Лососевый проток

01 января 1975 года, 00:00

Лососевый проток

Отрывок из книги X. Лидмана «Звезда Лапландии». Книга выходит в издательстве «Мысль» в 1975 году.

Старая Магган и ее внук Уула сидят в лодке на северо-восточной оконечности озера Инари, что на Васиккасёльке. Магган гребет. Маленькая лодчонка то и дело подпрыгивает, качаясь на волнах. До берега километров десять. Там, вдали, видны островки, но все они такие низкие, что почти сливаются с линией горизонта.

Магган посасывает трубку. Табак уже весь истлел, и трубка совсем остыла. Вместо дыма она втягивает капельки влаги, и хотя на вкус это страшная горечь, но все же немного бодрит.

Магган гребет уже не первый час, но ей к тому не привыкать — она выросла в этих местах, большую часть жизни провела на воде и чаще всего на веслах. Она знает, где водится рыба.

Дует встречный ветерок, правда, не очень сильный. Иногда старуха озирается, затем чуть разворачивает лодку, ориентируясь по какой-нибудь примете где-то далеко за кормой.

Магган — маленькая, щуплая, немного сгорбленная. У нее сильные руки и крепкая спина; за долгие годы в лодке она натерла на ладонях жесткие мозоли. Мышцы ее упруги, и она не знает, что такое усталость. С детских лет Магган познала бедность и нищету.

Сзади в лодке сидит внучек Уула, ему уже двенадцать, он тоже с первых своих лет приучен к жизни на воде. На кисть его намотана леска. Мальчик то и дело зевает.

Последние два часа никто из них не проронил ни слова. Но когда лодка приближается к островкам Васиккасаарет, Магган сбавляет ход и кричит резким-голосом:

— Внимательно, Уула!

Уула снимает с кисти витки лески. Он делает так, как велит бабушка, потому что знает: та всегда права.

Магган вертит головой, озирается, глаза беспокойно блуждают. Лодка замедляет ход, плавно качаясь на волнах. Большая самодельная блесна опускается ко дну.

Уула больше не зевает. Оба сидят в напряженном ожидании.

Бац!

Вот она. Мощная поклевка. Леса натягивается, два резких рывка отдают в руку мальчика. Теперь начнется борьба. Уула отпускает лесу, потом выбирает несколько метров, как его учила Магган. Но сражаться с такой рыбой ему еще не доводилось. Огромный, должно быть, лосось.

Минут через пятнадцать рыба измучена и всплывает на поверхность у самой лодки: крупный красивый самец, чешуя его ярко блестит на солнце. Правой рукой Уула выхватывает нож, напряженно выжидая момент, чтобы нанести удар.

Заметив в руках внука нож, Магган невольно подумала о том, какую роль нож играл в ее жизни. Не тот, конечно, что держит сейчас Уула, а ее собственный, нож отца и нож ее сына. Это грустная и совсем особая история, которую в свое время Магган поведала мне...

...В молодости отец ее, Саммели Нуора, был самым умелым рыбаком в северной части озера Инари. Спуская за лодкой блесну, он почти всегда добывал большого лосося. О его ловкости и удачливости рассказывали целые легенды. А сам он распускал слух, что смазывает блесну такой мазью, перед которой не может устоять лосось. Мазь та была, конечно, выдумана, чтобы скрыть настоящий секрет успеха.

Отец часто брал и Магган на рыбалку, особенно в то время, когда хорошо клевал лосось. Подальше от берега, а также в местах, где рыбы не было, ей позволяли сесть на весла, но, как только лодка приближалась к Васиккасаарет, отец всегда брал весла сам. И уж если лосось не клевал у Васиккасаарет, значит, он не клевал нигде.

Крупные лососи водились в определенных местах, а где — сначала было для Магган загадкой. Но уже через год она научилась запоминать места, где клюнула рыба, примечала их по камням и большим соснам на берегу. Она сидела тихо-тихо, ожидая команды отца. Когда клевал крупный лосось, первый рывок мог оказаться столь сильным, что оставлять лесу намотанной на кисть было просто опасно.

Однажды Магган ошиблась. Решив, что они уже подошли к нужному месту, она освободила лесу до того, как отец подал команду.

Отец не сказал ни слова, сделал вид, что ничего не заметил. Но когда дня через два то же самое повторилось снова, он нахмурился. Он и теперь ничего не сказал, только подумал: в один прекрасный день Магган выйдет замуж, быть может, за бедного рыбака-саами. И если она будет знать, где расположен лососевый проток, то приплывет сюда и станет ловить крупную рыбу. Но этот лососевый протек — его собственное открытие, и он хочет, пока жив, сохранить его для себя. Когда наступит час, Магган и ее будущий муж получат это место, но не раньше. Двум лодкам тут не развернуться, да и к запасам рыбы тоже надо относиться бережливо. Если вблизи появлялась лодка, отец проплывал мимо протока и возвращался домой без добычи.

...Лосось, клюнувший в тот день, оказался очень сильным и выносливым; он так сопротивлялся, что Саммели Нуора был вынужден заняться им сам. Подняв наконец рыбину на поверхность, он обнаружил, что крючок застрял у самого хвоста. Такое иногда случается. Рыба клюет, но промахивается, резко разворачивается, и крючок цепляется за хвост.

Большинство саами, промышляющих рыбной ловлей на озере Инари, верят, что поймать лосося за хвост — дело неестественное. Тут что-то есть от нечистой силы.

Саммели в колдовство не верил. Это был старый и опытный рыбак, много рыб за свою долгую жизнь подцепил он вот так, за хвост, и хорошо понимал, в чем тут, собственно, причина. Но в тот день он почему-то решил, что здесь замешан водяной, и вину свалил на Магган.

С того дня он перестал брать ее с собой. Саммели садился на весла, а лесу держал в зубах. Иногда он брал с собой жену. Но даже ей он не рассказал про тайну лососевого протока.

Минуло несколько лет. Саммели Нуора продолжал ловить рыбу на блесну, тщательно оберегая свой секрет и сохраняя репутацию лучшего рыбака. Шло время. Магган достигла брачного возраста. Она дружила с парнями, но с некоторых пор по воскресеньям и в праздники ее все чаще видели с Матти, сыном рыбака, у которого было и стадо оленей.

Саммели эта дружба не нравилась. Конечно, жить за счет оленеводства неплохо, хотя жизнь эта ох как нелегка, но уж стадо тогда надо иметь большое, такое, чтобы оно могло прокормить. А вокруг Инари-ярви пастбища скудные, и оленеводы подаются дальше на север. В этих же местах они еще и рыбачат, иначе семью не прокормишь. Но такое сочетание занятий — дело весьма тяжелое, да и на рыбалку остается мало времени.

Ко всему этому прибавилась еще старая вражда между обеими семьями. Как-то раз у отца Матти исчез олень. Найдя место, где животное было убито, тот решил, что это дело рук Саммели, хотя Нуора вовсе не был виноват. Правда, разговоры об олене вскоре прекратились, но Саммели затаил в душе обиду и не упускал случая это показать.

Когда Матти пришел однажды к Саммели и, поболтав часа два о том, о сем, сказал наконец, что они с Магган хотели пожениться, Саммели не подал вида, что не слишком рад. Угостив гостя, он поинтересовался, сколько у того оленей, и на это Матти ответил, что через несколько лет он сможет жить за счет своего стада. И тогда они с Магган, возможно, переедут к северу, поближе к реке Утсйоки, там много хороших пастбищ. Саммели был приятно удивлен и даже подумал, что Магган, возможно, делает хорошую партию.

Осенью сыграли свадьбу — без шума, без скандалов, прежняя вражда вроде была забыта. Но все же обе семьи держались напряженно, сердечности особой не замечалось. Все старались не говорить ни об охоте, ни о рыбной ловле. Саммели был мрачен, ходил среди гостей замкнутый и молчаливый, крепко стиснув зубы.

Матти выстроил себе коту (1 Жилище саами (сложено из жердей, крыша покрывается дерном).) недалеко от того места, где жили родители, и молодожены справили новоселье. Зима выдалась суровой. Выпало много снега, стояли лютые морозы. Олени никак не могли добраться до корма, да к тому же беспрестанно докучали волки. И когда с наступлением весны Матти пересчитал своих животных, то обнаружил, что за зиму потерял почти половину стада.

В это трудное и неспокойное время Магган ждала своего первого ребенка. Роды наступили преждевременно, когда Магган была дома одна.

Схватки пришли внезапно; пойти к ближайшим соседям, свекру и свекрови, она просто не решилась. И родила ребенка в одиночестве, в ужасных муках. Перерезав ножом пуповину, перевязала ее жилой, едва не теряя сознания, она каким-то чудом завернула ребенка в мягкую шкуру молодого оленя. Потом впала в забытье, а когда очнулась, услышала крик ребенка и увидела Матти, который сидел рядом и прикладывал ей ко лбу снег. У очага хлопотала свекровь, купая ребенка. Это был крупный, отлично сложенный мальчик.

Все кончилось хорошо, без осложнений, и через неделю Магган снова была на ногах.

Как только сошел лед, Матти начал ловить рыбу — теперь его заставляла нужда. Потеряв часть стада, он стал больше рыбаком, чем оленеводом, а это было нелегко. Олени всегда влекли его гораздо больше, да и не везло ему на рыбалке, и потому рыбачил он без радости и неохотно.

Случалось, конечно, и в его сети попадалась рыба, но ее было так мало, что едва хватало на нужды самой семьи. О продаже не могло быть и речи — запасы провизии с прошлого года таяли очень быстро. На блесну же он не взял ни одного лосося, а как раз эта рыба самая ценная, и ее легче всего продать.

К середине лета положение стало критическим, уже две недели они с Магган питались одной только рыбой. Правда, свекровь давала им немного молока.

— Жизнь тогда была невыносима, — рассказывала Магган много-много лет спустя. — И вот как-то утром, едва взошло солнце и озеро покрылось мелкой зыбью, мы сели в лодку. Мальчугана тоже взяли с собой.

Когда мы подошли к Васиккасаарет, я сказала Матти, что сама сяду на весла. Он удивился, но ничего не ответил. Других лодок поблизости не было, видно, ни отец, ни кто другой в тот день близ Васиккасаарет не рыбачили.

Я обогнула острова, чтобы подойти к лососевому протоку с той стороны, откуда обычно заходил отец. Так мне было легче ориентироваться.

Лососевый проток

И все же найти проток было очень нелегко. Раза два я проскакивала мимо, приходилось начинать поиски сначала. Но вот я обнаружила приметный островок, и тогда мне оставалось лишь вести на него лодку, пока она не попадет в створ двух высоких сосен. Как раз там и начинается лососевый проток.

Я замедлила ход, и блесна ушла на глубину. Матти удивился, что блесна стала такой тяжелой. Не знаю, догадался ли он, что там на глубине было сильное течение. И я сказала ему так же, как обычно говорил отец:

— Теперь осторожно, Матти!

Только я произнесла эти слова, как рыба клюнула. Это был превосходный лосось, весом свыше шести кило. Матти с трудом втащил его. Когда же рыба наконец оказалась на дне лодки, он буквально не поверил собственным глазам. И даже спросил, не научилась ли я колдовать.

Матти уговаривал меня половить еще на том же самом месте. Но я хорошо помнила, что отец никогда не брал тут больше одной рыбы сразу, хотя, конечно, несколько лишних лососей ему бы очень пригодились. И я поступила точно так же, как отец, — как Матти ни протестовал, я прямиком направилась домой.

На выручку с того лосося мы купили хлеба, кофе, соли и муки. На следующий день Матти ушел в лес к оленям, но день спустя мы снова отправились на Васиккасаарет. Я сидела на веслах, Матти держал лесу. На этот раз нам тоже повезло, хотя лосось попался и не столь крупный, как в первый раз.

Я снова ничего не рассказала мужу. Просто не решилась. К тому же я очень боялась, что нас обнаружит отец, и тогда наверняка разразится скандал. Отец такой горячий, что ссориться с ним опасно. Матти, конечно, понимал, что именно тут, на этом маленьком пятачке, в середине лета стоит лосось.

И он, очевидно, догадывался, что как раз отсюда отец привозил свои знаменитые уловы. Было видно, что Матти старается найти ориентиры, по которым позднее смог бы обнаружить это место.

Прошло несколько дней, и Матти снова захотелось на озеро, я же колебалась, опасаясь повстречать отца. Тогда Матти заявил, что пойдет один. Что ж, я не против, только не ходи на Васиккасаарет, это опасно.

Матти ничего не ответил, я же весь день волновалась, думая о том, что история с оленем все еще не забыта, а Матти наверняка пошел на проток, где может повстречать отца.

Случилось так, как я предполагала. Матти поплыл к Васиккасаарет, и там он встретился с отцом. Что произошло между ними, никто не знает и, наверное, никогда не узнает.

Когда Матти в обычное время не возвратился домой, я забеспокоилась. С каждым часом беспокойство мое нарастало, и посреди ночи мне стало вдруг так жутко, что я не выдержала и отправилась к свекру. Он ничего не знал про лососевый проток, и я, конечно, ни слова ему не сказала, но по моему виду он заметил, как я боюсь, что с Матти на озере что-то случилось. Свекор пошел на берег и сел в лодку. Я сказала, чтобы он плыл на Васиккасаарет. В ту ночь я осталась у свекрови.

Я так и не сомкнула глаз. Какие только мысли не лезли мне в голову! Ведь я знала, как вспыльчив и опасен бывает отец, если кто-то затронет его интересы. Когда мой сын появился на свет, я провела нелегкую ночь, но эта ночь была куда труднее. Меня все время мучили недобрые предчувствия: Матти, несмотря на все мои предупреждения, поплыл к лососевому протоку, там его застал отец, старая вражда вспыхнула с новой силой, и случилось что-то непоправимое.

Эта ночь была самой долгой и тяжелой в моей жизни.

Свекровь тоже не смыкала глаз, то и дело пристально и тревожно посматривая на меня. Она, конечно, очень волновалась, но старалась утешить меня.

Свекор возвратился только к утру. Я сразу услышала его шаги, они были страшно тяжелые, словно он волочил одну ногу. Грудь сжалась от боли, я едва могла дышать.

Войдя в комнату, он опустился на колени, устремив на меня неподвижный взгляд. Так он смотрел долго-долго, и в его угасших глазах были усталость и мрак.

Мне хотелось кричать, но я не могла произнести ни звука.

Затем он произнес совсем невнятно:

— Матти мертв.

Он снова посмотрел на меня, и я заметила, как выражение горя в его глазах постепенно сменялось ненавистью, а взгляд становился холодным и жестоким.

Потом он снова заговорил, но уже другим тоном и более сиплым голосом:

— Матти лежал в лодке, а под ним огромный лосось. Более крупной рыбы я никогда не видел тут на Инари-ярви. В спине у Матти глубокая ножевая рана.

Свекровь сидела у очага. Я слышала, как она стала причитать, и ее всхлипывания напомнили какое-то заунывное пение. Потом я потеряла сознание, и все вокруг окуталось мраком.

Многое изменилось в Лапландии с тех пор, когда старая Магган впервые вышла на лодке на озеро Инари: появились в тундре телевизионные антенны и магазины, моторные катера; свежую оленину отправляют в лучшие рестораны Стокгольма, Хельсинки и Осло; саамские ножи можно купить в любой сувенирной лавке... Но тундра осталась все той же: суровой, неприветливой, безжалостной к слабому.

То, что происходило со мной в последующие дни, я помню плохо. Мальчик остался совсем без присмотра, и если бы не свекровь, он бы, наверное, умер с голоду. Я ничего не могла делать, ничего не говорила и ничего не слышала. Правда, откуда-то издалека, словно в тумане, долетели слова о том, что отец мой исчез в тот самый день, как умер Матти. И что его искала полиция. Никто не знает, куда он скрылся. Просто исчез и никогда больше не возвращался обратно. Не оставил после себя ни следа. Даже лодку его и ту не нашли. Полагают, что он ушел в Норвегию и нанялся там на судно американской линии. В то время многие делали так. Другие, правда, думают, что он уехал на Шпицберген и устроился там зверобоем. Надо бы ему хоть весточку о себе подать, но он, наверно, не решался. К тому же, видимо, был зол на меня, понимая, конечно, что именно я раскрыла Матти тайну Лососевого протока. Ведь никто другой о нем не знал.

Лодку Матти отнесло в сторону, и свекор обнаружил ее далеко от Васиккасаарет. Так что секрет лососевого протока по-прежнему оставался нераскрытым.

Похороны я помню очень смутно, да и были они такие странные... Обе семьи стояли отдельно, по разные стороны могилы. Никто не здоровался, никто не произнес ни слова. О каких-либо поминках не было и речи. Казалось, между семьей Матти и моей выросла стена. Настроение было мрачным, молчание — холодным как лед.

Я вроде бы стояла где-то посредине. Очень скоро я обнаружила, что изгнана из семьи Матти. Лишь свекровь сказала мне несколько слов, она же после смерти Матти стала заботиться о внуке. Во время похорон он был при ней.

Еще тяжелее было после похорон, когда стали расходиться по домам. Пойти к себе и быть там в полном одиночестве я просто не могла. У меня к тому же не было ни еды, ни дров. Что-либо делать я была не в состоянии. Пойти же к свекру и свекрови, чувствовать себя там еще более одинокой и чужой я не могла тоже. Свекор уже повернулся ко мне спиной и ушел, не проронив ни слова.

Я колебалась. Мне хотелось плакать.

Мать посмотрела на меня и все поняла. Подойдя, она сказала, что я могу переехать к ней в дом. Хотя бы на первое время. Она ведь теперь тоже одна. И горе ее, наверное, не меньше, чем мое.

Я поступила так, как предложила мать. Никогда не забуду; как смотрела на меня свекровь, когда я забирала мальчика. Ведь он был от плоди и крови ее сына и после смерти Матти как бы принадлежал нам обоим. Но и меня свекровь, наверно, поняла, ведь она видела, как молча отвернулся свекор.

Дома у матери было чуть получше. Там я не чувствовала ненависти, никто не отворачивался от меня, не выдвигал безмолвных обвинений. Но все равно мне было трудно спокойно спать и есть. Горе мое лишь возрастало от внутренних упреков.

Вскоре стало ясно, что теперь, когда не было отца и никто больше не ловил рыбу, у матери стало туго с едой. У меня был младший брат, но он уехал в Вардё и нанялся на рыбацкое судно. До нас доходили слухи, что в разгар путины брат зарабатывал большие деньги, однако домой он не писал, и мы не знали, как его найти. Правда, он все равно бы не приехал, если б мы даже попросили.

У нас была корова и две козы. Когда наступила пора косовицы, я стала помогать в поле. Дела пошли чуть лучше. Иногда я отправлялась на озеро и рыбачила, но чаще возвращалась домой ни с чем. Из того, что удавалось поймать, хватало только на еду, о продаже не могло быть и речи. Я часто вспоминала лососевый проток. Но я просто не могла себя заставить пойти в то место. Несколько раз я была на пути туда, но каждый раз поворачивала обратно.

В конце концов, когда в доме не осталось ни кусочка хлеба, я не выдержала. Мы голодали, я видела, как страдает мать.

Стоял дождливый день. Косить было нельзя, и я пошла на озеро.

...Когда мать увидела меня с добычей, на глаза у нее навернулись слезы. Она не проронила ни слова, только погладила меня по руке. Это было так на нее не похоже, что я даже подумала, не известна ли ей тайна лососевого протока. Мы выпили кофе и съели последние остатки хлеба. Положив рыбу в кожаный мешок, мать поплыла к ближайшему соседу, где обменяла ее на разную провизию. Обычно мы лососей солили, коптили или закапывали в землю, а затем продавали в Неллиме. Но до Неллима было далеко, и в плохую погоду путь туда занимал несколько дней.

Я стала ловить в лососевом протоке через день точно так же, как это делал отец. Первое время было трудно, меня все время мучили тяжелые воспоминания и чувство вины. Но я крепко сжимала зубы, и с каждым разом становилось все легче и легче. Дела наши пошли неплохо, и вскоре за мной укрепилась слава столь же умелого рыбака, каким когда-то был отец. Но я все время боялась, что меня заметят у Васиккасаарет, и тогда моему рыбацкому счастью сразу пришел бы конец. С каждым разом я все больше понимала, какие чувства должен был испытывать отец.

Лососевый проток

Мальчик — мы назвали его Юсси — подрастал, становился большим и сильным. Подобно своему отцу, он не хотел ходить на озеро рыбачить, а был прирожденным оленеводом. Правда, иногда он отправлялся со мной на рыбалку, но занятие это казалось ему скучным, и он только ворчал. Сидеть на веслах он не желал, а запах рыбы был ему противен. Однако стоило на берегу появиться оленю, как он тут же загорался, будучи уверен, что это его олень. Он знал, что у отца, когда тот умер, было не меньше полусотни оленей, но мы договорились, что пока животные походят в стаде свекра; тот будет за ними смотреть и за это оставит себе несколько телят, а также взрослых оленей, которые предназначались на убой. Нам тоже полагалось два отбракованных оленя в год. Все считали, что для обеих сторон такая договоренность удобна, и мой дядя, который был со свекром в добрых отношениях, обещал последить за тем, чтобы она точно соблюдалась.

Когда Юсси исполнилось четырнадцать лет и он бросил школу, мы решили сами присматривать за своими оленями. Дядя не раз говорил, что наше стадо стало быстро сокращаться, а когда мы пересчитали животных, то обнаружили, что осталось всего тридцать голов. К тому же они были так плохо помечены, что без посторонней помощи мы даже не могли их отличить. Несмотря на шум и споры, Юсси был очень доволен — теперь он сам мог позаботиться о своих оленях и стал пасти их вместе с моим дядей, у которого тоже было небольшое стадо. Они помогали друг другу, и Юсси целые недели проводил с оленями в тундре. Я же делила свое время между ловлей лососей и работой на хуторе. Мать занималась домашним хозяйством. Дела стали поправляться.

Проходили годы. Стадо быстро разрасталось. Случалось, правда, появлялись волки, но Юсси отлично стрелял и быстро бегал на лыжах. Он уложил немало волков и очень многое сделал для того, чтобы отогнать их подальше от озера Инари. Все его очень любили, и вскоре от старой вражды между нами и родителями Мужа остались лишь одни воспоминания.

Юсси был большим умельцем, он сам построил себе дом, отличный дом с плитой и деревянным полом. Единственный человек, кому дом не понравился, — это моя мать. Всю жизнь она жила в землянке, и уходить оттуда вовсе не хотела.

Закончив дом, Юсси женился. В жены он взял дочь богатого саами, и в приданое ей дали целое стадо оленей. Юсси стал теперь богатым оленеводом, одним из самых крупных в районе Инари. Мы жили хорошо. Мать делала дома разные поделки, которые затем продавала. Я же занималась рыбалкой. Но ловила теперь не спеша, в основном для нашего хозяйства, и продавала лишь тогда, когда попадалось много лососей. Дела у нас шли хорошо, лучшего и желать было нельзя.

Через год жена Юсси, ее звали Айли, родила мальчика. Мы дали ему имя Уула. Больше им бог никого не послал.

Однажды в конце осени, когда Ууле было два года, Юсси, взяв собаку, отправился к оленям. Он вообще больше бывал вне дома. Озеро уже сковало льдом, ослепительно белым от свежевыпавшего снега, но не всюду лед был крепок, над более глубокими местами он был еще совсем тонким. Юсси боялся, что олени спустятся на лед, и если они пойдут целым стадом, то лед не выдержит, и животные могут утонуть.

В тот день было холодно, то и дело поднималась метель.

Юсси долго не возвращался домой. Уже давно стемнело, а поздно вечером прибежала собака. Она жалобно скулила и все время рвалась обратно к озеру.

Мне стало страшно, точно так же, как в ту ночь, много лет назад, когда я сидела в ожидании Матти и своего отца. Сердце больно сжалось в груди, и я решила, что с Юсси что-то стряслось. Быть может, стадо провалилось в воду? Но тогда бы и собака не вернулась домой. Внезапно я вспомнила про лососевый проток. Он поздно замерзал, место там глубокое, к тому же сильное течение. Олени Юсси находились на Карехнярга, большом полуострове, как раз напротив Васиккасаарет. А вдруг Юсси провалился под лед?

Мысль эта как молния пронзила мое сознание. Помню только, как я крикнула Айли, чтобы та бежала к соседу за помощью, а сама кратчайшим путем бросилась к свекру. Рассказала ему, что собака возвратилась домой одна. Свекор знал, что течение у Васиккасаарет сильное, а льдом озеро сковало там лишь накануне — он и сам ходил туда, искал своих оленей, но убедился, что в тот день ни одно животное на лед не выходило.

Свекор и два брата Матти, которые в тот день случайно оказались дома, прихватили с собой арканы и карманные фонари и тотчас отправились в путь. Впереди бежала собака, показывая дорогу.

Я тоже хотела пойти с ними, но, когда услышала, какой там сейчас лед, все поняла. Ноги отказались повиноваться, я была не в силах идти.

Свекровь сильно болела. Она почти не поднималась с постели. Мне было жаль ее, лучше бы уж ей умереть, не зная новых мук. Врач сказал, что ей остались считанные дни, может быть, недели.

Я присела рядом с ней. Мы не проронили ни слова. Все ждали...

Вспомнив про Айли, я отправилась домой. Мне было так тяжко, что я едва передвигала ноги.

Домой я возвратилась почти одновременно с ней.

Айли увидела, как мы напуганы. Постепенно и до нее, наверное, дошло, насколько серьезной была ситуация, она вдруг закричала:

— Лед! Лед!

И разразилась плачем. Вот она какая, Айли. Хорошо, когда умеешь плакать. Тому, кто может плакать, всегда бывает легче. Он может излить свою печаль.

Под конец я не могла уже сидеть без дела. И я пошла к свекрови.

Свекор только что возвратился. Весь мокрый от пота, он посмотрел на меня точно так же, как в то далекое утро. Смотрел долго и пристально.

Все вокруг заходило ходуном, в глазах стало двоиться. Наконец он произнес слова, которые, я знала, он скажет, и которые я так боялась услышать:

— Юсси умер. Мы нашли его там, в полынье.

Как я добралась до дома, как я очутилась внутри — не знаю. И вдруг очнулась, словно от спячки, услышав, как вскрикнула Айли:

— Он... он... утонул?

Не знаю, что я ответила ей. Помню только, как Айли затряслась и стала кричать еще громче. Она рыдала всю ночь. Я прилегла рядом, обняла ее, стараясь утешить, но что я могла сделать? Казалось, мир для меня рухнул второй раз в жизни. Будто разом сломали все то, что мы так долго возводили после смерти Матти и исчезновения отца. Как страшно, что и для Юсси лососевый проток стал роковым.

На следующий день мы узнали, как все произошло.

Лососевый проток

Было уже темно, когда Юсси вышел к лососевому протоку. Мел небольшой снежок. Юсси сам не заметил, как вдруг очутился в воде. Весь лед вокруг был обломан — он пытался выбраться, работая ножом. Но было холодно, пальцы быстро коченели, отказываясь повиноваться, и нож, видно, выскользнул из рук; он лежал чуть впереди, и лед был там немного толще, мог бы выдержать вес его тела. Спасение было совсем рядом — всего лишь в каком-то полуметре, но в перволедье выбраться без ножа невозможно — ноги уходят вниз, а пальцы скользят по гладкой поверхности льда, не находя опоры. Отплыть и, разогнавшись, выскочить на скорости на крепкий лед он тоже был не в состоянии — на ногах сидели лыжи, новые лыжи с креплениями, быстро их не снимешь. Когда братья нашли его, Юсси лежал, так и вмерзнув в лед, лишь голова была снаружи, упиралась подбородком в кромку льда. Он не утонул, просто окоченел, а спасательный нож лежал почти что рядом...

Магган замолкает, набивая свою маленькую трубку. Рука от волнения дрожит, ей никак не удается зажечь огонь.

— Как же вы жили потом, после смерти Юсси?

Магган отвечает не сразу. Взгляд ее где-то далеко-далеко. Время от времени она глубоко затягивается, выпуская тонкие струйки голубоватого дыма.

— Что ж, — отвечает она наконец. — Жить-то надо было. Айли так горевала, что чуть не сошла с ума. Она и впрямь немного рехнулась. Могла вдруг так расхохотаться, что начинала громко икать, и слышать ее в эти минуты было просто жутко. Но потом это прошло. Ну а нам с матерью было чуть полегче, ведь это не первый удар, уготованный нам судьбой.

Свекровь умерла на другой день после гибели Юсси. Перед самой смертью она послала за мной. Не произнесла ни слова, только долго и ласково смотрела на меня, точно так же, как тогда, много лет назад, потом взяла мою руку и не выпускала до тех пор, пока ладонь ее не ослабла. Так она скончалась.

В могилу они отправились вместе, Юсси и свекровь, и я позавидовала ей...

Отец Айли взял на себя заботу об оленях. Их было так много, что ему пришлось перегнать стадо на север, где было легче с кормом. Там Айли повстречала другого человека и снова вышла замуж. Ууле было тогда семь лет. Отчима он не любил, к тому же быть оленеводом ему вовсе не хотелось. Как и прадед — мой отец, он был прирожденным рыбаком и хотел заниматься рыбой, хотя имел так много оленей. Он упрям, и уломать его невозможно.

После бесконечных переездов туда и обратно было решено, что мальчик пока побудет у меня. Мать моя умерла, и я осталась в полном одиночестве.

Сейчас ему двенадцать лет, он по-прежнему живет со мной. Нам хорошо вдвоем. Зимой он в школе-интернате, но каждую субботу и в каникулы приезжает домой. Нам помогают Айли с мужем, теперь у него много оленей. Иногда они приезжают навестить нас.

Летом мы с Уулой ловим рыбу. Но только не у лососевого протока. Правда, один раз, не так давно, когда мы не поймали ни одной рыбы, а лосося вообще не видели все лето, Уула страшно расстроился, решив, наверно, что в озере вообще не осталось больше рыбы. Мне стало его особенно жаль, и в конце концов я решилась пойти к лососевому протоку. Там мы сразу же поймали небольшого лосося.

Восторгу мальчика не было предела. Ему так хочется опять пойти на это место, что он целыми днями пристает с этим ко мне. Но я неумолима.

Магган наклоняется вперед, озирается по сторонам, желая убедиться, что нас никто не слышит. Потом говорит дрожащим голосом:

— Я так боюсь, понимаешь. С меня уже довольно лососевого протока. Ведь мальчик ничего о нем не знает.

Но спустя неделю Уула все равно настоял на своем. И вот сегодня они рыбачат в лососевом протоке. Клюет большая рыба, настоящий крупный лосось. Уула долго борется, чтобы поднять его наверх.

Потом, занеся нож, он выжидает, когда рыба наконец повернется, чтобы всадить ей сзади нож.

Когда он наносит удар, лосось стремительно подпрыгивает вверх. Рыба такая сильная и тяжелая, что Уула выпускает нож. Леса скользит вдоль острия ножа, еще торчащего из тела рыбы, и обрывается. Лосось исчезает в глубине вместе с блесной и ножом. Магган бледнеет, ее охватывает дрожь. Сердце сжимает боль, она теряет весла и, вся сникнув, сгибается над банкой.

Уула укладывает ее на дно лодки, она лежит худая и бледная и смотрит на внука широко раскрытыми глазами. Взгляд ее серьезен, но вместе с тем он выражает изумление. И никакой боязни или страха за себя.

Уула гребет домой что только есть мочи. Когда лодка шуршит по гальке у причала, он хочет кинуться за помощью, но Магган говорит, что ей уже полегче и звать людей не нужно.

Внезапно приподнявшись на локтях, она смотрит Ууле в глаза и тихо произносит:

— Уула, никогда не ходи больше к Васиккасаарет. Там золотая жила, да только проклята она

Магган снова оседает на дно, и взгляд ее угасает.

Уула стоит у лодки и вглядывается в острова на горизонте. В солнечной дымке едва различимы их неясные очертания. Он думает о том, что если там, вдали, и в самом деле лежит золотой, вернее, лососевый прииск, то надо стать настоящим мужчиной и навсегда изгнать злой рок, который над ним тяготеет...

Ханс Лидман

Перевел с норвежского В. Якуб

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4111