он.

— Как немцы? — переспросил Асмолов.

— Стояли мы на посту, — рассказывал подчасок. — Слышим — кто-то идет. Разговаривают. Прислушались — немцы! Мы открыли огонь. Они тоже. Больше ничего не знаю.

Где же они? Сколько их? Может быть, они уже оцепили весь лагерь? Может быть, стоят рядом, за деревьями, слушают наш разговор...

Наш лагерь всегда считался самым безопасным местом в партизанском крае. И вдруг — враг у самых землянок.

«А что, если с обозом неладно? — мелькнула беспокойная мысль. — Перехватили обоз, узнали о месте расположения лагеря и пришли...»

— Ответный визит: партизаны к немцам пошли, а они — к нам, — вставил Толчишкин.

Отпустив часового и приказав вести неослабное наблюдение, Асмолов распорядился: усилить посты. Все, кто находился в эту ночь в лагере, — работники политотдела, прибывшие из отрядов связные, радисты, минеры и другие партизаны — были разбиты на четыре группы. Все они получили задание: немедленно отправиться по разным направлениям на поиски врага.

Группа, в которую попал я, состояла из одиннадцати человек. Тут оказались инструктор политотдела Дмитрий Дербин, печатник Толчишкин, наборщик Вася Скипидаров, художник Лука Барбаш. Старшим группы Асмолов назначил Евмина, инструктора партизанского отдела фронта, прилетевшего в край вместе с ним. Нам было приказано двигаться по «главному направлению», туда, где произошла стычка.

Мы бесшумно снялись с места и тронулись в путь. В лесу было еще темно. Беспрестанно оглядываясь и держа оружие наготове, мы осторожно прошли мимо поста. Вышли на укатанную санными полозьями дорогу, которая вела к деревне Беседки.

— Значит, не здесь, — покачал головой Дербин. — Не могли немцы так далеко уйти. Наверно, подались в другую сторону.

— Не повезло, братцы, — недовольно пробурчал Толчишкин. — Неудачное направление выбрали...

Стали просматриваться холмы, покрытые лесом. «А может быть, немцы заняли эти высотки и теперь наблюдают оттуда за нашим движением?» — подумал я.

Внезапно впереди послышался нарастающий топот копыт. Кто-то быстро гнал лошадь. Мы свернули с пути, встали за деревьями затаив дыхание. Было решено не стрелять. Во что бы то ни стало задержать ездока.

Лишь только мчавшаяся на всем скаку лошадь поравнялась с нами, двое партизан схватили ее под уздцы. Но сидевший в санях человек продолжал нещадно хлестать ее, пытаясь прорваться в лагерь.

— Вася! Орлов! — закричал кто-то, узнав в седоке нашего юного связного. — Куда ты?

— Ишь, ухарь нашелся. Гонит— и ни в зуб ногой, — с укоризной сказал Толчишкин.

Обрадованный Вася соскочил с саней, бросился к нам:

— Я из Беседок еду... Там наш обоз с боеприпасами застрял. Ему надо было двигаться в лагерь, а колхозники говорят, что где-то промеж Беседок и лагерем — немцы. Вот меня и послали; гони, говорят, что есть силы: если фашисты будут стрелять, на бегу не попадут. Прорвешься.

— Ну и как? — насторожились мы. — Встретил фрицев?

— Нет. Только вы и попались. А сначала я вас за немцев принял.

Редел черный лесной сумрак. Постепенно он перекрашивался сначала в синий, а потом в голубоватый цвет. Ночь таяла. Нарождалось утро. Спокойный мартовский рассвет медленно проникал в густую чащу. Мы посоветовали Васе ехать в лагерь, а сами пошли вперед по дороге. Настороженность у нас заметно упала. Позади уже два километра, а никакого результата. Некоторые поругивали часового:

— Задремал, наверно. Приснились фрицы, и давай в воздух палить.

— А может, ворона с куста слетела и гаркнула по-немецки?

Мы шли быстро, поглядывая то на деревья, окаймлявшие дорогу, то на посветлевшее небо. Уже никто не держал оружие наизготовку. Винтовки покоились за спинами.

От дороги отделились свежие следы. Кто-то в сапогах прошел здесь совсем недавно и свернул в лес.

— Хальт!— неожиданно и очень близко от нас раздался из леса окрик. — Вэр зинд зи? 1

1 Стой! Кто вы?

Мы беспорядочно попадали на дорогу, замерли. Вот тебе и раз! Наскочили.

Несколько секунд длилась томительная тишина. Евмин приказал двоим партизанам, одетым в маскировочные халаты, проползти в лес и установить «расположение и численность врага».

Прокладывая руками и ногами себе дорогу, зарываясь в глубокий снег и лишь изредка подымая голову, двое молодых парней поползли туда, откуда только что раздался окрик. Не успели парни продвинуться и на десять шагов, как из-за деревьев взвигнула пуля, потом другая, третья. Фашисты открыли огонь. Мы ответили им тем же. В морозном воздухе резко затрещали выстрелы. Разведчики в маскировочных халатах торопливо отползали назад. Одному из них пуля задела плечо.

— Там немцы, на снегу лежат, за деревьями, — донесли они.

— Сколько?

— А черт их знает. Двоих видели.

Мы оказались в невыгодном положении: фашисты — в лесу, мы — на открытой дороге.

Перестрелка продолжалась.

Над нашими головами то и дело посвистывали пули. Хорошо, что накатанная зимняя дорога напоминала желоб. Мы вдавливались в это ложе, не смея даже на вершок поднять голову. Стреляли наугад, не видя противника.

Чтобы вызвать фашистов на открытую дорогу, мы отползли назад. Поднялись, укрылись за деревьями и стали ждать. На дороге никто не показывался. Пришлось возвращаться обратно, на свои невыгодные позиции. Не успели мы приблизиться к злополучному месту, как поток пуль с посвистом пронесся над нами. Теперь мы ползли уже под плотным огнем. Фашисты стреляли из пулемета, прижимая нас к земле. Мы тоже усилили огонь.

Со стороны лагеря показалась подвода с двумя партизанами. Они остановились в трехстах метрах от нас. Бойцы стащили с саней миномет и установили его у ствола сосны. Щелчок — и над нашими головами прошуршала мина. Она плюхнулась в рыхлый снег и не взорвалась. Мина упала так близко от нас, что второй выстрел мы ждали уже с большим опасением.

Меня окрикнул Евмин:

— Беги к ним! Скажи правильные координаты. А то своих побьют.

— А ну, Васильич, включай пятую скорость! — бросил мне вдогонку Толчишкин.

Ползти было тяжело, утомительно. Я вскочил на ноги и побежал, петляя то вправо, то влево. Когда сбоку, совсем рядом раздавался громкий выстрел, я инстинктивно падал в снег, будто за что-то зацепившись.

— Не бойся той пули, которую слышишь. Это уже не твоя! — крикнул мне Евмин. — Она давно пролетела мимо.

Поделив группу надвое, наш командир приказал пяти бойцам ползти вдоль дороги. Мы ждали, пока наши товарищи зайдут с тыла. А когда услышали их дружное «ура!», пригибаясь, бросились в лес.

— Хэнде хох, фрицы! — закричал, вырвавшись вперед и стреляя не ходу, Толчишкин. — Сдавайтесь!

Нашим глазам предстала странная картина: за деревьями лежало всего лишь четыре фашиста. Стволы сосен, за которыми они укрывались, были изрешечены пулями, ложи автоматов расщеплены. Авиационный пулемет вдавлен в снег. Трое оказались убитыми, а четвертый успел еще выстрелить из автомата, но его тут же сразила партизанская пуля.

Фашисты оказались летчиками. Это был экипаж транспортного самолета, подбитого партизанами и упавшего на лесной опушке. Захватив полевые сумки и планшеты немцев, мы отправились в обратный путь. Разговаривать никому не хотелось. Сказывалась усталость. Да и операция, в сущности, была пустяковой.

Иван Виноградов

В серболовском лесу

Ночь перед песней

Как-то собственному корреспонденту «Правды» звонят из Москвы во Псков и спрашивают: — Скажите, это вы Иван Васильевич Виноградов?

— Я.

— Вы написали в сорок первом году знаменитую партизанскую песню «Скорей умрем, чем встанем на колени»?

— Я написал.

— Так, значит, вы живы?

— Раз я с вами разговариваю, значит, жив.

— А мы ведь вас похоронили. Вы уж извините нас...

— Да я слышал, — смеется в трубку Иван Васильевич.

Этот случай произошел несколько лет назад, когда в журнале «Партийная жизнь» был опубликован очерк; в нем говорилось о том, как в Прибалтике чтут память русского партизана Ивана Виноградова, который написал песню и погиб с ее словами на устах в бою с фашистами. Автор очерка не знал, что имеет дело с легендой. А многие из друзей Ивана Васильевича Виноградова не всегда знают, что этот вежливый голубоглазый человек с добрым внимательным лицом — личность с незаурядной судьбой.

Как и у всякой другой, у этой легенды есть повод, и повод не один. За два с половиной года в партизанских отрядах Иван Виноградов сотни раз участвовал в боях и не раз мог погибнуть. Может быть, легенда оттолкнулась от того случая осени 1941 года, когда небольшой отряд славковичских партизан под командованием Леонида Васильевича Цинченко попал под огонь карателей у деревни Гусино. Может, речь идет о тяжких днях лета 1942 года, когда 216-я стрелковая дивизия фашистов была снята с фронта и брошена под Дедовичи на освобожденный район.

Случилось это после того, как в марте через фронт прошел из Дедовичей в осажденный Ленинград большой обоз с хлебом, собранным для голодающего населения города колхозниками партизанского края. Об этом рейде сообщили все центральные газеты страны и некоторые газеты наших союзников. Большое письмо в ЦК ВКП(б) написали тогда бойцы и крестьяне Псковщины, под ним поставлено было более трех с половиной тысяч подписей, их везли вместе с хлебом в тринадцати школьных тетрадках. Молодой боец, редактор партизанской газеты Ваня Виноградов, говорил в этом письме от имени жителей партизанского края: «Фашисты хотели сломить наш дух, нашу волю, они забыли, что имеют дело с русским народом, который никогда не стоял и не будет стоять на коленях».

Много пришлось поработать поэту-партизану и винтовкой и пером. Первые месяцы — июль, август — месяцы страшные, когда двадцать восемь плохо вооруженных партизан начинали борьбу с врагом, писать газету приходилось от руки. Но газета выходила регулярно. И как он был нужен, этот рукописный боевой листок, людям, внезапно отрезанным от своих. Листок выходил со сводками Совинформбюро, сводками далеко не утешительными, с призывами к борьбе, со стихами партизанского поэта Вани Виноградова.

Время было чудовищно трудное, и теперь, со стороны, Виноградову порою самому не верится, что многое из того, что он видел, было на самом деле и что все это он перенес. На долгих осенних ночевках, в глубоких чащах, под моросящими изнурительными дождями, потом под глухими снегопадами партизаны вспоминали песни. Чаще других пели «Дан приказ ему на запад», только известную строчку заменяли так: «Уходили партизаны на великую войну». Любили «Ревела буря, дождь шумел...», с ней голоса наполнялись яростной мощью, и людям казалось, будто сами они пришли из глубокой древности, непобедимые и несгибаемые, поднялись во весь рост. В один из таких вечеров командир Цинченко как-то сказал:

— Послушай, Ванюшка, ты до войны стихи писал, печатал их. И теперь пишешь. Ведь сам чувствуешь,, как нам была бы сейчас кстати своя партизанская песня. Попробуй, парень.

Ваня что-то тогда коротко ответил командиру, пообещал. Но не знал Цинченко, что сам Ванюшка думает об этом не первый день и робеет перед замыслом, но чувствует, что песня где-то рядом и вот-вот ляжет на сердце.

В ту пору морозного лихого декабря, декабря смертей и стойкости, гражданского мужества и преданности Родине, у молодого поэта все было еще впереди. Впереди были кровавые бои с карателями летом 1942 года, когда придется оставить лес и землянки партизанской типографии, печатный станок спрятать в болоте, а газету выпускать, накатывая текст вручную. Впереди горестный митинг и выступление со стихами на могиле комбрига Николая Васильева, Героя Советского Союза. Впереди прорыв блокады, вступление партизанских бригад в город Ленина и чтение стихов на митинге за Нарвской заставой. Иван Виноградов еще не знает, что он будет в партизанских газетах выступать под псевдонимом Деда Романа, старого партизана, и враги сочтут этого Деда существующей личностью и назначат предателю за выдачу его денежное и земельное вознаграждение. И, наконец, впереди тот день, когда в Риге на стенде Музея революции Иван Васильевич Виноградов, уже собственный корреспондент «Правды», увидит вещи разведчицы Лиды Самуйловой. Схваченная в 1943 году, она погибла после пыток, а в одежде Лиды найден листок с переписанным от руки текстом песни Ивана Виноградова. Вещи и листок передала музею мать Лиды.

Редактор партизанской газеты Ваня Виноградов еще и не подозревал о пути, которым пойдет его песня. Наступит осень 1942 года, трудная осень, когда каратели обрушат на партизанский край свой четвертый и самый тяжелый удар. Отряд латышских партизан после выполнения боевого задания будет пробираться к линии фронта на переформирование. Латышским партизанам придется идти разрушенными и выжженными деревнями, вокруг ни души. И вот на небольшой лесной поляне партизаны увидят костер, а у костра лежащего вниз лицом человека в телогрейке. Осторожно партизаны подойдут к костру, над которым варится в большой консервной банке картошка, а человек вроде спит. Человек не спал, он был застрелен. А в кармане его телогрейки будет найдена школьная тетрадь, свернутая в трубку, и в ней переписанный от руки текст партизанской песни-клятвы. Может быть, отсюда и пойдет легенда о поэте, написавшем песню и вместе с ней погибшем.

Здесь похоронят павшего и пойдут дальше трудными тропами партизанской осени. В дачном поселке под Москвой на переформировании песня Ивана Виноградова станет популярной, и многие перепишут ее себе в тетради или в блокноты.

Ее будут петь все партизаны от Ленинграда до Белоруссии и Прибалтики.

Но сейчас песни пока нет, еще только приближается день, когда командир отряда Цинченко предложит пареньку написать песню для бойцов отряда. Это было после получения радиограммы от начальника штаба Северо-Западного фронта Ватутина с приказом выступить на город Холм, чтобы вместе с частями Красной Армии участвовать в наступлении. Это было серьезное задание, и к нему отряд уже был готов. Стоял тогда отряд за Дедовичем в дремучем Серболовском лесу. Ночью отряд готовился к операции. А Ваня Виноградов вдруг почувствовал, что у него стесняется дыхание, а сердце бьется так, что казалось, его слышно по всему лесу. И появились пока только первые строчки:

Скорей умрем, чем встанем на колени,

Но победим скорее, чем умрем.

Он ходил в волнении по закованному стужей лесу и ничего не замечал вокруг, ходил и проваливался в сугробы, натыкался на сучья, поцарапал щеку и полные валенки набил снегу. В штабной землянке горел огонек, там обсуждали приказ и разрабатывали операцию. Огонек в спокойном лесу вдруг показался на мгновение таким безмятежным и домашним, уютным...

До сих пор Иван Васильевич не помнит, написал ли он песню прямо в лесу или в землянке. Помнит только, что в ротной землянке с двумя ярусами нар он читал песню бойцам. И кто-то тут же запел песню, подобрав к ней мелодию «Марша танкистов». Эту мелодию поэт и имел в виду.

Перед рассветом, когда отряд бесшумно двинется из леса в сторону холма и вытянется по скованной морозом равнине, по перелескам и борам, на сердце у Виноградова уже будет легко. Ему будет казаться, что уже ничего на свете не страшно, что все уже позади, что главное сделано...

Скорей умрем, чем встанем на колени,

Но победим скорее, чем умрем.

Ночь еще лежала на лесистой равнине древних русских земель, но рассвет, холодный и резкий, уже чувствовался.

Юрий Куранов

Рубрика: Год 1941—1945
Просмотров: 6053