Поправка на штормовую погоду

01 февраля 1975 года, 00:00

«Быть может, во мне говорит профессиональное пристрастие, но я не знаю другого места, где бы поэзия и проза так тесно соприкасались друг с другом, как в море. Оно с одинаковым изяществом укладывается в ритмы рифмованных строк и в строки производственных отчетов. Я не первый год хожу по Балтике, но до сих пор не могу отказать себе в удовольствии хотя бы несколько минут постоять на капитанском мостике не у штурвала, а просто так — любуясь, как вечернее солнце при безветрии опускается в воду, хотя одновременно разум диктует мне: «Штиль — твой враг!» В полный штиль опущенный за борт трал слипается...» — говорил Янис Шуба, когда мы возвращались в порт.

Было около четырех часов ночи. Яниеа Шубу я ждал на окраине Лиепаи, возле управления рыболовецкого колхоза «Большевик». Рядом шумело море, и после обильного дождя в свежем воздухе стоял запах водорослей. Пройдя за бетонную стену здания, я оказался на узком песчаном пляже. В лицо ударил холодный и резкий ветер. Темное Балтийское море было неспокойно. Волны нескончаемой чередой накатывались на берег. Где-то далеко звездное небо и море сливались в единое целое, куда, кажется, можно смотреть бесконечно, и чем дольше смотришь, тем явственнее чувствуешь округлость моря и слышишь его волнение...

Постепенно перед зданием управления затихает тарахтение мотоциклов и шуршание велосипедов. Люди исчезают за калиткой порта...

Час назад Янис Шуба позвонил мне в гостиницу и сказал: «Выходим».

Всматриваюсь в фигуры и лица шагающих к калитке рыбаков, чтобы угадать среди них молодого капитана. О нем я пока знаю мало. Знаю, что он был делегатом XVII съезда комсомола, что ему 26 лет и что в колхозе его зовут «мастером кильки». Вероятно, Янису было проще узнать меня, так как в этот час среди шагающих рыбаков я был единственным, кто праздно стоял на месте. Янис подошел, протянул руку и деликатно спросил:

— Вы меня ждете?.. Идемте посмотрим, может быть отбой.

Высокий, широкоплечий, он шел быстро, прямо держал спину. Уже на пирсе я спросил Яниса, почему они выходят в море ночью.

— Чтобы успеть поставить трал до восхода солнца. Утром хороший лов. — Он говорил медленно, тщательно подбирая русские слова. — Сейчас, осенью, частые смены ветра, потому далеко в море не уходим.

По обе стороны пирса ошвартованы небольшие суда. Слышен гул машин. Во внутренней бухте маленькие рыболовные боты — РБ, почти без надстроек, но и на тех и на других судах через грузовые стрелы перекинуты сети. Два-три суденышка уже выходят в море, и в темноте видны удаляющиеся гакобортные огни.

— Вот и наши суда, — кивнул Янис на ошвартованные в три ряда друг к другу и к пирсу суда. — На них новейшие приборы и машины в триста лошадиных сил...

Люди все подходили и исчезали в своих кубриках. Только слышалось короткое: «Свейки!» — «Здравствуйте...» Мы прошли через два траулера на третий. При тусклом освещении я прочитал на спасательном круге: ТБ-7. Янис провел меня через корму на правый борт и пригласил в свою небольшую каюту. Даже для одного Яниса каюта с двухъярусной койкой была явно тесновата. Я вышел на палубу и поднялся на крыло мостика, откуда увидел немолодого, крестьянского сложения латыша в шестигранном картузе: сидя на крышке трюма, он — в луче прожектора — перебирал сеть.

— Это Вилис Гинтерс, — послышался голос капитана, — наш тралмастер. — Янис подошел и, как гостеприимный хозяин, начал пояснять то, что меня интересовало. — Вилис двадцать лет ловит рыбу. Я как-то спросил у него, как он стал тралмастером. Он ответил: «Я умею держать в руках иглу...» А вот и Брунее Рубежис — механик. — По палубе прошел плотный латыш в твидовом пиджаке, с портфелем и скрылся в носовой части. — Брунее перегонял это судно из Астрахани. Он говорил, что на Волге отвел душу: ловил рыбу на удочку и однажды вытянул сома на четыре килограмма. Ела вся команда... С остальными познакомлю позже. Надо отходить. Тралмастер все еще сидел на крышке трюма, не вынимая изо рта сигарету. Перебирая сеть, он достает иглу и быстрыми движениями наращивает новые ячеи. Затем вынимает из кармана нож, обрезает нить, прячет нож в карман — и снова крупные задубелые пальцы быстро перебирают сеть. Движения давно отработанные. Он словно и не замечает, что траулер оставил позади порт, мол и вышел в открытое море.

— Хотите молока? — спросил Янис.

Его предложение было неожиданным, пока я не сообразил, что он рад бы угостить гостя, но ночью в камбузе ничего, кроме молока, нет...

— Может быть, поспите пока в каюте? До «хлебного квадрата» еще часа три.

Идем на северо-запад. Впереди в море видны тусклые огоньки колхозной флотилии. Ровно стучат машины. Небо по-прежнему звездное, и лишь у самого горизонта слегка наметился просвет. Ночь так постепенно переходит в утро, что увидеть грань между ними почти невозможно.

Если только запомнить первый, почти пастельный просвет у горизонта, а затем через час восстановить его в памяти и сравнить с тем, что видишь в данный миг, то вдруг заметишь, что поблекли звезды, а у самого горизонта совсем погасли, и небо приоткрылось, и в рваных тучах появились светящиеся надрезы...

Совсем незаметно прошли три часа. Янис все так же стоит за штурвалом, то и дело поглядывая на светящуюся шкалу эхолота. Улавливая мой взгляд, говорит:

— Глубина давно уже сорок метров. То, что нужно. Через пять минут будем ставить трал.

Судно идет от волны к волне, как скакун, преодолевая препятствия. Видимо, капитан включил авральную сирену, потому что на палубу вышли пятеро в оранжевых штормовках и резиновых сапогах. Двое встали у лебедок: одного я уже знал — механик Брунее, а другого увидел впервые.

— Андис, — заочно познакомил с ним капитан, — у него всегда найдется взаймы хорошее настроение. — Янис открыл дверцу рубки, выглянул, что-то крикнул невысокому парню и продолжил: — Мой помощник, недавно окончил училище... Ничего не могу сказать о нем — третий день с ним работаю, я только пришел из отпуска. Не знаю еще, получится ли из него рыбак. Если человек начинает с заработка, а не с постижения своего дела — хорошего не жди, хотя я считаю, что, если умеешь работать, должен получать... Это я так просто. К нему не относится. Парень он тихий, молчаливый, — заключил Янис и отвел рукоятку телеграфа на «стоп машина».

Легли в дрейф рабочим бортом к ветру. Застучали о борт и палубу кольца с цепями — начали выпускать нижние подборы трала с грузом, чтобы трал не слипался. Капитан все время удерживает судно правым бортом к ветру; ребята перегнулись через борт, волна бьет в лица, но что-то держит трал, не пускает... Тралмастер кричит Янису, жестикулирует, но ветер относит слова.

— Сейчас волна врежет, — говорит Янис, перекладывая руль. Затем ставит его на стопор, моментально выскакивает из рубки и, убедившись, что трал пошел нормально, возвращается.

Постепенно капитан выводит судно на курс траления.

— Отдать вайера! — кричит Янис. И загудели лебедки, заработали тали и блоки, зазвенели натянутые как струна вайера... На мачте судна появляются два черных треугольника — судно идет с тралом.

Поставить трал — дело нескольких минут, но заняты все. Предельно собранны, предельно точны. Когда уходят с палубы в свои кубрики, невольно напрашивается сравнение с хоккеистами, которые так же, отыграв трудную и короткую смену, устало садятся на скамью.

— Сколько идти? — спрашиваю Яниса и смотрю на эхолот, который показывает все ту же глубину — сорок метров.

— Часа три-четыре, — отвечает капитан.

Между солнцем и морем уже широкий просвет, но красный диск еще холоден. Красноватые облака и солнце словно нарисованы на заднем плане огромной сцены... Впереди и справа видны остальные суда, которые движутся в одном направлении. Капитан не спускает глаз с эхолота и только иногда бросает взгляд на компас. Он должен удерживать судно именно над глубиной в сорок метров. Сойти в сторону нельзя, там камни, а трал идет по дну. Эхолот как бы следит за грунтом и по песчаному дну определяет необходимый курс траления. Янис включает рацию и поясняет:

— Надо слушать остальных, чтобы кучности не было. За нами тянется четырехсотметровый трал. А в нашем квадрате тридцать судов.

На самописной ленте эхолота рядом с сочными дорожками, показывающими песчаное дно, плотные точечки — это треска. Янис берет ленту и, словно читая ее, просматривает сверху вниз:

— Разве это рыба? Вот в сезон кильки — в феврале, марте, апреле бегаешь, бегаешь по морю, ищешь кильку — и вдруг на ленте густая полоса. Значит, над грунтом повис плотный косяк. И потом поднимаешь тонн двадцать на зависть другим капитанам. Буквально не успеваешь ставить трал...

Было понятно, что Янис скучает по размаху, который требует не только полной отдачи, но и таланта. После окончания училища он пришел помощником на судно капитана Иманта Шталберга, которого называли королем кильки. В колхозе есть мастера и по ловле трески, камбалы... Одним словом, Янису повезло: он два года поработал с большим мастером промысла. И когда в конце 1971 года капитан Шталберг ушел плавать на больших судах, его место занял Янис Шуба. Когда-то в Латвии секреты рыбацкого ремесла передавались из поколения в поколение в пределах одной семьи. Теперь чаще встретишь другое — секреты передаются от старшего товарища младшему, неважно, какой он фамилии, был бы ученик способный...

— Пока все идет хорошо, — разглядывая ленту, заключает Янис. — Может, пойдете на камбуз, закусите? На меня не смотрите, я теперь до конца дня не сойду отсюда.

Погода портится, видимость ухудшилась. Небо затянули низкие тучи. Эфир по-прежнему полон голосов. «РБ-ешки» возвращаются домой. При такой погоде работать не могут, да и поговаривают, что рыбы мало. Янис повернулся к рации, покрутил ручку и, поймав какую-то станцию, вслушался в английскую речь, затем перевел:

— Шведы передают штормовое предупреждение. В северной части Балтики ожидается семь-восемь баллов, ветер юго-восточный... Знаете, каждая рыба имеет свой ветер и по-разному ощущает атмосферное давление. Например, кильке вот этот ветер не нравится — и косяк рассыпается. А треска, чувствуя, что начинается шторм, уходит в камни, и именно в это время ее очень много попадает в трал. Один хороший трал мы уже подняли, и у меня не было основания не поставить второй... Подержите минутку штурвал, — неожиданно попросил он и вышел из рубки. Вернувшись, протянул мне бушлат: — Наденьте, ветер крепчает.

Я с трудом натянул на себя бушлат и, глядя на Яниса, вдруг представил, каким еще мальчишкой вышел он из мореходки. Он был шире меня в плечах, но этот бушлат и на меня был мал. Увидев, что рукава коротки, Янис сказал:

— Бушлат еще со второго курса, а может, это и не мой — брат тоже учился в мореходном...

Я понял, почему Янис вдруг осекся, извинился и взял бинокль:

— Тут должен быть буй, его нельзя выпускать из виду.

Несколько лет назад старший брат Яниса погиб в Атлантике. В СРТ, где он был старшим помощником капитана, врезался иностранный танкер, пересекавший курс траулера. На шедшем неподалеку судне не успели даже увидеть, как это произошло, только вдруг заметили: напарника нет. Когда после гибели брата Янис уходил в море, мать просила сына не делать этого...

— Ребята сожалеют, — ставя бинокль на место, сказал Янис, — что не могут угостить гостя хорошей ухой: сильная качка.

Действительно, судно болтало на волне как яичную скорлупу. Ни одной секунды покоя, все время надо находить опору для ног и рук. Волна стала крупнее, и капитан переложил ручку телеграфа на «средний ход». На «полном» может сорвать трал. Надеясь услышать от Яниса рассказ о каком-нибудь критическом случае, я сказал, что на таком суденышке их, вероятно, не раз трепал шторм и что на высокой волне траулер может перевернуться. Как и следовало ожидать, Янис ответил одной фразой:

— Какой рыбак скажет, когда ему было трудно?.. — Но, смутившись, стараясь быть вежливым, нехотя стал вспоминать, как однажды в шторм решили они укрыться в Вентспилсе, но у ворот порта создалось мощное ветровое течение и войти в порт было непросто... Янис вдруг с тревогой посмотрел на эхолот и быстро начал перекладывать руль право на борт, одерживать и снова перекладывать его.

— Мы сошли в сторону, на эхолоте глубина пятьдесят пять. Здесь на дне должны быть валуны, можно порвать трал. — Янис умолк и, пока эхолот снова не показал глубину сорок метров, не произнес ни слова.

Попросив меня встать за руль, Янис выскочил на открытый мостик и посмотрел за корму на уходящие в глубину вайера. Если трал порван основательно — вайера обычно расходятся, но все было нормально. И все-таки Янис был неспокоен. Он даже подумал вслух:

— Поднимать или не поднимать?.. А вдруг порвал и зря таскаю?

В море виднелись лишь два судна, да и те, кажется, возвращались. Янис вызвал по рации ТБ-11 и после короткого разговора по-латышски пояснил:

— Это мой друг, поднял последний трал, идет домой. Сейчас и мы поднимем, — закончил он с долей сомнения и нажал аварийную. Команда быстро появилась на палубе, словно давно ждала этот сигнал. Снова загудела траловая лебедка, зазвенели натянутые вайера. Мы легли в дрейф и начали выбирать трал. Судно сильно накренилось на борт, соленая и холодная волна заливает палубу. Янис, словно бы невзначай, поглядывает на куток трала, который то серебрится на волне, то исчезает за ближним валом. Янис понимает, что трал все-таки цел. Над кутком кружат чайки, голосят и пикируют вниз.

— На берегу их тоже крутится много, — вдруг обронил капитан, — ленивые такие, питаются отбросами, дальше гавани не уходят...

Но это уже другие чайки...

В два приема перенесли улов в трюм и взяли курс в порт. Я спросил у Яниса, добрались ли они благополучно в тот шторм до Вентспилса, и Янис ответил нехотя:

— Добрались... Все оценивается потом, на берегу, когда вспоминаешь. А в момент трудности о ней не думаешь, просто не замечаешь...

Янис переключает ручку телеграфа на «полный вперед». Когда утро перешло в день и день в вечер? Впереди постепенно ширится полоса города, и можно уже видеть трубы водокачки, береговые строения. Ребята рассортировали треску по тарам, сложили на палубе и разошлись. Остался один Гинтерс. Он перебирает сеть, выбрасывая маленьких рыбешек за борт чайкам.

Интересно, доволен ли Янис уловом? Дневная норма около полутора тонн, а они подняли четыре.

— Нет, — коротко ответил он.

— Почему? — спросил я.

— Вообще-то должен быть доволен... Ну а если ветер задует на несколько дней и выхода в море не будет? Мы должны вносить поправку на завтра, на послезавтра... Наши старики говорят: «Рыбака день кормит».

В рубку ворвался по рации взволнованный голос диспетчера.

— Возвращаюсь, — спокойно ответил капитан.

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Просмотров: 3857