Женьшень меда Чайковского

Женьшень меда Чайковского

Этот корень водится только в Забайкалье, по рекам Онону и Шилке.

Выпал, кружился снег, когда я получил грустную весть: в селе Кыэкен умер дед Чайковский...

С дедом я познакомился вот как. Некая старушка отправила в редакцию областной газеты посылочку, в которой нашли предмет, очень похожий на половинку сухой брюквы. К посылке было приложено коротенькое письмо, в котором говорилось, что в таежном селе Кыэкен проживает хороший человек Александр Миронович Чайковский, и человек этот знает места, где произрастает целебный корень женьшень. Чайковский — глубокий старик, ему восемьдесят шесть, собирается помирать, а перед смертью хотел бы указать места в тайге, где растут корешки. Корешки эти непростые: возвращают людям силу, разумение, миролюбие...

Казалось, отправительница посылки просто разыгрывает редакцию. Не помнится такого случая, чтобы женьшень вырастал толщиной с брюкву. Да и не водится он в Забайкалье. Уссурийская тайга. Дальний Восток — вот родина этого корня. И все же я большим вниманием разглядывал корнеплод. Он был удивительным и странным на вид. В его клетчатке угадывались следы млечного сока. На вкус корень немного сластил и отдавал жгучим перцем. Нет, это не брюква! Но что же тогда? Может быть, мужик-корень? Я давно увлекался изучением целебных кореньев. И даже собрал коллекцию тех, что растут у нас в восточносибирской тайге. Не было в этой коллекции только мужик-корня...

В тот же день я справил себе авиационный билет, вылетел на трескучем самолетике в поселок Вершино-Дарасунский, а оттуда на попутной машине — в село Нижний Стан, где располагался центр совхоза «Воскресеновский». До деда Чайковского было еще далеко: прятался Кыэкен в таежном углу, в стороне от больших дорог. Но и туда нашлась попутная машина — грузовик с уютной кабиной, окрашенной голубой краской. Вел машину шофер Иван, односельчанин деда Чайковского.

На закрайках леса, на лугах и полянах цвели яркие предосенние травы. Чертополох, мытник, брань-трава, лядвенец сбивались в радужные пятна и полосы. Среди них много было целебных растений. Пурпуровые цветы и листья чернокорня свисали, как собачьи языки. Мелькали золотые заклепки пижмы, сиреневый дымок руты, мечевидные листья аира. «Чернокорень хорош против укуса змей, — вспомнилась мне старая книга, — настойка аира веселит понурых и квелых, а рута изгоняет лихорадку, возбуждает аппетит...» Неудивительно, что дед Чайковский нашел среди этих трав особенной силы корень. Есть в тайге еще неизвестные науке растения.

Подъезжая к Кыэкену, мы встретили в поле косарей. Совхозный бригадир Миша Карпов попросил, чтобы я не задерживал грузовик. Деда Чайковского можно свозить на место, где растет трава-мурава, но по-быстрому, потому что вечером надо вывозить людей с покоса.

Косари иронично хмыкали: сколько еще лет вздорный кыэкенский старик будет баламутить людей? Машина, видишь ли, нужна ему в такую страдную пору! Толстый мужчина с лицом свекольного цвета сказал:

— Время девать старику некуда... Вот уже лет двадцать пять — тридцать возится со своими корнями. Во все двери стучит. Начал с нашего фельдшера, а закончил Советом Министров. Теперь вот, видать, по второму кругу пошел.

— Правда, правда, — заулыбалась розовощекая баба, — в Москву ящик корней направил.

Мало того, сообщили мне, Чайковский совсем обнищал с этим корнем. Избу запустил, огород. Бабка Наташа вся измучилась с ним. Нынче весной картошку ей запретил сажать: всю землю, говорит, весь огород корнем женьшень засею. Ладно, бригадир Миша Карпов вмешался: вспахал огород да помог раскидать картошку бабке Наташе. А без картошки как жить?

Сизолицый толстяк даже передразнил деда Чайковского:

— Заладил: «Корешок добра, корешок добра!» Если, мол, этим корешком людей поить, все добряками станут да умниками. Умник тоже нашелся!

Вдоль дороги снова запестрело разнотравье. Новенький грузовик взрыкивал на ухабах. Я спросил шофера Ивана, носит ли Чайковский бороду. Нет, совсем наоборот: бреется так чисто и гладко, что щеки у него всегда розовые, как у младенца. А в праздник еще и одеколоном на лицо и рубаху брызгает. На последние копейки купит пузырек, чтобы плыть в цветочном духу. Вот и сегодня старик наверняка побрызгался «Золотой осенью» или «Шипром». Брюки погладил, чистую рубаху надел с опояской — сообщили ему, что едет гость.

Мы перевалили хребтик и сразу увидели Кыэкен. Среди бревенчатых черных домов контрастно белела избушка Чайковского, обмазанная известью. Иван угадал: с тросточкой в руках, наряженный и гладко причесанный дед топтался возле калитки. Ему, наверное, думалось, что гость прибудет в «Волге», при галстуке, в нарядном костюме, а в нагрудном кармане гостя будет лежать документ, подтверждающий его высокую ученую степень. Но степени у меня не было, а одет я был в пыльную красную рубаху — в сумке среди фотокамер у меня лежала еще одна рубаха для смены.

— Ну что ж, пойдем чай пить, беседовать! — чистым и почти девическим голосом сказал Чайковский, потрогав концом тросточки узорчатую шину грузовика. — О мно-о-огом переговорить надо! До полуночи будем беседовать…

Надушенные и гладко выбритые щеки деда отливали румянцем, не верилось, что ему без малого девяносто лет. Весь он был нарядный и чистенький, сиял, как весенний ручей. Пришлось выложить деду, что машина у нас ненадолго и лучше прямо сейчас поехать на место, где растет корень.

— Тогда хоть чайку на дорогу выпьем! — подтолкнул меня к раскрытой калитке дед.

Двор Чайковского зарос цветами, дикой травой, огородной всячиной, а посреди двора стояло сооружение из соломы, похожее на копну, что ставят косари в лугах. Солому оплетали стебли повилики с цветами в форме правильных шестигранников.

— Иди-ка, иди-ка! — поманил пальцем Чайковский. — Вон он, родимый, сидит.

В углу морковной грядки, куда указывал розовым пальцем дед, торчал хилый стебель с кожистыми, как у фикуса, листьями, только значительно мельче. Растение ничем не напоминало женьшень. Даже отдаленного сходства не было. На грядке диковинное растение чувствовало себя неважно: листья пожелтели и даже начали гнить. «Наверное, огородная почва всему виной», — подумалось мне. Но позже бабка Наташа призналась, что это она сама повредила корень, когда весной дед не давал сажать картошку.

Изнутри беленая халупа Чайковских тоже имела вид странный. Висели по стенам пучки трав, середину избы занимало сооружение из тракторных шестерен, болтов и труб. Издавая музыкальный гул и треща дровами, сооружение излучало тепло. Бабка Наташа, подвижная, смуглолицая и очень крепкая с виду старушка, разлила по стаканам чай.

— Это мой сын, — указал дед на стену, где висела под стеклом фотография в крашеной деревянной рамке. — Петро Чайковский — артиллерист. Замучен во время немецкой оккупации в болотах под Ленинградом. Домой Петро мой вернулся весь больной да израненный. С год всего прожил-то. Лежит в земле возле устья речки Княжны, а напротив, на сопочке — корни, корни! Знай тогда эти корни, я бы его крепко поставил на ноги, Петруху-то. А в тот год я и себе доски на гроб приглядывал...

Еще смолоду деда ошарашило, хотя поначалу такая радость привалила: женился он на Марусеньке, самой бравенькой, самой милой в деревне молодушке, а вот убили ее. Выстрелом из-за угла, в спину! Он тогда на мельнице работал, ночами пропадал около жерновов. А к Марусеньке все подлаживался один, она его прогоняла, пряталась от незваного. Тот и скараулнл ее за углом с обрезом в руках, детишек осиротил, его, Александра Мироновича, больным сделал.

Болел он долго и шибко. А после войны совсем никудышным стал. Сторожем устроился в санатории, целебной водичкой себя поддерживал. А старушка знахарка возьми да покажи ему этот корешок. «Я тебя счастливым, Мироныч, сделаю, — обещала она, — только ты мне выкопай то, что я тебе покажу. Это корешок добра, человека он делает веселым да гладким». И стал он пить тот корень — замолодел. И жениться задумал: в жены взял на двадцать лет моложе себя, вот эту самую Наталью.

Дед Чайковский исчез за ситцевой занавеской и вышел с мешочком в руках. В нем оказались обрезки сухих корней — по цвету такие же, какой был послан в редакцию, но продолговатые, не очень толстые и совсем непохожие формой на брюкву.

— Этим женьшенем я и прогнал свои болезни, — похвастал дед. — У-у, какой это корень! Посылал докторам, но врачи разве понимают в травах? Я вот письма сейчас покажу. Пишут, мол, палас это, отрава...

— Женьшень был бы, — хмыкнул шофер Иван, — давно бы сюда понаехали. Целой ватагой небось; колею бы пробили. Доктора тоже ведь кое-что кумекают.

— Ну а вдруг это совсем неизвестное науке растение? — сказал я. — Скажем, разновидность женьшеня? Так и запишут в книгах: «Женьшень Чайковского».

— Во-во! — обрадовался дед и зашебуршил в сундуке в поисках докторских писем. Но шофер Иван поторопил ехать.

Мы забросили в кузов лопаты, и я подсадил деда в кабину. Тут было не хуже, чем в легковой. Поблескивали стекла и никель приборов, скрипело поролоновое сиденье, а высокое ветровое стекло давало глазу хороший обзор.

Ехали мы в устье речки Княжны. На Княжне, рассказывал дед, когда-то стоял поселок, а теперь от домов остались только бугры в зарослях лебеды да кресты на кладбище. Наполовину заросшая, а местами промытая ливнями в сплошной овраг дорога от Кыэкена шла туда прямо через хребет, но шофер Иван поехал в объезд, по зимнику. Ехали мы вдоль речки, в которую впадает Княжна. Дед все допытывался: не профессор ли я, не доктор ли? Я отвечал, что беды в том нет, что не доктор: после публикации редакция газеты отошлет материалы в научно-исследовательский институт, а от себя я еще добавлю цветное фото, образец растения. Но какое все-таки название у этого корня?..

— Кукла, — непонятно сказал шофер Иван.

— Женьшень это, женьшень, — твердил свое дед.

Он с восторгом хохотнул сквозь шум мотора:

— Был Чайковский ноль без палочки, а помрет с именем. Академик!

Старость, очевидно, нуждается в почестях. Вспомнилось мне из рассказов жителей Кыэкена, что дед Чайковский ни одно кино не пропустит. Пурга ли, дождь ли с градом — все равно в клуб с костыльком притопает. Иногда со значением ухмыльнется:

— Время придет, меня в кино смотреть будете. Профессора будут пожимать руку деда Чайковского!

Сильно накренившись, грузовик остановился на склоне. Шофер сказал, что овраг, который тянулся до самой реки, он объедет по сопкам. Мы с дедом спустились вниз и пошли пешком. И правильно сделали: машина надрывно гудела, карабкаясь на опасные кручи. Только благодаря водительскому искусству Ивана грузовик не задрал к небу свои колеса. Внизу, в занавеси ивняка, шумела вода. У горизонта синели сырые пади. Травы доходили до пояса, будили наивные детские страхи. Казалось, ядовитыми гадами кишит земля над корневищами, в невидимой затени. Ноги, обутые в открытые городские туфли, я ставил на землю с опаской. Удивляла тучность здешних трав. Знакомый тысячелистник, например, узнавался с трудом: тело его налилось едкой зеленью, а тугие цветы вместо привычной белой окраски имели синевато-красный оттенок. Желто-оранжевые цветы жабрея тоже были не в меру крупные, глянцевитые, жирные. Стебли купены, казалось, потрескивают от избытка сил: в земле угадывались мощные, богатырские корневища. Качались красные головки саранок, золотистые колокольчики собачьего мака клонились к теплой земле. Долгозубой темной пилой на той стороне реки маячила стена ельника, столь редкого для Забайкалья.

— Княжна течет за тем ельником, — махнул рукой дед. — Там Петрухо мой. Марусенька тоже там...

Ноздри и рот забивало запахом меда, полынной горечью, согретой солнцем.

Грузовик догнал нас, когда мы были почти у цели. Лес обрывался, открывалась пестрая от разноцветья поляна, над ней горбился скат увала.

— Вот они, дедовы лопухи, — с добродушной иронией кивнул Иван из кабины.

На склоне увала сквозь травы проглядывали красные розетки листьев. «У мужик-корня, — вспомнил я народную примету, — листья к концу лета становятся красными. Он первым ворожит осень». Я нагнулся к земле. У этого растения не видно было стебля — торчал из почвы пучок веток. Будто ветки нарочно натыкала в землю наивная рука. Мы с Иваном вооружились лопатами и принялись рыть каменистый грунт.

— А еще они растут в пади Шершаниха и по самой Шилке возле Казанова, — возбужденно шептал дед.

Обнажился мясистый корень в бурой картофельной коже. Мелкие стебли нелепо и странно торчали из его мощного тела.

— У, какой здоровый! — покачал дед на ладони вырытый нами корень. — Ройте, ройте еще!

— Кукла! — сказал шофер Иван. — Раньше давали их девочкам играть вместо кукол. А еще называли мужик-корень...

— Точно! — подхватил я слова Ивана. — Целебное растение мужик-корень.

Корень и в самом деле был похож на раскоряченного мужика. Глаза деда Чайковского блестели от волнения, пятнистый румянец покрыл его щеки. От того, что мы торопились — бригадир Миша Карпов ждал на покосе машину! — возбуждение деда передалось и нам с Иваном. Мы уже рыли каждый отдельно, жадно втыкая в землю лопаты. «Волшебный» корень рос тут в изобилии — прямо глаза разбегались! Вот он, корешок, за которым я так долго охотился... Я быстро сориентировался: у молодых растений листья еще зеленые, а у старых — цвета пурпура. Я ударил лопатой самый пурпуровый, с множеством стеблей! — и сразу обнаружилось могучее тело корня. У меня даже лоб вспотел от радости: корень был толщиной с голенище дедова сапога, целая чурка! Пришлось выкопать огромную яму, прежде чем мы вытянули из земли эту корягу. Из поврежденных отростков сочился молочный сок. Дед хлопал глазами и молча пыхтел, ползая по земле вокруг корня.

— Ух ты, зараза! — выдохнул он наконец. — Я тут давно не был, года два-три, наросли-то, расперло их как! Мне сроду такого корня не доводилось выкапывать.

— Килограмма на три вытянет. — прикинул я.

— Да ты бы сразу миллионером стал, Мироныч, будь то настоящий женьшень! — сказал шофер Иван.

— Что деньги, что деньги! — бормотал старик, прижимая корень к груди, как ребенка, и гладя его ладонью. — Ему цены нет! Корешок добра вто, корень радости, а никакой не палас. Он ласкает сердце и освежает разум... Так и напишут в книгах: «Женьшень Чайковского»! — прибавил он с ухмылкой. — А ты говоришь, «миллионы»! Когда человеку худо, все миллионы твои — куча мусора...

Нельзя было понять: шутит ли дед или говорит серьезно? Кое-что я мог бы ему и возразить. Но еще не знал: точно ли это мужик-корень? А что касается слова «палас», которое уже раз десять произнес дед, то, может быть, история открытия этого растения связана с ученым-путешественником Палласом?

Пока мы таскали из рук в руки «рекордный» корень, ветки с него обвалились: торчало два стебелька, как жалкие волосинки на голове лысого. Держаться бы на этой коряжине целой сосне, а она питала лишь пять-шесть хлипких стебельков! Из ран земляного чудища сочилась белая молочная кровь, и на вкус она была сладковатой и жгучей, как перец.

Я расстелил на земле плащ, и мы завернули в него коренья. Сверток получился тяжелый, как вязанка дров. Шофер хотел забросить коренья в кузов, но Чайковский запротестовал — взял их себе на колени. Он покряхтывал от усталости, но сидел прямой и важный. Похоже, Чайковский торжествовал победу. А мне не давал покоя ученый-путешественник

Паллас..

Солнце тянулось к закату. Красная пыль, поднятая стадом коров, висела над Кыэкеном. Дед едва удержался на одеревенелых ногах, ступив из машины на землю. Шофер Иван поддержал Чайковского за руку, довел его до калитки. Мы дали Ивану пару корней, но он с пренебрежением кинул их на завалинку.

Бабка Наташа извинялась за небогатый стол: ржавый морской частик в жестянке, ягоды голубики, крынка молока, взятая у соседей. В последние годы дед порешил всю живность: гусей, кур, а о корове даже заикаться не велит. В пику деду бабка Наташа берет на лето поросенка, но ухаживает за ним одна: дед и поросенка грозится выбросить со двора.

Бабка даже заплакала, глянув на потолок, где по известке кривилась желтизна дождевых промочин. В добавление к русской печи, занявшей и без того почти всю избу, дед приладил плиту — то самое сооружение, которое больше похоже на трактор, чем на печь.

— Э-э, — сказал дед. — Запела мне тут. Теперь все по-другому пойдет. Я тебе цигейковую шубу подарю и новый домок в придачу.

Дед, очевидно, имел некоторые виды на премию за открытие корня. Было бы справедливо, считал он, вознаградить бабку Наташу за долготерпение: ведь далеко не всякая может ужиться в доме бессребреника!

Мы взялись чистить корни. Дед сказал, что они попреют, если не снять с них верхний слой кожицы. Несколько корней дед разрезал ножом на части. На стол стекал сок — густой и белый, как сливки. Вдруг я почувствовал, что не могу двигать веками; они распухли. Набрякли и покраснели щеки, нос, губы. Глаза щипало как от лука.

— Во-во! — радовался дед. — Это летучие целебные вещества. Корень их выделяет.

Он смазал мне лицо какой-то пахучей мазью, и опухоль скоро прошла.

— Эх! — обвел дед синенькими глазами низкие корявые стены. — Будь грамота, разве бы я здесь был сейчас? Ведь ни одного класса в школе не кончил. Научился азбуке у царских каторжан, ссыльных. До остального дошел своим умом — ни одной книжки не пропускал, какие приходилось видеть...

Утром я уезжал. Возле грузовика, на котором я собрался ехать, толкался народ, и дед отвел меня в сторону.

— Ты там, где надо, словечко замолви, — сказал дед, стесняясь своих слов. — Насчет премии разузнай. За открытие. Я-то помру скоро, так пусть Наталья моя поживет напоследок. Намыкалась она тут со мной.

Он стоял, виновато горбясь. Я расстегнул сумку, вынул оттуда чистую рубаху, которую так и не надел в Кыэкене. Протянул ее деду в подарок.

Пассажиров набралось много — женщины, старики, дети. Шофер Иван приглашал к себе в кабину, но я вскарабкался наверх, в кузов. Машина затарахтела и покатилась. Быстро отдалялись бревенчатые домики Кыэкена. Дед Чайковский стоял и махал мне рубахой как флагом. Ветер трепал его редкие желтые волосы.

Дома в Чите я сверил дедову находку по книгам. Точно: растение это называется мужик-корень. А еще молочай Палласа. Ученый немец Петер Симон Паллас. придворный доктор царицы Екатерины, проезжал по Забайкалью в 1773 году и открыл это растение. Молочай Палласа значится в тридцатитомнике «Флора СССР».

Из книг я вычитал, что мужик-корень водится только в Забайкалье, по рекам Онону и Шилке, и что в старину он котировался наравне с женьшенем. В малых дозах корень целебен, но в больших опасен, ядовит. В простонародье наблюдались даже случаи смертельного отравления. Секрет лечения мужик-корнем был с годами забыт, и забайкальцы давали коренья играть детям вместо кукол.

Вот и все о мужик-корне. Я не знал, как мне сообщить в Кыэкен деду, что «женьшень Чайковского» не состоится. Я все собирался написать, но дед Чайковский опередил. Неровными, корявыми строчками сообщил, что из Москвы он наконец-то получил хорошее письмо: корни попали в научно-исследовательский институт, и там их будут исследовать, «выявлять целебную силу». Результат исследований обещали сообщить в конце года.

Но дед Чайковский не дождался...

Николай Яньков, наш спец. корр.



Мнение специалиста

Молочай Палласа, Euphorbia pallasil Turcz, мужик-корень. Это многолетнее растение с мясистым корнем из семейства молочайных хорошо известно ботаникам. Впервые описал и назвал его в честь известного путешественника Палласа русский ботаник Н. С. Турчанинов, изучавший флору Сибири и Дальнего Востока в середине XIX века.

У молочая Палласа толстый корень, невысокие стебли с очередными или мутовчатыми листьями. Крупное, похожее на зонтик соцветие, желтоватые цветки и сухие орешки — плоды. Если надломить растение, начинает обильно выделяться едкий млечный сок. Мощный, напоминающий фигуру человека корень молочая Палласа неоднократно вводил в заблуждение жителей Забайкалья, которые принимали его за женьшень. Не избежал этой участи и дед Чайковский, ярый проповедник растения, трогательный, чудаковатый старик, о котором так сердечно рассказал журналист Н. Яньков.

Бесспорно, мужик-корень обладает рядом лекарственных свойств. Сибиряки, пользуясь рецептами народной медицины, издавна применяли его в качестве возбуждающего и тонизирующего средства. Но «сказочное» выздоровление деда Чайковского, наверно, было вызвано и иными причинами...

Автор очерка прав: в определенных дозах молочай Палласа ядовит. Применять его для лечения очень опасно. Он содержит алкалоиды, дубильные вещества, возможно, сапонины и гликозиды.

С химической точки зрения молочай Палласа мало изучен и ждет своих исследователей, как, впрочем, и многие другие растения богатой забайкальской флоры.

Старший научный сотрудник Всесоюзного института лекарственных растений кандидат биологических наук И. Крылова

Ключевые слова: народная медицина
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ