Пешком через две Америки

01 декабря 1974 года, 00:00

Пешком через две Америки

Я стоял на маленькой пыльной площади Куэнки, города в южном Эквадоре, расположенного в нескольких градусах к югу от экватора. Таксист, обладатель маленького, довольно нового «дацуна», по-английски не разговаривал. Он подозвал своего сына. Тот знал несколько слов.

— Я разыскиваю одного приятеля, который шагает пешком от самой Огненной Земли до Аляски, — заявил я. Отец и сын смутились. Вряд ли они когда-либо слышали о существовании Огненной Земли. — Все пешком и пешком, — развивал я беседу, — через Чили, Аргентину, Боливию, Перу — и прямо сюда. Он должен быть где-то на полпути между Лохой и Куэнкой.

Отец и сын пожали плечами: «Этот взбалмошный гринго готов уплатить сверх счетчика, почему бы его, в конце концов, не ублажить?»

На родине, в Англии, задача представлялась восхитительно простой: прилететь в Эквадор и катить по дороге, пока не наткнусь на Себастьяна Сноу, идущего навстречу. Но здесь, в Куэнке, я засомневался. Последний раз Себастьян писал из Лимы, лежащей в тысяче с лишним километров к югу.

Это было около двух месяцев тому назад. С тех пор он пересек пустыню Сечура и взобрался на предгорья Западной Кордильеры. А что, если он выбился из графика? Или его пристукнули бандиты?

Мощеная дорога и красивые, с широкими карнизами дома Куэнки, выстроенные в испанском колониальном стиле, сменились грязным проселком, к обеим сторонам которого подступали сады и запыленные двухэтажные бараки с неизменной верандой по фасаду. В первой же деревне мы остановились, и таксист спросил подбежавших ребятишек, не видели ли они полоумного гринго, который пешком ходит по дорогам. Те отрицательно затрясли головами.

Поехали дальше. В долине, открывшейся внизу, под нами змеилась, убегая в неоглядную даль, дорога. Не там ли где-то должен быть Себастьян? Неожиданно я начал осознавать всю безмерность затеи. За какие-нибудь четыре часа езды от Куэнки мы покрыли расстояние, равное его четырехдневному маршу. Он шел уже больше года, одолел около десяти тысяч километров, а я каким-то образом собирался встретить его на крохотном кусочке дороги, соединяющем два небольших эквадорских города.

Внезапно, огибая широкий поворот, водитель коротко вскрикнул. Серая фигура человека, согнувшегося под внушительным рюкзаком, брела нам навстречу. Я ринулся из машины...

Себастьяна я знал давно — восемь лет назад мы совершили совместное путешествие в Эквадор, чтобы забраться на весьма активно действующий вулкан под названием Сангай. Впоследствии мы побывали и на Баффиновой Земле, где принимали участие в эскимосской охоте.

Уже до нашей встречи на Сангае Себастьян обладал солидным опытом рискованных путешествий и исследований, преимущественно на Южноамериканском континенте. В двадцатидвухлетнем возрасте он совершил беспримерное одиночное путешествие по Амазонке — вниз по одному из ее главных притоков и до самого Атлантического океана. В диких верховьях реки, где он прокладывал себе путь то на каноэ-долбленке, то на временном плоту, его сопровождали индейцы.

После того первого достижения он лазил на вулканы в Эквадоре, наткнулся на город инков в джунглях Перу и совершил еще одно выдающееся речное путешествие, на этот раз с севера на юг: вверх по Ориноко, вниз по Касикьяре к Амазонке, затем на следующий год вверх по Тапажосу и вниз по Парагваю и Паране к Ла-Плате. Все его экспедиции отличались минимальной организованностью и столь же минимальным — по возможности — числом участников. И то и другое — недурные слагаемые для истинного приключения.

Еще на Сангае, зная, как много путешествовал Сноу, я поражался его полнейшей непрактичности и неспособности следить за собой: он не умел, к примеру, разжечь примус, имел весьма отдаленное представление о том, как поставить палатку, с ним постоянно случались какие-то нелепые несчастья. В то же время он проявлял беззаветную решительность и начисто был лишен эгоизма: всегда занимал самый неудобный угол палатки или довольствовался наименьшей порцией пищи.

Впрочем, в последние годы Себастьян (а ему уже сорок пять) все реже испытывает благосклонность фортуны. При попытке спуститься по реке Напо в Ориенте — восточном районе Эквадора — его плот разлетелся в щепы на порогах, Сноу лишился снаряжения и, прежде чем его вызволил вертолет нефтеразведчиков, провел десять дней в скитаниях по берегам реки, сидя на отнюдь не самой питательной из диет — пчелах и меде. Затем он попытался повторить классический верховой поход от Буэнос-Айреса до Вашингтона, предпринятый в двадцатые годы педагогом Айме Чиффли. Будучи весьма неважным наездником и неудачно выбрав компаньона-гаучо, в конце концов он продал лошадей и попытался продолжить путешествие пешком. Однако лето было уже в разгаре, температура в Центральной Аргентине не падала ниже 30° Цельсия, и, протащившись некоторое время по дорогам, Сноу приуныл, а затем и вовсе отказался от своего предприятия.

Вот тогда-то и пришла Себастьяну в голову идея прошагать пешком оба американских континента — от крайнего юга Южной Америки до Аляски, не полагаясь ни на лошадей, подверженных болезням, ни на компаньонов, подверженных малодушию.

Последний раз я видел его полтора года назад: он как раз планировал этот самый поход. С тех пор я получил несколько писем, брызжущих оптимизмом и самоуверенностью, а в один из конвертов, пришедших из Боливии, была вложена фотография, где Себастьян снова выглядел молодым и полным энергии...

И вот наконец мы трясем друг другу руки. Загоревший до черноты, небритый, с морщинками у глаз, Себастьян кажется значительно старше, чем на том снимке, сделанном полгода назад: сказалось напряжение, накопившееся за две с половиной тысячи километров ходьбы. Он одет самым невероятным для тропиков образом: вязаная шапочка, тяжелая штормовка, пара толстых свитеров, твидовые бриджи, высокие носки — словом, типичный наряд для... похода по пустынным болотам нашего Озерного края. Правда, и моя экипировка не хуже — тенниска, шорты, зонтик, — так разгуливают по предгорьям Гималаев. Короче, здесь, в Южной Америке, наша парочка представляла весьма юмористическое зрелище.

Мы заплатили таксисту — бедняга все еще не мог взять в толк, как это мы не собираемся вернуться в Куэнку на его машине, — и, болтая о том, о сем, направились в деревушку, где я не так давно обедал.

— Неплохо было бы остаться здесь до утра, — предложил Себастьян. — Сегодня я прошел двадцать километров.

Через десять минут мы обнаружили, что один из его свитеров... «испарился». Себастьян — непоправимо рассеянный человек. За время путешествия он умудрился потерять два фотоаппарата и двое наручных часов, не считая бесчисленных предметов одежды и пары контактных линз. «Лучшее определение для меня — это «довольно-таки собранный растеряха», — заявил он.

Как только Себастьян скинул последний свитер, я отметил, что в нем нет ни грамма лишнего веса. Ноги костлявые и жилистые, ребра выпирают. За десять тысяч километров ходьбы Себастьян сносил три пары обуви. До выхода в путь он имел обыкновение выкуривать по две пачки сигарет в день, но с начала своего долгого путешествия не взял в рот ни одной. Даже пиво не привлекает его. «Боюсь, я стану еще большим растеряхой, если соблазнюсь хоть каплей спиртного», — сообщил он мне.

Я предполагал разделить с Себастьяном его палатку, но она оказалась слишком маленькой для двоих.

— Примерно половину ночлегов я провел в палатке, — рассказывает он, — а все остальное время ночевал в кафе или вообще где придется.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, мы уже допивали бог знает какую чашечку сладкого черного кофе и готовились начать первый для меня день похода. Для Себастьяна он был 383-м.

Дорога серпентиной вилась вверх по заросшему кустарником холму.

— Давай-ка срежем, — предложил я Себастьяну. — Мы можем скосить здесь и выйти на дорогу как раз на вершине холма.

— Знаешь, я бы не стал. Если, конечно, ты но возражаешь. Предпочитаю всегда держаться дороги, — ответил он и не спеша зашагал вперед. Я махнул на него рукой и вступил на узенькую тропинку, пробиравшуюся между полей маиса к холму, щедро усыпанному дикими цветами. На вершине мне пришлось ждать, пока Себастьян догонит меня, следуя выбранным им более длинным путем.

Неоднократно в течение дня я срезал подобным образом маршрут, и каждый раз Себастьян предпочитал придерживаться основной дороги. Сначала это меня раздражало. Но потом я понял и оценил эту упрямую привязанность путешественника к полоске гудрона или гравия перед глазами. Он держался ее уже больше года, и пройдет, по крайней мере, еще полтора, прежде чем достигнет цели. Чтобы справиться с не поддающейся описанию безмерностью расстояний и монотонностью движения, путешественник совершенно неизбежно должен полностью подчиниться ровному, неизменному ритму, строгой, почти монашеской дисциплине...

В конце первого дня, когда мы покрыли, по меньшей мере, двадцать пять километров, ноги у меня были почти стерты, и я испытывал жестокую усталость. Себастьян же, напротив, готов был шагать еще часов шесть, а то и больше. Самый длительный дневной переход у него был, когда за двадцать три часа он одолел — невозможно представить! — 110 километров по одной из тех длинных, прямых и пыльных дорог, которыми славится пампа северной Аргентины. По пустыне Сечура он зачастую проходил 50—60 километров в день — все в том же строгом, ровном ритме: час ходьбы, десять минут отдыха — и так часов двенадцать! Он являл собой безупречно отлаженную «пешеходную машину» и беспрекословно подчинялся монотонности похода.

Как можно сравнить приключение Себастьяна с прочими? Можно ли поставить его в один ряд с альпинистом, яхтсменом-одиночкой или человеком, пытающимся пересечь Сахару на верблюде? Общее у них то, что ни один не достигает цели, которая несла бы человечеству прямую пользу с точки зрения здравого смысла. Ведь нет нужды в пешем походе за 24 тысячи километров или, скажем, в восхождении на высочайшую вершину мира. Впрочем, Себастьян далек от соображений здравого смысла: в шагании по дорогам он находит глубочайшее удовлетворение и, наверное, знает в этом деле больший толк, чем любой другой человек на земле. Может быть, это спорт, может быть, образ жизни, а скорее всего не образ, а цель жизни: вечное движение.

— Быть всегда в пути — вот что привлекает меня более всего...

Тот факт, что пеший путешественник может в любой момент отказаться от своей затеи, делает «предприятие» особенно трудным. У яхтсмена-одиночки выбор маловат: он должен обязательно идти вперед, если хоть как-то надеется выжить. Альпинисту ничто не возбраняет отказаться от покорения вершины, но ведь ему еще предстоит добраться до подножия; обычно же в каждом восхождении наступает момент, когда легче дойти до высшей точки и затем спуститься вниз по противоположному склону, нежели пускаться в долгий и опасный обратный путь.

Себастьян постоянно сталкивается с искушением: практически каждый водитель, нагоняющий его, предлагает место в кабине. И ведь всего-то несколько километров в конце долгого-долгого дня — никто и не заметит!

Пешком через две Америки

После часа ходьбы мы присели на обочине. Я уже успел проголодаться, потому что за время ночевки нам удалось перехватить лишь по паре черствых булочек, а еду с собой мы не несли. Себастьян принципиально брал как можно меньше груза, даже не запасался водой. Его рюкзак весил около 14 килограммов. Себастьян зачерпнул пластмассовым стаканчиком воды из ближайшей лужи и сделал большой глоток. Я остолбенел.

— Ты разве не пользуешься стерилизующими таблетками?!

— Нет, и не думаю даже. Это хорошая, чистая вода...

Утро давно уже превратилось в день, а мы все брели и брели под огромными, быстро несущимися облаками. В это время в Эквадоре сезон дождей. Мы находились на высоте около двух с половиной километров. Когда солнце наконец пробилось сквозь облака, оно обрушилось на меня с такой варварской силой, что моментально сожгло открытые участки кожи, несмотря на толстый слой противозагарного крема. Закутанный в одежду Себастьян, казалось, был далек от такого рода проблем. Час ходьбы, десять минут остановки, час ходьбы...

Пройденный нами путь отмечали километровые столбы, которые указывали расстояние до Куэнки, а так как конца этому дню не было видно, то промежутки между ними растягивались и растягивались, пока мы все же не добрались до маленького скопления одноэтажных глинобитных хижин. Селение Харатас...

Второй день моего путешествия тащился вдоль горной гряды, по холмистой, заросшей кустарником местности. Слева в долинах клубились облака, справа громоздились холмы, мы медленно приближались к вечеру, и я с каждым шагом убеждался, что ноги мои прилично стерты; мышцы одеревенели. Я протянул 32 километра, и тут мое терпение лопнуло. В течение дня несколько машин останавливалось около нас, водители предлагали подвезти, но я гордо отказывался. Однако около пяти часов вечера, когда цель дневного перехода — Кумбе — казалась по-прежнему недостигаемой, я сдался: вскарабкался в кузов грузовика, и вот уже Себастьян остался позади, бодро топая вслед за машиной...

Я слегка забеспокоился, когда обнаружил, насколько далеко оказалась эта самая Кумбе — в добрых десяти километрах от того места, где я покинул Себастьяна. Она была крупнее любого из встреченных нами поселков: пыльная площадь, большая, изрядно запущенная церковь, ряд грязных лавчонок. Я направился к той, что была посолиднее и почище прочих: у входа стоял лоток с бананами, на полках — впечатляющие батареи консервных банок.

Моего скромного запаса испанских слов явно не хватало для объяснений, и я уже хотел было убраться не солоно хлебавши, как вошел какой-то человек, взял меня под руку и повел через площадь. Сначала мы толкнулись в дом священника, но там никого не оказалось, и мы пошли к следующему зданию, как я догадался — жилищу моего новоявленного друга. Дом занимал центральное место на площади: основная комната была оборудована под ресторанчик — пара столов, несколько стульев, полки с бутылками, в основном пустыми. Мне предложили стакан «агва дьенте» — спиртного напитка, изготовленного из сахарного тростника. Я сделал маленький глоток. Хозяин — к слову сказать, водитель местного автобуса — извлек из футляра аккордеон и начал играть. В харчевню потянулся народ.

Через час в сумерках показалась фигура размеренно шагающего Себастьяна. Молодой индеец достал гитару. Вокруг юноши — он пел народные песни — собралась вся семья хозяина. Внезапно Себастьян вскочил и продемонстрировал шотландский рил (Быстрый танец. (Прим. перев.)), чем поразил даже меня. Для 45-летнего мужчины, только что отшагавшего чуть ли не пятьдесят километров, это походило на подвиг. «Я всегда был легок на ногу», — заявил он...

До Куэнки нам оставался теперь день пути, и на третьи сутки моего похода я начал остро ощущать последствия пешей «прогулки». К тому времени, как я одолел пятнадцать километров, каждый шаг уже отдавался жуткой болью: водяные пузыри на подошвах перешли в кровоподтеки. Я становился все более сварливым и раздражительным и наконец вовсе вышел из себя, когда Себастьян — в третий раз — вежливо посоветовал: прежде чем мы войдем в роскошный отель в Куэнке, мне, право же, следовало бы натянуть брюки. «Если там подумают, что ты хиппи, тебя вполне могут не впустить. В последнее время они стали весьма придирчивы».

Ладно, какие-то джинсы я нацепил и... тут же принялся голосовать. Ходьбы с меня было предостаточно. Армейский грузовик подвез меня до окраины Куэнки, а к центру я пошел пешком. Улицы были пустынны, словно в осажденном городе, и вскоре я обнаружил причину: это был последний день карнавала, в Куэнке же карнавал имеет следующее свойство: все веселятся от души, а затем те, у кого достает сил, выходят на улицы с ведрами воды, чтобы окатить друг друга и всех, кто окажется рядом.

До самого отеля «Эльдорадо» я шел словно сквозь строй, увертываясь от воздушных шаров, наполненных водой, что сыпались из окон второго этажа. И наконец, когда некий решительный юнец опорожнил надо мной содержимое внушительной бадьи, меня уже можно было выжимать.

Несмотря на мой рюкзак и отросшую бороду, портье в отеле предоставил мне комнату, а чуть позже, остановив такси, я уже мчался за город, чтобы заснять Себастьяново продвижение по Куэнке.

Я встретил его на окраине. Отпрыгивая от каскадов воды, мы шли от перекрестка к перекрестку в окружении тучи «водолеев» — подростков, пожилых дам и отцов семейств. Вода приятно освежала, а обладатели ведер были настроены дружелюбно.

Когда мы добрались до «Эльдорадо», сухого места на нас уже не осталось. Себастьян провел в безостановочном движении более шести недель, считая со времени короткой передышки в Лиме. В «Эльдорадо» мы устроили дневку, а затем снова двинулись в путь. Еще один день в пыли и поту, и гудронированное, весьма бойкое шоссе привело нас в город Асогес.

На следующий день я решил прибегнуть к уловке, чтобы хоть как-то оторваться от монотонности дороги: мы наконец срезали маршрут, правда, весьма сомнительным образом. Карта показывала, что в стороне от дороги среди холмов вьется одноколейка. Двигаясь по ней, мы могли бы сменить обстановку и, помимо всего прочего, взглянуть на кое-какие инкские руины в небольшой деревушке под названием Ингапирка. Я сошел с основной дороги с облегчением, хотя, конечно, железнодорожная колея явно не идеальное приспособление для ходьбы: шпалы обычно слишком близко расположены друг от друга и удобства в них мало.

Колея широкими виражами огибала холмы, а под водоразделами ныряла в туннели — настолько узкие, что едва хватало места разминуться с поездом. По сторонам ее, среди травянистых возвышенностей, испещренных клочками кустарников, гнездились хижины, крытые либо красной, округлой формы черепицей, либо такими грудами соломы, что это наводило на мысль о запущенных стогах сена.

На ночь мы устроились в вокзальчике Ингапирки — единственном деревянном строении у дороги. Начальником станции оказался четырнадцатилетний паренек, который любезно разрешил нам переночевать на полу. Я так вымотался, что даже не смог ничего поесть.

Утром мы направились в собственно Ингапирку, и это был единственный случай за все путешествие, когда мы, покинув и дорогу и колею, брели по щиколотку в грязи к деревушке, приютившейся на склоне большого холма.

Вдали от дороги, среди травянистых отрогов, усеянных краснокрышими хижинами, и полей, отделенных друг от друга лишь змеистыми тропинками, я испытывал радостное возбуждение, чувство, которое не так-то просто ощутить на шоссе, где проносящиеся машины постоянно вносят в душу разлад. Мы шли все дальше, поднимаясь к руинам Ингапирки — маленькой горной крепости, состоявшей из приземистой башни около 30 метров в длину и 10 в высоту и нескольких каменных надворных строений без крыш. Замшелые камни, окружавшие крепость — массивные, высеченные в форме кубов, — резко контрастировали с глинобитными домиками нынешних крестьян. Даже церковь Ингапирки с ее шатким, слегка покоробленным деревянным шпилем казалась чем-то иллюзорным в сравнении с этим реликтом цивилизации инков. Мы присели на краешке купальни, высеченной в скале, и вскоре ребятишки, прибежавшие из деревни, уже пытались всучить нам какие-то древние глиняные изделия, несомненно сделанные несколько недель назад.

Туристская экскурсия окончилась, и мы вернулись на глинистую тропку, ведущую к станции: впереди, на основной дороге, лежал городок Эль-Тамбо, очередной пункт нашего маршрута. Под моросящим дождиком мы добрались и до него...

На шестое утро моего путешествия, окончательно впав в уныние, я попытался уговорить Себастьяна еще раз срезать маршрут, сойдя с дороги.

— Взгляни на карту, одноколейка скостит нам добрых пятнадцать километров. Она намного прямее.

— Так-то так, но если идти по дороге, это будет всего лишь самую капельку труднее. Честно, Кристиан, если ты не возражаешь, я бы лучше держался дороги.

— Но пойми, целый час мы будем вдали от шоссе. Ты что, не хотел бы убраться от этих треклятых легковушек и грузовиков?

— В общем-то, нет. Я уже как-то привык к ним, — последовал ответ.

— Ладно! Ты иди по дороге, а я пойду по колее и, вот увидишь, докажу тебе, насколько это быстрее!

Я был страшно сердит. Впрочем, скорее мой гнев был чем-то вроде самообороны, потому что инстинктивно я чувствовал свою неправоту. Я свернул в сторону и широким шагом двинулся к одноколейке. Два-три километра я испытывал сказочное ощущение свободы: железнодорожная линия шла у подножия отлогих, поросших лесом холмов, постепенно забираясь все выше и выше. Единственной неприятностью были собаки, охраняющие каждую придорожную хижину. Они походили на грязных, донельзя тощих шакалов и отличались чрезвычайно неприятной манерой скалиться, обнажая частокол желтых клыков. К счастью, у меня был зонтик. Но, вертясь с ним в руке на дороге и воображая себя дервишем, кривой саблей отмахивающимся от наседающих врагов, как же я жалел, что икры у меня голые! Я перепугался до смерти и трепетал каждый раз, когда впереди показывалась крыша хижины.

В конце концов, после нескольких километров моя бодрая поступь начала слабеть. Километровые отметки вдоль пути вновь принялись «разъезжаться», а боль в подошвах усиливалась с каждым шагом. До того места, где колея снова примыкала к шоссе и где мы договорились встретиться с Себастьяном, было явно дальше, чем я предполагал — около 30 километров. Я доковылял до шоссе, вышел к какой-то лавчонке-будке на обочине и уселся ждать Себастьяна.

Через полтора часа он вышел из-за поворота, шагая по-прежнему ровно и пружинисто. Он прошел километров на пятнадцать больше, чем я, свернув где-то на полпути не на ту дорогу. Опять повторилась старая история: Себастьян мог бы прошагать еще восемь часов, а я только и способен был, что проползти с километр до окраины какой-то деревни, где местный плотник по доброте душевной позволил нам переночевать на полу одной из его комнат.

Еще один день мне предстояло провести с Себастьяном, и в течение его мы прошли 40 километров до Чунчи, следующего маленького городка. К концу этого дня ноги у меня ныли ничуть не меньше, чем во все предыдущие, и я смирился с фактом, что мне никогда уже не стать хорошим ходоком. Я покинул Себастьяна в тоскливом баре на одной из узеньких улочек городка. У него был не совсем здоровый, немного печальный вид, но, когда мы прощались, вся фигура его дышала неукротимостью. Ему оставалось пройти четырнадцать с половиной тысяч километров, прежде чем он завершит свой марафон, самый длинный пеший поход, который кто-либо когда-либо предпринимал.

Себастьян обладает каким-то сплавом из упрямой храбрости, решимости и особого причудливого чувства юмора — только это и помогает ему сражаться с постоянным напряжением, полным отсутствием удобств и чудовищной монотонностью пути. Он продержался 15 месяцев и должен держаться еще — самое малое — восемнадцать, а ведь опасностей впереди меньше не станет.

Самый же большой риск — это болезни. По всей видимости, у Себастьяна уже выработался иммунитет к инфекциям, но защитная реакция эта явно малопригодна в случае гепатита или тифа, а оба эти заболевания широко распространены как в Южной, так и в Центральной Америке.

Когда Себастьян достигнет Соединенных Штатов, опасность заболеть уменьшится, но если он, как и прежде, будет держаться больших магистралей, перед ним встанет новая опасность, может быть, самая страшная из всех, — дорожное движение.

И все же я думаю, что так или иначе, а он пробьется, одинокий Дон-Кихот, чьи ветряные мельницы — это открытые всем ветрам дороги...

Кристиан Бонингтон, английский альпинист

Сокращенный перевод с английского В. Бабенко

От редакции

Увы, пожеланиям К. Бонингтона не суждено было сбыться. В сентябре Себастьян Сноу сошел с дистанции. Уже в Лондоне врачи определили у него истощение, отметили резкое понижение давления. Когда С. Сноу начал свой поход, он весил 73 килограмма, за девятнадцать месяцев пути он потерял почти треть веса. Но Сноу настаивает на том, что не физические тяготы заставили его прекратить поход. Он страдал от одиночества, у него начались галлюцинации. Да и дорога стала казаться ему скучной и однообразной.

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 6492