Чет и нечет — свет и тень

01 января 2005 года, 00:00

Их всегда как бы два, Невских проспекта: летний и зимний, дневной и ночной. Невский в июне, когда в полночь «светла Адмиралтейская игла» и свежий воздух мерцает как тихая прозрачная вода, — и Невский в декабре, когда ветер с Финского залива заставляет фонари расплываться в радужные ожерелья на черном холсте долгой ночи и нет сил вытащить из рукавицы руку, чтобы смахнуть набежавшую на холоде слезу. Скажете, все улицы таковы? Ну уж нет. Это разные миры.

Нельзя и шагу ступить по Невскому проспекту, чтобы он не обернулся своей противоположностью. Либо это — «дорога к храму», если двигаться от Зимнего дворца к Московскому вокзалу и далее к Александро-Невской Лавре. Либо, если пойти вспять, от гостиницы «Октябрьская», где некогда проживали террористы-бомбометатели, к Зимнему же дворцу, получится «кровавый путь революции». Именно по этому маршруту прокатилась волна восставших в октябре 1917-го. И не важно, что она выглядела совсем не так, как показал в своем знаменитом кино Эйзенштейн, а в реальности никакого штурма не было. На этой безумной главной улице Петербурга все нереальное реально, все реальное нереально, смотря куда идти, как развернуться, «куда начать чувствовать».

На одной стороне — нечетной, теневой, — широко простирается ковчег Гостиного Двора. «Впечатан» в нее неожиданный и удивительный на этой широте Казанский собор. Растопырила антенны, вслушиваясь в мертвый эфир, Думская башня. Желтеет за статуей Екатерины, «приютившей» на постаменте всех своих славных соратников, Александринский театр. Он, в свою очередь, пускает под крыло Публичную библиотеку. Эта сторона — «государственная». Дворцы широкой поступью шагают от Адмиралтейства к бывшей новгородской (ныне московской) дороге. История петровской России выстроилась в мощной полосе построек, которая вдруг обрывается около углового ломбарда на Лиговском. Далее, за Московским вокзалом, — уже другой Петербург.

По «государственной» стороне народ ходить никогда не любил. Только в годы блокады это негласное недоверие было нарушено — и то не по воле горожан, а по воле немцев. Их снаряды ложились чаще у противоположного поребрика. С дома № 14 до сих пор не снята теперь уже мемориальная табличка: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».

С тех пор как опасность миновала, все вновь гуляют по «этой» стороне — четной, солнечной. Здесь дышится легче и веселее. Бойкая питерская толпа кажется издалека бесконечным вьющимся организмом, отраженным в магазинных витринах. Как и век назад, прохожих соблазняют броскими вывесками лавки, кинотеатры и, главное, кофейни Невского проспекта, которые составляют целую галерею. В прихотливой гармонии чередуются заведения и для ценителей изящества (например, кофейня Абрикосова, где сохранились интерьеры 1906 года, стилизованные под китайские), и чистенькие недорогие места для студенческой молодежи, вроде «Идеальной чашки» или чайной «Чайной ложки», зазывающей выпить «чая из чайника». Для любителей более острых ощущений есть «Jili-bili», то есть всего лишь «Жили-были». Или «СССР», где на стене катают «Служебный роман» Эльдара Рязанова. И, конечно, есть культовые (или уже потерявшие культовый статус?) кафе — такие как «Норд», он же «Север» (переименован во время борьбы с космополитизмом). Сейчас на вывеске — оба слова рядом. Более того, во втором зале заведения культурный слой раскопан еще глубже — там теперь, как и прежде, «Лавка А.Ф. Смирдина». Будь еще живы те, кто помнит ее «оригинал», они бы и не узнали знаменитого книготоргового центра — разве что по большой копии известной гравюры «Новоселье», где весь цвет русской литературы чинно сидит за длинным столом под книжными шкафами, а очкастый князь Вяземский, вскочив, что-то горячо рассказывает. В остальном — ничего похожего. Шкафы-новоделы забиты унылыми стопками питерского журнала «Постскриптум» — по десять третьих номеров за один и тот же год. Блистает золотыми корешками энциклопедия Брокгауза и Ефрона — опять же почему-то одни только первые тома (вспоминается анекдот: Николай I решил пронумеровать все мелочные лавки Петербурга и даже нарисовал образцовую вывеску. Через несколько дней Невский пестрел совершенно одинаковыми вывесками, все под № 1). С таким ассортиментом, без единой книги Пушкина, Смирдин наторговал бы немного. Венские стулья, сердито свитые из железного профиля, дружно декламируют Бродского: «Даже стулья плетеные держатся здесь на болтах и на гайках».

Пушкину не повезло и в той кофейне «Вольфа и Беранже», где, прежде чем отправиться на Черную речку, он выпил какого-то напитка — секундант Данзас через полвека уже не мог вспомнить, какого. При недавней реконструкции тротуара рабочие выкопали две гранитные ступени, скрытые дотоле под вековым слоем. Теперь они, как две плоские раки, лежат в плексигласовом коробе с соответствующей надписью прямо у входа в «Литературное кафе» (д. № 18), а для полноты ощущения посетителя пугает коричнево-зеленое кудрявое чучело в бакенбардах, выглядывающее из окна над плитами.

Казанский соборВпрочем, официозный «литературный культ», насаждаемый таким образом, не мешает исконной питерской приверженности чтению. По моим наблюдениям, во всяком случае. «Пролетая» одним махом от площади Восстания до Дворцовой, один лишь раз спустившись по дороге в подземный переход под Литейным проспектом, не замечая ни расстояния, ни преград, замечаешь, однако: за окнами всех этих кофеен с самого утра сидит над книжками симпатичная молодежь. Где еще читают так, как в Питере, где еще столько книжных магазинов на километр? Где еще они работают до полуночи в воскресенье (в Москве примерно так же работает только «Москва» на Тверской)? Литературная страна, петербургская Россия, где даже Владимир Ульянов называл себя «литератором», — сообщаю всем, жива. И ее «тени» на солнечной стороне Невского создают причудливую толчею. Роскошный фронтон дома Юсуповых, где сейчас Дом актера (д. № 84—86), был возведен откупщиком-греком Бенардаки, с которого Гоголь писал образ Костанжогло из второго тома «Мертвых душ». В 60-м номере Вяземскому явился собственный двойник, пишущий в его кабинете его же пером, — образ, предвещающий «Двойника» Достоевского, тоже невского разлива. В 54-м, в Демидовской гостинице, певице Полине Виардо представили «русского помещика, славного охотника, интересного собеседника и плохого поэта» Ивана Тургенева. В здании Пассажа, напротив Гостиного Двора, снимал квартиру Жорж Дантес. А в доме на углу с каналом Грибоедова, где сейчас вестибюль метро «Невский проспект», проходили веселые балы четы Энгельгардтов, на которые съезжался весь Петербург, включая (инкогнито) членов царской семьи, и куда Лермонтов поместил действие своего «Маскарада».

Словно вырвавшись на свободу, здесь демократично расцвели все те атрибуты «гражданского общества», которым было бы не по себе во дворцах и резиденциях теневой стороны: типографии, салоны, редакции. Даже церкви, возведенные раньше кафедрального Казанского, кажутся более естественными здесь, мирно стоя рядом: голландская, армянская, католическая Святой Екатерины… Александр Дюма восторгался веротерпимостью, которая царит на Невском проспекте: друзья, попрощавшись, расходятся на службу каждый в свой храм, а отстояв ее, встречаются вновь. Скажем, в «Доминике», который и сам расположился в здании лютеранской церкви. Между прочим, это было первое кафе (а не трактир) в России. Дом Екатерининской церкви дал сейчас приют трактиру нового типа — заходите в избу-читальню нового столетия, интернет-кафе «Quo Vadis?», с мониторами, бутербродами и фотографиями новых кумиров на стене: бородатым Псоем Короленко, похожим на обезумевшего Льва Толстого, и задумчивым Б. Акуниным верхом на мотоцикле. Адрес: Невский, 24, — известен всему городу Санкт-Петербургу, который, в свою очередь, известен своей высокой компьютерной грамотностью.

Вступление в проспект

Между прочим, в 1834 году, когда на проспекте впервые появилась возрастающая нумерация домов, она была обратной: «имперская» сторона оказалась четной, «прогулочная» — наоборот. А 12 лет спустя, без малейшего объяснения причин, власти передумали. Не пришло ли им в голову увековечить под первым, то есть нечетным, номером память о Зимнем дворце, разобранном при Екатерине II?

Нет, не о том, конечно, который ныне замыкает Дворцовую площадь и помещает в себе Эрмитаж. А о том, который еще Растрелли воздвиг для императрицы Елизаветы, — огромном, еще деревянном. На этом месте располагается целая череда зданий, открывающих теневую половину Невского. Центр бывшей дворцовой перспективы приходился на современный дом кинотеатра «Баррикада» (№ 15), который с самого 1923 года, несмотря на крайне изменчивый репертуар, пользуется неизменным успехом у взрослых и детей.

До кинозала нужно подниматься извилистой лестницей, мимо входа в коммунальную квартиру. Над верхним звонком общего подъезда новое поколение иронически начертало непонятное старому: «Симпсоны». Малочисленная публика состоит в основном из девочек-школьниц. В крайнем случае, студенток. Когда вечереет, они появляются на Невском — непременно по двое, по трое, сцепившись в милые связки под руку. Летят по поребрику так, как летают северянки, — придерживая у горла лацканы пальтеца, подобравшись и быстренько, со сдержанной самоуверенностью. Возле «Баррикады» некоторых из них ждут молодые, молчащие, симпатичные мужские лица. Они здесь живут, и им, конечно, дикими показались бы все эти лирические ощущения пришлеца.

Сегодня дают картину под названием «Чужой против Хищника: Кто бы ни победил — человечество проиграет». «Паны бьются, у холопов чубы трещат» — автоматически перевел я и зашагал по проспекту в обратном направлении. К Гостиному Двору, к Московскому вокзалу. Мимо дорожных указателей — белых стрелок на синем фоне, всегда указывающих «только прямо». Мимо пустых крюков на фонарях, к которым до реставрации 2003 года крепились рекламные растяжки (сейчас их нет на Невском). Мимо мрачной стеклянной будки у пересечения с Малой Морской, где пожилая сотрудница службы общественного транспорта шевелит губами, прочитывая номера троллейбусов.

Здесь проспект становится шире, вырываясь из теснины петровских времен на простор екатерининских — пышный Строгановский дворец (дом №17) салютует эпохе при входе. Его первый хозяин, владевший к тому же половиной Сибири, был человеком беспечным и эгоистичным («Все хлопочет, чтоб разориться, но никак не может», — шутила Екатерина II), но для Невского он сделал так много, что его именем мог бы называться весь этот участок между Мойкой и Фонтанкой. Граф Строганов вложил собственные деньги в строительство Публичной библиотеки, Казанского собора и нескольких церквей, которые до наших дней не дожили, но главное — он вырастил Воронихина.

Крепостной, не ждавший от жизни ничего особенного, вдруг получил деньги на учебу за границей, а вернулся первым русским архитектором мировой величины. Вчерашний раб выиграл конкурс на проект Казанского собора и 10 лет руководил его строительством. Он вникал во все детали. Сам проектировал баржи, на которых из-под Выборга привозились гранитные глыбы. Все это время казна честно вносила половину платы за его квартиру, снятую тут же, на Невском. Впрочем, Воронихин редко в ней бывал. Скорее, жил на стройке… Православный император Павел хотел успеть при жизни протянуть руку примирения католическому Риму, но так и не успел.

Казанский был закончен после его смерти, только в 1811 году, и годом спустя очень «кстати» стал храмом победы над Наполеоном. Здесь похоронен и сам победитель — Кутузов, причем вместе со своим сердцем. Неправду говорят иностранцы — Кутузов не оставил его в Силезии. Бутафорская могила, выкопанная там, — ошибка или блеф. В 1933 году ОГПУ вскрыло склеп Казанского собора и составило акт о том, что в головах гроба имеется серебряная банка с забальзамированным сердцем. Не зря бронзовый фельдмаршал целится теперь со своего постамента точно в стеклянный шар «Зингера» через дорогу, словно гневаясь на немцев за подлог.

Иллюзия Невского

Более чем логично, что памятники и Кутузову, и его товарищу по оружию Михаилу Барклаюде-Толли стоят на нечетной стороне Невского проспекта. На солнечной, среди толпы беспечной, они были бы немыслимы.

Все, что попадает в сферу интересов державы, выходит за рамки частного— все перетягивается «в тень». Жуковский поселился в Аничковом дворце, когда стал воспитателем наследника престола. Крылов и Гнедич, служившие в Публичной библиотеке, обитали в ее флигеле и переходили Невский, только чтобы наведаться к Смирдину (дом № 22). Григорий Данилевский, проживший 26 лет в 71-м доме, где сейчас вестибюль станции метро «Маяковская», написал здесь лучшие исторические романы, но ведь и «Княжна Тараканова», и «Сожженная Москва» — это и есть полотна русской государственности. Символика доходит до смешного: знаменитый Моисей Наппельбаум имел студию в доме № 72, где фотографировал Есенина и других знаменитостей. Но когда он был негласно признан лучшим фотохудожником советской власти, его выставки были перенесены через проспект. Далее: почти все кинотеатры на Невском — и «Паризиана», и «Аврора», и «Колизей» — стоят на солнечной стороне. Но официальная премьера «Чапаева», например, состоялась напротив, в «Титане»…

После Октябрьской революции, инстинктивно чувствуя, что теневая часть ближе к власти и почету, многие мастера искусств старались сюда перебраться. Достаточно вспомнить жилой Дом Искусств («ДИСК»), основанный Горьким в 1919-м на месте того же старого Зимнего и нынешней «Баррикады». Там Грин написал такую политически не ангажированную вещь, как «Алые паруса», там встречали Герберта Уэллса, приехавшего изучать социалистический строй. И так далее. Но все же следовало лучше помнить уроки истории. Нечетная сторона губительна для художника. Стоит ему попасть на нее — в тот же Аничков дворец (дом № 39), дни его сочтены. Николай I вызвал сюда Пушкина за три месяца до роковой дуэли. Лермонтов был здесь в церкви в 1839-м — ему тоже оставалось немного. Тот же Достоевский — за полтора месяца до смерти.

Теперь в Аничковом — Дом творчества юных, который используется не по назначению. К железной решетке, выходящей на Невский, привязан почерневший в лице Брюс Уиллис. Широким жестом он приглашает навестить других восковых персонажей: Романовых, Путина, Гарри Поттера — выставка очень по-невски называется «Талант и власть». Но ее что-то мало посещают: прокурив у ограды минут тридцать и поговорив со смотрительницей о ценах на аренду помещения (она оказалась очень высокой), я не заметил ни одного входящего или выходящего. Хотя была суббота, и людской поток на той стороне улицы выглядел вполне по-выходному. На моей же, как обычно, кипела работа: мимо проследовала колонна хмурых людей в синих робах и с надписью «Возрождение» на спинах. По трое, по четверо они несли какие-то тяжеленные куски гранита, назначением которых я заинтересовался и проследовал за рабочими вниз по проспекту. Их путь лежал, как оказалось, к гордости современных властей Петербурга, — гостинице «Рэдиссон-САС» (дом № 49) .

«Куски» оказались последними плитами нового тротуара. Именно последними — это подтвердил в белом чаду, исходившему от алмазной пилы, краснолицый бородатый прораб со стопкой чертежей в руках. «Двести тридцать шесть миллионов рублей», — значительно покивал он головой. «И это только за часть от Фонтанки до Восстания. Зато вечный». Завтра стройплощадка будет снята, и отсюда до самой площади Восстания можно будет беспрепятственно дойти по бордюру, стараясь, как в детстве, не наступать на сочленения блоков. Конечно, придется все время смотреть вниз, на широкие желоба, по которым выезжают из дворов-колодцев автомобили, на почти античные по виду чаши для стока воды… Тогда покажется, что проспект выдолблен прямо в скале, и никакие пленные шведы не устилали его смолеными днищами барж. Не вбивали в ниши тысячи свай, не насыпали тонны песку. Все произошло «само собой». Но, между прочим, мостовая под моими ногами — из того же выборгского гранита, что и Казанский собор. С 2003-го, юбилейного года, им застелен весь проспект, до самого Московского вокзала — и обратно.

Дорога обратно, в свете уже давно зажженных фонарей, привела меня к новому адресу питерского Дома книги, 62, куда он переселился на время ремонта Дома Зингера (№ 28). В отделе краеведения книги громоздятся кучами, и людей много, не успеваешь уворачиваться со своим рюкзаком — интерес к истории города, как говорится, налицо. Заодно здесь хорошо знакомиться, почти как на оживленном рауте, дискотеке или у Казанского собора. Получается само собой — стоит поднять глаза от очередного путеводителя. В данном случае поводом к нежданной встрече явился мой смех, вызванный мельком прочитанной историей. Граф Строганов, если верить исследованию Синдаловского о петербургских мифах, нашел однажды «саркофаг Гомера»!..

«Не видели здесь ничего про Каменный остров?» — спрашиваю у барышни, чьи темные глаза каждую секунду готовы осветиться насмешкой. «Вон стоит книжка нашего преподавателя». Оказывается, передо мной студентка Университета культуроведения (есть и такой). Зовут — Наташа. Подготавливает экскурсии по районам Петербурга. На мокром уличном граните мы оказались вместе (я с двумя томиками путеводителей, она пока что с пустыми руками). Просто я соврал, что мне надо написать гид по кофейням Невского. Слава Богу, этот «шар» сработал.

Почесывая волосы, покинувшие гнет шапки, я растягивал крохотный эспрессо хотя бы на три глотка. Надо было начинать разговаривать, и на ум пришла такая нехитрая мысль. В Питере не оттого так развита культура забегаловок, что здесь было прорублено наше окно в Европу (где она тоже развита), а потому, что при пробежках по Невскому, особенно не в сезон, приходится каждые пять минут забегать — греться.

 — Вот и Александр Первый, я слышал, заходил в кофейни, гуляя по Невскому. И наплодил ужасное количество Поставщиков Императорского Двора без всяких специальных жалованных грамот. «Если монарх отведал моего напитка, — логично рассуждали хозяева, — значит, я ему его поставил».
— Второй. Я думаю, второй, — поправила Наташа.
— Что второй? Второй чашки? Щас, мигом. — Я, хоть мы не выпили и первой, ринулся к стойке.
— Александр Второй. При Первом, Благословенном, кофеен еще было совсем мало. Я думаю, вы имели в виду Александра Второго. Или Третьего.
— Да, действительно… Да, конечно, — я озадачен. — Первый был занят войной с Наполеоном. А потом в старца Федора Кузьмича перевоплотился. Слабо представляю себе Федора Кузьмича в кофейне.
— Ну, когда он ходил по Невскому, он и не был Федором Кузьмичем.

Питерский разговор с приятным оттенком легкого абсурда то разгорался, то затухал.
— Пойти, что ли, спросить, что за радиостанция здесь включена? — сказал я.
— Это тоже нужно для вашего обзора?
— Конечно. Настроение. В «Севере» — «Радио-Хит», то есть такой нейтрал, хотя им лучше бы подошла классика. А в «Чайной чашке», например, — комсомольская попса семидесятых. Я ее еще помню с детства, поэтому содрогаюсь. А вы, молодежь, наверное, с удовольствием слушаете. Так?..

Еще мы обсудили странную систему обслуживания этой сети кофеен, где пять менеджеров объясняют тебе, какой взять номерок и куда проходить. А еще тот факт, что в «Идеальной чашке», которая в доме № 130, охранник злой и не разрешает фотографировать. И еще — не пора ли ей домой, план экскурсии писать?

— Вы куда?
— По Невскому, — отвечал я, показав рукой в сторону темнеющего на противоположной стороне Екатерининского сада. — Куда тут еще пойдешь? Либо направо, либо налево.

Упрятав листок с моим электронным адресом в недра сумочки, Наташа скрылась в метро «Гостиный Двор», и я пожалел, что сразу не предложил ей руку и сердце. Сейчас она смеялась бы, глядя через мое плечо в монитор. Но об этом можно широкой публике не рассказывать, и я бреду дальше, к Большой Морской.

Наше все

Путешествие по Невскому проспекту должно заканчиваться на Большой Морской, под аркой Главного штаба. Несколько домов вправо, и оказываешься на знаменитом изгибе, который несколько притормаживает тебя — и наконец отпускает. Начинается кино, придуманное двести лет назад для всех нас, и каждый может его для себя запустить. Все, что осталось позади, обретает неожиданно смысл и стройность. «Какая глубина, какая смелость и какая стройность!» — пушкинская тройная формула. Впереди поднимается отблеск на Александровской колонне, крест в ночных небесах над Зимним дворцом почти исчезает за тучами. Запрокинув голову, видишь подсвеченную лампами окружность бесконечного штабного здания — и если «на Красной площади всего круглей земля», то здесь еще круглее. Когда добредешь по брусчатке до Эрмитажа, повернешься там и увидишь всю задуманную призрачную панораму и ангела, в каком-то ужасно изящном и печальном балетном жесте протянувшего руку к странному мирозданию, которое лежит под ним, — охватит единственное в своем роде ощущение. Здесь в явных, наглядных образах собралось, как кубики на ковре оставленной детской комнаты, все, что было у нас прекрасного в истории.

Все, что мы смогли сделать не только величественным и мощным, но и прекрасным. Все оно здесь. Слева — Спас на Крови. Справа во всю силу горит, а уже не светлеет шпиль Адмиралтейства. Чернеет купол Исаакиевского собора. И глядя на весь этот вид — «отпечаток моллюска по имени культура», — подумаешь вдруг, что только отсюда можно понять идею российского государства, что только здесь Третий Рим, и четвертому не бывать. И что такого места нет больше нигде, и каждый должен однажды совершить паломничество сюда, чтобы стать другим, как в Мекке или Иерусалиме. И очень логично, что именно в эту секунду передо мной, совершенно правильно уловив мои мысли, вырастают два полусонных молодых милиционера и корректно требуют предъявить паспорт. А также — содержимое рюкзака.

…«Около шести вечера мы прибыли благополучно в Петербург, который со времени моего отъезда так изменился, что я вовсе не узнал его. С самого начала мы въехали в длинную и широкую аллею, вымощенную камнем и по справедливости названную проспектом, потому что конца ее почти не видно…

Она необыкновенно красива по своему огромному протяжению и чистоте, в которой ее содержат, и она делает чудесный вид, какого я нигде не встречал». Такое — первое в писанной истории — впечатление от Невского осталось в 1721 году у Фридриха Берхгольца, камер-юнкера в свите зятя Петра I, и оно вполне отвечает современности.

Все так же проспект чист, все так же по нему люди въезжают и входят в город, причем не только те, кто прибывает на Московский вокзал. Питер по определению устроен так, что в нем нельзя миновать Невский. И наконец, эта улица, если выглядит и не совсем, как при Берхгольце, то, во всяком случае, производит впечатление настоящей старины в сердце самой молодой европейской столицы. На ней — лишь семь зданий, выстроенных в ХХ веке, и два — послереволюционных: дом № 68, где теперь располагается Налоговая инспекция, и дом № 14 — тот самый, на котором со времен войны висит предупреждение об опасности артобстрела. Прочее осталось от XIX века и даже XVIII, в середине которого правительственная комиссия решила насильственно освободить Перспективу от частных деревянных строений, часто горевших (два самых серьезных пожара на Невском имели место в 1736 и 1737 годах), и застроить ее «сплошным каменным фасадом», вдоль которого удобно будет публике прогуливаться.

На сегодняшний день по Невскому ежедневно проносится около 17 тысяч автомобилей в каждую сторону (данные собраны в районе площади Восстания). Но, несмотря на автомобильный век, продолжают «прогуливаться» до 159 тысяч прохожих в те же сутки, то есть в неделю более миллиона. И это, разумеется, не в туристический сезон.

Предположим, в нашем распоряжении один световой день. Едва присоединившись к людскому потоку со стороны Адмиралтейства, мы ненадолго выныриваем из него, чтобы позавтракать в новом «Сайгоне» (старый, популярный у питерской интеллигенции 60-х, давно закрыт). Набор из стакана апельсинового сока, какого-нибудь аппетитного салата с креветками и дольками киви, а также блинов с красной икрой не обойдется вам дороже полутора сотен рублей. Далее — мимо нескольких жилых помещений и конторских зданий, цена которых достигает 3 500—4 000 долларов за 1 м2 (в два с лишним раза дороже, чем на любой из примыкающих улиц) — торопимся мимо всех 96 колонн Казанского собора к Гостиному Двору, потому что иногородние знакомые ждут сувениров, а площадь этого крупнейшего в городе торгового центра составляет 53 тыс. м2 (километр в периметре). Здесь неслучайный прохожий обычно проводит часа два и, обзаведясь, например, питерским (не менее популярным, чем оренбургский) пуховым платком, шкатулкой с изображением церкви Спаса на Крови и произведениями местных промыслов (колокольчики, модели Петропавловской пушки и тому подобное), немного утомленный, выходит на мостовую. А здесь его уже караулят неформальные художники, у которых на проспекте несколько точек (кроме Гостиного Двора — костел Св. Екатерины и пересечение с каналом Грибоедова). За стандартную таксу в 25 долларов можно приобрести собственный портрет с Невского.

Теперь следует пообедать. И хотя полноценная трапеза на проспекте, естественно, дорога, знающие люди предлагают несколько удобоваримых вариантов для экономичного бюджета. Например, ресторан Дома актера (дом № 86). Туда давно пускают без всяких удостоверений, а салаты, супы и кофе превосходны и почти бесплатны (рублей 200 за все вместе). Или кантина «Грандъ-Паласа». Мало кому приходит в голову, что на пятом этаже этого блестящего лабиринта бутиков имеется уютная столовая, где знаменитая питерская ряженка в граненом стакане стоит 10 рублей, да и все остальное — по-божески.

Затем неплохо сбавить темп. Зайти в один из музеев: Восковые фигуры в доме № 41 работают до 5 вечера и обойдутся в 35 рублей, а великий Русский музей в двух шагах от Невского, на Инженерной, 2, — и вовсе в 20. Или просто в кино — цены от «Баррикады» (№ 15) и «Колизея» (№ 100) до «Кристалл-паласа» (№ 72) и «Авроры» (бывшего «Пикадилли», где одно время подрабатывал тапером Шостакович, — № 60) колеблются в диапазоне от 150 до 400 рублей на одни и те же картины. Разнятся только качество звука и удобство зала.

Потом, выйдя вновь на проспект, мы окажемся уже в сумерках. Понаблюдаем несколько минут за тем, как люди и машины сливаются с уличными огнями в единый плавучий поток. И отправимся домой на вокзал или в аэропорт. Или во временное питерское пристанище, сев на любой из троллейбусов. № 1 — до Большого проспекта Петроградской стороны и метро «Ладожская», № 5 — до площади Труда и Суворовского проспекта, № 10 — до метро «Приморская» и улицы Советской. Все зависит от того, куда вам нужно…

Здания по Невскому проспекту, упоминаемые в материале

№ 7—9 Дом М.И. Вавельберга
В начале XX века участок с двумя 3-этажными домами (1802— 03 гг. постройки) приобрел купец М.И. Вавельберг. По его заказу архитектор Перетяткович соорудил новое, облицованное серым гранитом здание. В нем расположились магазины, квартиры, помещения СанктПетербургского торгового банка и т.д. В годы войны в доме располагалась лаборатория научно-исследовательского Витаминного института, где осенью 1941-го в результате синтеза витамина В1, был получен препарат для лечения тяжело раненных. С 1950-х гг. тут располагаются кассы «Аэрофлота».

№ 14 Дом с надписью: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна»
Современное здание по этому адресу помещает в себе школу №210. Построено за 2 года до войны. Архитектор Рубаненко использовал оригинальный проект В. Щуко, составленный в 1915 году и не реализованный из-за революции. В предыдущих строениях на этом же месте располагались: Петроградское отделение Московского банка, доходный дом купца Больдемана (в одной из квартир некие Прибытковы устраивали первые в городе спиритические сеансы) и резиденция английского торгового представителя Пикерсгилла.

№ 15 Кинотеатр «Баррикада»
Здесь Фальконе создавал Медного всадника. Служил секретарем князя Куракина либеральный реформатор Сперанский. Затем, уже в новом доме, построенном В.П.Стасовым по тому же адресу, останавливался Грибоедов. Сразу после 17го тут обосновался ДИСК – Дом Искусств, открытый Горьким для мастеров российской культуры – Гумилева (его здесь и арестовали), Зощенко, Петрова-Водкина, Добужинского... Теперь с кинотеатром соседствуют Стоматологический центр и клуб Paranormal.

№ 17 Дворец Строгановых
Работа Растелли, проделанная по заказу елизаветинского обер-камергера Строганова. При его сыне, директоре Публичной библиотеки, здесь устраивались обеды с фирменным блюдом «беф- строганов». В 20-х гг. здание передано Институту прикладной ботаники. С 1988 оно принадлежит Русскому музею.

№ 18 Кондитерская С. Вольфа и Т. Беранже (Литературное кафе)
Кроме событий, связанных с Пушкиным, Дом Котомина известен первой продуктовой лавкой Елисеевых (купец Котомин, как и они, был бывшим крепостным), а также рестораном Лейнера, где, по легенде, Чайковский выпил сырой воды, после чего умер от холеры.

№ 20 Дом Голландской реформатской церкви
Нынешний вид церковь с примыкающими к ней симметричными домами обрело в 1833 гг. благодаря архитектору Жако. В зданиях комплекса скоро разместились голландские магазины и училище, позже — Нидерландский банк. В 1839—41 гг. там находилась редакция журнала «Отечественные записки», здесь же состоялось знакомство Белинского с молодым Некрасовым. В 1933 г. открыт Новый театр (впоследствии –– Ленсовета), а спустя 3 года –– библиотека им. Блока. Сегодня здесь Дом военной книги.

№ 22—24 Немецкая евангелическо-лютеранская церковь Святого Петра
Расположена в центральной части здания, выделенного немцам в Петербурге по указу Петра I. Ныне остальные его части заняты: школой №222 (бывшей Петришуле, первым учебным заведением в городе), лавкой Смирдина, магазином христианской литературы «Слово» и кабаре «Валгалла»

№ 28 Дом акционерного общества «Зингер и К°» (Дом книги)
Юный по невским меркам дом возведен П. Сюзором для Зингеровской компании швейных машин. Кроме Зингера дом занимали: консульство США, Русско-Английский банк, а после Октября – «Лениздат», журналы «Звезда» и «Ленинград» –– и, наконец, Дом Книги.

№ 30 Дом Энгельгардта
Полковник Энгельгардт в XIX веке был известен устройством блестящих маскарадов. Среди музыкантов появлялись Берлиоз и Штраус.. В 1941 г. фасад НИИ «Гипроникель» (Невский, 30), был снесен немецкой бомбой, потом восстановлен. Но говорят, что именно печальная судьба дома подсказала план подведения сюда вестибюля метро «Невский проспект».

№ 32—34 Католический собор Святой Екатерины
Главный католический храм Питера был возведен в 1763— 82 гг. Зал костела с органом славился своей акустикой. В прилежащих домах находились гимназия, начальное училище, приют и библиотека. С 1938 г. церковь использовалась под склады. В 1992 году храм был передан католикам.

№ 33 Башня Городской думы
В 1799—1804 годах на месте пересечения Невского и Думской улицы Д. Феррари возвел трехэтажное здание Думы, а на углу — многоярусную башню. Она имеет 5-гранную форму, каждый ярус оформлен угловыми пилястрами. В башне, кроме всего прочего, находилась станция оптического телеграфа, передававшего сигналы из Зимнего дворца в Царское Село и дальше. В 1884 году установлены куранты фирмы «Фридрих Винтер», оживленные в 1989-м.

№ 35 Гостиный Двор
Уже в XVIII веке здесь помещались 147 лавок: мануфактурных, галантерейных, парфюмерных, книжных –– именно в них были проданы первые экземпляры радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». Из всех домов на проспекте Гостиный Двор, пожалуй, наиболее пострадал во время блокады – под его обломками были убиты и ранены многие горожане. Но уже в 1948 г. О. Лялин восстановил Двор в изначальном виде. Перед ним высадили липовую аллею, торговые ряды благоустроили, и теперь на Невском, 35,– вероятно, самый известный магазин России.

№ 37 Публичная библиотека
В течении XIX и части XX века это здание хранило самое значительное книжное богатство страны – от Остромирова евангелия до личной библиотеки Вольтера. Сейчас ее собрание уступает только Российской государственной библиотеке в Москве, но все же оно так велико, что для основного фонда пришлось в 90-х гг. строить новое помещение – на Московском проспекте, 165.

№ 39 Аничков дворец
Построен Растрелли по приказу Елизаветы Петровны (1754 г.) и назван в честь командира работного батальона М.Аничкова, строившего 30 годами ранее одноименный мост. Первым местным жильцом был Алексей Разумовский, тайный супруг Елизаветы. За ним пришли: Потемкин, Жуковский и его воспитанник Александр II, цесаревич Николай с супругой Александрой Федоровной, Музей города, и, наконец, Дом пионеров.

№ 41 Дворец Белосельских-Белозерских
В XIX веке его иронически называли «домом вдов». Хозяева, князья Белосельские-Белозерские, как правило, умирали рано, а их жены жили долго и неутомимо перестраивали свою резиденцию. Окончательный вид дворец приобрел к 1848 г., стараниями архитектора Штакеншнейдера. Последний владелец из рода Белосельских продал его великому князю Сергею Александровичу в 1884, но московский губернатор в столице появлялся редко. С 1918 г. тут действовали Курсы красной пропаганды, затем – разнообразные райкомы, а в 1996 открылся Комитет по туризму.

№ 48 Пассаж
Неоренессансное произведение архитектора Желязевича стало первым в ряду обычной для Петербурга XIX века «стеклянной архитектуры». Галереи, включавшие 104 магазина, соединялись продольными балконами и двумя мостиками. Кроме магазинов в Пассаже размещались гостиницы, кофейни, бильярдные, «анатомический музеум», мастерские и квартиры. С 1933 г. –– государственный универмаг.

№ 56 Елисеевский магазин
Еще до того как Г. Елисеев приобрел (в 1898 г.) этот дом, тот играл на Невском важную роль. Здесь, в подвале, находился «Склад русских сыров», откуда террористы вели подкоп, чтобы заложить мину на пути Александра II. А после эмиграции Елисеевых, возник Театр комедии, возглавляемый Николаем Акимовым. По его эскизу выполнен витраж, выходящий на Невский. Сам же универмаг, лишившись хозяина, так и продолжал работать все эти годы.

№ 72 Кинотеатр «Кристалл-Палас»
Здание, законченное к середине XIX века, до 10-х гг. века ХХ оставалось в частном владении –– то графов ПротасовыхБахметевых, то полковничихи Воейковой, после чего был открыт «Кинематограф Мастертеатр», перименованный скоро в «Кристалл-Палас». В промежутке, после краткой жизни эсеровской газеты «Дело народа» (один из основных авторов –– Есенин), тут работал фотограф Моисей Наппельбаум, затем открылся Дом кино, а когда тот переехал – кинотеатр «Знание». Теперь ему возвращено изначальное название –– «Кристалл-палас».

Текст Михаила Леща | Фото Константина Кокошкина

Ключевые слова: Петербург, Невский проспект
Просмотров: 7160