Дом, родимый дом?

Дом, родимый дом?

Дом, родимый дом?

Из запроса лейбориста, депутата парламента от Северо-Восточного Лестера, Гревилла Джаннера Министру внутренних дел Великобритании
от 7 мая 1974 года

В 1972 году ушли из дому 70 000 человек. Мужчин и женщин, юношей и девушек. Только по Лондону полиция объявила цифру исчезнувших в 3815 человек, но оказалось, что сюда не были включены те, кого нашли вскоре после начала поисков. Сколько же покинувших дом на самом деле! В 1972 году—15887. Таким образом, всего по Лондону разыскивалось 19 702 человека — в пять раз больше, чем было заявлено официально. Если следовать методам регистрации, проводимым в Западном Йоркшире, то есть учитывать всех исчезнувших как таковых, то цифру по стране следует считать не меньше 150 000, если не четверть миллиона. Второй вопрос: как долго длятся поиски! По Лондону полиция нападает на след через несколько дней или даже часов. Но в некоторых случаях поиски тянутся месяцами, в течение которых семьи пропавших живут в постоянной тревоге за их судьбу. Каков же процент успеха при поисках! Удивительно высокий — 98—99%. Еще один щекотливый вопрос. Сколько из найденных вернулось домой! Никто не знает. Я запрашивал власти о возрастных данных беглецов, которые включали бы их всех — от найденных мертвыми до тех, кто просто не вернулся домой... Около 75% покинувших дом — в возрасте до 18 лет. Наибольший «пик» дают 16—18-летние.

Девчонки приехали из Дублина под вечер. Джеральдин — лет девятнадцати, худенькая, с копной темных волос, поднятых над озабоченным личиком, и Вероника — постарше, но растерянная не меньше подружки. Они приехали в Лондон — еще две капельки влились в океан бездомных и безработных, что захлестывает столицу.

И Джеральдин и Веронике не повезло. Человек, что обещал помочь им устроиться, не встретил их. В отеле, где вроде бы намечалась работа, о них никто и не слышал. Девчонки оказались в центре чужого города — ошарашенные, конечно, без денег на обратную дорогу домой, в Ирландию, или даже — на ночлег. Наконец добродушный полицейский выудил их из духоты Юстонского вокзала и проводил в «Сентралпойнт» — Центральный пункт, где можно бесплатно переночевать, перекусить и выспаться.

Здесь-то я и увидел подружек: они прихлебывали кофе, подозрительно поглядывая вокруг, — чопорные, аккуратные и очень провинциальные. Словом, совсем не такие, какими мы привыкли видеть потерявшихся, беспризорных и бездомных в Лондоне.

Весьма распространенная у нас аксиома утверждает: «Беспризорничество — это тяжкая проблема, это неприличие, это нарушение порядка, наконец!» Мы как-то привыкли к разговорам о семьях без жилья — им стыдливо сочувствуют, их положение соболезнующе обсуждают в телепередачах и газетах.

Но что мы знаем об одиночестве бездомных одиночек? На их счет, я знаю, мнение довольно единодушное: «Они ВСЕ — стары, они ВСЕ — неопрятны, они ВСЕ — пьянчужки». Но оглянитесь на улицах центрального Лондона, и эти ваши представления рухнут одно за другим. Потому что в основном бродяги вовсе не таковы. Подавляющее большинство среди них составляет молодежь. И молодежь в отчаянном положении.

Многие из нас считают верхом неприятностей «не тот» цвет обоев в спальне. И людям, погруженным в подобную «трагедию», даже в голову не приходит представить, что значит сесть на мель в столь перенасыщенном недоброжелательностью городе, как Лондон. Для бездомных — да, сейчас, именно в этот день, — единственная возможность поесть — стибрить кусок, поспать — свернуться на холодном, жестком полу в подвале, или в брошенном на снос доме, или в каком-нибудь закоулке. Если верить цифрам — сотни молодых еле-еле сводят концы с концами в нашей столице. При этом беспризорничают вовсе не одни парни, как, оказывается, думает большинство из нас, несведущих. На учете в полиции сотни девушек-наркоманок прозябают в Лондоне. А сколько ненаркоманок терпит бедствие в столице?

Да, но кто же эти люди, что бередят нашу совесть, совесть представителей «цивилизованного общества»? Кто те, что заполняют наши улицы, тревожат наш покой и требуют милосердия?

Некоторые действительно глубоко завязли в плесени «Дилли» — Пиккадилли-серкус, в порочном кругу ее унылых ночных развлечений, с героиновыми уколами и мелкими преступлениями.

Большинство же — прибывшие из провинции в поисках или работы, или свободы, или того и другого. Представьте, вы живете в атмосфере подавленного и давящего, истощенного и истощающего городка на севере. Заработать не на чем, жизнь скучна. Вы набрали «жутких» долгов (фунтов на двадцать), а отдавать нечем, «родители вас не понимают»... Удрать из дому просто необходимо — и вам прямая дорога в Лондон. Улицы столицы вымощены золотом — это застарелое убеждение все еще твердо владеет юными умами. И крах действительно неминуем, когда выясняется: улицы столицы вымощены одиночеством и отчаянием.

Вынужденные поиски независимости чаще всего оканчиваются поисками хоть какой-нибудь дружбы, попытками стать хоть кому-нибудь нужным.

Если, конечно, вы можете освободиться от притяжения Дилли. Наиболее везучие сразу находят «Сентралпойнт» — Центральный пункт.

Он расположен в сердце лондонского Сохо — камнем можно добросить с Пиккадилли-серкус — и окружен хороводом пабов, клубов, пассажей. Это подвал от разбомбленного здания церкви святой Анны, подвал, уцелевший среди груд камней под искореженным каркасом старого здания. По первому впечатлению подвал выглядит как бомбоубежище: железные койки с матрацами, рассованные в некоем подобии порядка, несколько столов и стульев, крытый пластиком прилавок в уголке, где бесплатно выдают водянистый кофе и тощие бутерброды. На одном столе — журналы и листовки, над ним бок о бок два плаката — один об интересных местах Лондона, другой — общества самаритян, на стене объявление — «Наркоманам в Центральном пункте колоться не разрешается, зарегистрированы они или нет».

Обслуживают центр двое платных сотрудников — круглые сутки — и горстка волонтеров-энтузиастов. Эти помогают с одиннадцати вечера до восьми утра. Хотя официально назначение центра — предоставлять кров и пищу молодым, у которых нет ничего, действительная его роль гораздо шире. Так, новичкам в городе могут помочь найти более-менее постоянное жилище, пройти процедуру социального страхования. Официально можно ночевать в центре три ночи подряд, но если это действительно необходимо...

Я разговариваю с Джимом Кларком, служащим, который работает в ЦП пять дней в неделю. Я спрашиваю его, какого типа люди прибегают к их услугам.

— В основном мы делим их на два типа. Одни — с просто «проблемами» — те, кого занесли в Лондон поиски работы, кто поссорился дома и думает, что столица — это убежище. Но большинство из них появилось из Шотландии или северных промышленных районов.

Другие — с «БОЛЬШИМИ ПРОБЛЕМАМИ». Эти запутались в наркомании или алкоголизме, а то и серьезно конфликтуют с законом. Но большинство — просто чужаки, пасынки негостеприимного города.

Дэвид Найрин, директор ЦП, считает главной целью его деятельности «малые проблемы»:

— Эти люди находятся в рискованной, переходной стадии.

Действительно, оказавшись в Вестенде, молодой человек «рискует». Рискует приобщиться к наркотикам, рискует ввязаться в преступление, рискует, наконец, оказаться в пагубной житейской ситуации. ЦП главным образом и заботится о предотвращении падения, о том, чтобы люди не попали в трясину Дилли.

— Немалые надежды мы возлагаем на разговоры с людьми, выясняем, как они здесь очутились, как побыстрее разрешить их неурядицы. Хотя эти 80 процентов — просто честные бездомные ребята без особых умственных или эмоциональных сдвигов, само это беспризорничество может быть первым звеном в цепи дел более серьезных. Мы и пытаемся оборвать эту цепь, устраивая, помогая подняться на ноги, стараясь придать людям какую-то уверенность...

...Меня, честно говоря, во всей этой истории с ЦП больше всего задело, что я никогда о нем прежде не слышал. Ну а если тебе 18 и ты только заявился из глубинки — без приюта, без гроша, — как ты догадаешься о существовании ЦП?

«Счастливчики» попадают сюда сразу с вокзалов, обслуживающих северные направления железных дорог. Транспортная полиция внимательно присматривается к беспомощно бродящим по ночам ребятам на вокзалах, особенно на Юстоне. Но большинство новичков проходит через ночевки в парках в течение нескольких суток, прежде чем они услышат о ЦП.

Главнейшая трудность для самого ЦП — это теснота, недостаток места и постоянная битва за поиски средств, чтобы хоть как-то держать голову над водой. Что касается средств, то Министерство соцстрахования выделяет центру две тысячи фунтов в год (1 Заработная плата секретаря-машинистки — это одна из самых распространенных и невысокооплачиваемых специальностей — около двух тысяч фунтов в год. (Прим. ред.)). В основном центр полагается на добровольные пожертвования и бесплатную помощь. Помощники — удивительно пестрая группа энтузиастов: несколько молодых и двое — люди среднего возраста. Подобрались люди, не умеющие читать нотации или внушать словами простые истины, — просто помощники.

Самое главное, все-таки теснота. Сейчас полуразрушенный подвал может дать приют на одну ночь двум десяткам людей. Конечно, и речи нет об отдельных помещениях для девушек и парней или минимальном уединении. Но хоть какая-то крыша над головой.

Когда узнаёшь, что за полгода через кованые железные врата ЦП прошло 3152 человека, и еще больше бездомных не нашло здесь приюта, вдруг осознаёшь, как серьезна проблема бездомности среди молодежи.

...Ночь, которую я провел в ЦП, тянулась бесконечно. Первой, в половине одиннадцатого, появилась девица лет двадцати. Свернулась на матраце и тут же уснула. Через час набралось человек восемь-девять; кто спал, кто попивал кофе, тихонько переговариваясь друг с другом.

С первого взгляда можно было отличить человека «проблемы» от человека «ПРОБЛЕМЫ». Чарли — в безукоризненном синем костюме, при галстуке, потерял свое место и прибыл в Лондон из Мидлсборо поискать работу. Завтра он направляется в Хаммерсмит за пособием по безработице, надеемся, вскоре найдет и более или менее постоянное жилье.

Будущее Барри не вызывает столь оптимистических надежд. Десять лет он «колется». Его руки, ноги — как пособие для изучающих последствия длительного пользования шприцем.

...Джеральдин и Вероника появились около полуночи, осторожно обошли койки, прямо глядя перед собой, собрав все свои силы, чтобы не выказать растерянность в необычной обстановке. После кофе и кратких переговоров с дежурным добровольцем девушки, кажется, положительно восприняли идею ЦП.

— Представить не могу, что бы мы делали, если бы нам не показали это место, — говорит Вероника. — Наверное, пришлось бы ночевать в парке.

Она даже вздрагивает, представив предрождественскую ночь на скамейке. И продолжает:

— ЦП поможет нам с Джеральдин вернуться домой.

Веронике и Джеральдин наконец-то «повезло». ЦП подвернулся им в тот самый момент, когда они нуждались в нем. Большинство же девушек не так удачливы. Тем из них, кто завяз в наркотиках или алкоголе, чьи материальные дела глубоко беспросветны, тем нужно что-то более обстоятельное, чем временное прибежище и помощь, которую может предложить ЦП: какой-то берег, твердая база, с которой можно попробовать жить снова. Но лишь считанные единицы найдут помощь за рекой, под крышей Приюта Ламбета.

Приют Ламбета. Унылое здание с балконами на унылой улочке в ряду ему подобных. Этот приют создан для бездомных женщин.

Лучше всего роль приюта определил его сотрудник Ник Бикок:

— Основная цель приюта — предоставить временное убежище женщинам всех возрастов, независимо от их состояния — было бы место.

«Место» — это четырнадцать коек (восемнадцать, если потесниться), расположенных в четырех спальнях на двух этажах узкого трехэтажного домика. Нижнее помещение занято под гостиную, кухню, столовую, ванную и контору для работающих здесь сотрудников.

Атмосфера Приюта покоится на всяком отсутствии правил и формальностей. Обитательницам предоставлена воля вести хозяйство, как они могут: убирать комнаты, готовить обед, словом, чувствовать себя как дома.

«Клиентура» Приюта совсем не та, что в ЦП. Если там в основном — молодые, временно оставшиеся без крова, то те, кто осел в Приюте, — настоящие бездомные, со стажем, часто многолетним.

Для того чтобы они стали «оседлыми», нужно как можно дольше дать им пожить на одном месте. Как говорит Ник Бикок:

— Официально они могут оставаться у нас две недели, но настаивать на этом невозможно, как только вы поймете, что большинство пришедших к нам бродяги с самого юного возраста, и, чтобы им помочь, нужно прежде всего опять же время.

Морин Мак Магон, например, провела в Приюте около двух лет. Ей немногим больше двадцати. Она попала сюда после лечения в неврологической больнице. Причина болезни — неудачное замужество, развод, после которого ребенка отдали отцу.

— Меня держали в госпитале год, не выписывали, пока я не найду, куда мне идти. Чего я только ни придумывала — никто меня не хотел приютить. Я просто удрала из больницы. Кончилось тем, что пять ночей я провела на вокзале Ватерлоо. Потом меня привели в Приют. Я сначала никак не хотела сюда, думала, нужно молиться все время...

Через пять дней после появления в Приюте она пошла на работу, но постоянно работать не смогла — сказалась привычка к барбитуратам.

— К наркотикам я привыкла в больнице. Они дают там множество успокаивающих таблеток, обслуживающего персонала не хватает, чтобы просто вы были поспокойнее, понимаете? Так что часто даже не знаешь, что принимаешь. К тому же я была в одном отделении с настоящими наркоманами, а они всегда готовы дать «попробовать»... Наркоманы, проходящие амбулаторное лечение, побывав в городе, разыскивали «пушера», торговца из Лондона. Потом возвращались в больницу и «толкали» товар нам...

Поселившись в приюте, Морин, конечно, не отказалась от наркотиков. Однажды был период, когда она так «накачалась», что в конце концов часов двенадцать пролежала на одном боку; руку почти парализовало, нужно было ее оперировать. Неудачи, горести привели ее к попытке самоубийства — она пыталась вскрыть себе вены лезвием бритвы. Это было года полтора назад. Теперь она не может отказаться от наркотиков совсем, она должна принимать какое-то количество просто в лечебных целях.

Теперь Морин большую часть времени проводит в Приюте, помогает в уборке, много читает. Руку приходится лечить до сих пор.

— Мы не обращаем внимания, когда они причиняют неприятности нам, — рассказывал Ник Бикок. — Но если трения возникают между самими обитателями — другое дело.

По просьбе жильцов за последний год двух девушек попросили покинуть Приют. Трудно складываются отношения в Приюте...

Двадцатипятилетняя Терри Вэбстер за время пребывания здесь пыталась покончить с собой ШЕСТЬ раз. Последний раз год назад, когда пыталась убить себя ее подруга. Все ее беды, как и у многих девушек здесь, берут начало в несчастливом детстве.

Ее родители разошлись еще до ее рождения. В пятнадцать лет она бежала из дому; поймали, поместили в приют в Лутоне, удрала и оттуда, ночевала в парках, заброшенных домах, ночлежках, где придется. В восемнадцать лет за попытку грабежа со взломом была определена в исправительный дом. К этому времени она познакомилась со всеми мыслимыми видами дурмана, добывая деньги мелким воровством. После года с лишним в исправительном заведении путь для Терри был один — на задворки Дилли.

— Не помню, что было со мной потом, — говорит она. — Четыре года просто вылетели у меня из головы: ведь когда тонешь, не вспоминаешь, где был, что делал, с кем говорил...

В двадцать три снова «неприятности» с полицией. На этот раз из-за подделки чеков.

— Я жила тогда в Бэламе. Нашла в подъезде чековую книжку соседки. Подделала подпись, накупила одежды, перепродала, купила наркотиков... Не пропустила ни одного магазина на Оксфорд-стрит (1 Оксфорд-стрит — одна из главных торговых улиц в центре Лондона.), добралась до окраины, до Кройдона. В Кройдоне меня и сцапали.

Шестимесячное заключение в тюрьме. Выпустили ее год с лишним назад. Она сразу заявилась в Приют — больше некуда. Теперь работает по утрам уборщицей в конторе. Внешне она ведет жизнь вполне «нормальную», но дважды за год не могла устоять перед наркотиками. Так и живет в Приюте, боясь, что, уйди она, увязнет опять в Дилли.

Дэвид Брентон объясняет политику Приюта так: «Мы не верим в обновление, в перерождение человека. Большинство девушек не виновно ни в чем, они, в сущности, не знают, что такое нормальная жизнь. Люди здесь просто должны сами определить себя. Мы не коммивояжеры, нет у нас чемодана с образцами добропорядочного поведения, чтобы открыть его и сказать: «делай так, и все будет хорошо». Каждый персонаж в Приюте — это человек со своими личными проблемами, и нельзя решать их вообще. Мы и стараемся идти навстречу в каждом отдельном случае».

Когда девушка возвращается обратно, как это было с Морин, и говорит, что обязана Приюту жизнью, — это и есть мера необходимости его существования.

Но... вспомним число бездомных. А ведь Приют Ламбета единственное заведение для самых трудных из них. Множество ночлежек разбросано по стране, но Приют Ламбета «единственный, который и бесплатен, и не закрывает дверей перед женщиной любого класса, в любом состоянии».

Создать, поддержать другие подобные приюты и тот вид помощи, что он оказывает, нужно безотлагательно.

И все-таки устроить тысячу подобных заведений не главное. А главное — вырвать сами корни, саму причину для их существования.

Наверное, только тогда мы имеем право провозгласить себя «цивилизованным обществом».

Мик Браун, английский журналист

Сокращенный перевод с английского К. Мышкина

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ