Золотой Родник

01 ноября 1974 года, 00:00

«Сухэ-Батор провозглашает установление народной власти» (кадр из монгольского историко-революционного фильма).

Живая вода

— Это было здесь, — сказал товарищ Дава. — Начало великой битвы. В народе существует поверье: кто напьется из этого родника, станет стократ сильнее. Тогда мы, воины Сухэ-Батора, пили из него. Бой шел день, ночь и снова день. Четыреста наших и десять тысяч врагов. Зеленые холмы стали красными, и воды реки отяжелели от крови...

Мы стояли у родника, отмеченного белой мемориальной плитой. Пахло мятой и нагретой землей. Оголтело трещали в траве кузнечики, прощаясь с летом.

Наш «газик» остался поодаль, скрытый кустами. Лишь флажок трепетал на ветру, как маленькое пламя.

...Сюда приходят неторопливо по узкой, вытоптанной тропинке. Человеку нужно время, чтобы отойти от будничной спешки и перейти к мыслям несуетным и высоким. Каждый шаг к Золотому роднику — это шаг в прошлое, в историю, и в будущее.

Полвека назад в этих местах решалась судьба революционной Монголии. Добровольческие отряды Сухэ-Батора, разгромив белокитайские банды Суй Шучженя, вошли в Маймачен (ныне Алтан-Булак). Власть на освобожденной территории была передана Временному революционному правительству.

...На груди товарища Дава поблескивали ордена и медали. Он стоял очень прямо — высокий, крепкий, с твердым и добрым лицом — «наш старик», как мы называли его. Всю эту трудную поездку он был неутомим — жизнерадостный, общительный, великолепный рассказчик. Поистине хозяином чувствовал он себя — соратник и друг Сухэ-Батора, труженик, глава большой семьи.

Монголы утверждают, что морщины отражают духовный облик человека не менее, чем глаза. Есть морщины прямоты и отваги, морщины слабости и лени, морщины светлые и темные... Лицо товарища Дава избороздили благородные морщины мудрости.

Монголия встретила меня радугой. Она взметнулась над степью, одним концом упираясь в мокрый асфальт аэродрома, где отражались облака, другим — в небо, как исполинский сияющий мост.

Я никогда не видела подобной радуги, и ощущение начавшихся чудес, которых, наверное, каждый ждет от путешествия, охватило меня с необычайной силой. Чувство это непрерывно нарастало, потому что все здесь было непривычно, необычно и вместе с тем как надо.

Что такое «как надо», я бы, пожалуй, объяснить затруднилась. Быть может, ощущение некой внутренней гармонии, присущей этой стране. Гармоничны здесь даже контрасты: телевизионная вышка и раскинувшиеся вдали юрты; залитый огнями город Дархан и таинственные тропы пустыни Гоби; могучие спокойные быки-яки с огромными серповидными рогами и шумные дети, сидящие на них...

Мы должны были проехать по маршруту, которым вождь монгольского народа Сухэ-Батор направлялся в 1921 году к Владимиру Ильичу Ленину. Нас было шестеро: товарищ Дава, журналист и поэт Дашдондог, историк Олзийсурэн, оператор монгольского телевидения Биндэрья, шофер Монхочир и я.

Мы выехали из Улан-Батора при легком дождике. «Добрая примета!» — говорили провожающие. Наш «газик» с красным флажком пролетел по улицам Улан-Батора, посигналил на прощание и ушел в степь — голубую, лиловую, золотистую, сбрызнутую росой, обогретую солнцем...

Километров через тридцать Дашдондог сделал знак шоферу.

Мы остановились в степи среди небольших курганов, поросших высокой травой. Было очень тихо, лишь слегка посвистывал ветер, да гудел мохнатый шмель. Дашдондог сказал мне, указывая на курганы:

— Это могилы наших предков. Ученые говорят — им три тысячи лет. Обычай велит, отправляясь в дальний путь, почтить их память.

Мы выпили по очереди кумыс из рога в память предков и во здравие живых. Олэийсурэн задумчиво произнес:

— А все-таки жаль, что мы не на конях, верно?

И тут произошло маленькое чудо.

Издалека послышался звук, будто множество дождинок билось о стекло. Впереди взвилось облако бурой пыли.

— Табун, — сказал Дашдондог.

Стремительный цокот нарастал. И вдруг, прорвав бурую завесу, вдали показались кони.

Гнедые, вороные, каурые — они неслись, распластавшись, словно подчиненные единому, абсолютному ритму. Их чеканные силуэты четко вырисовывались на фоне синего неба. Кони-птицы, кони-ветер...

Это продолжалось несколько минут, пока табун не исчез за холмом. Я взглянула на лица своих спутников — они были мечтательными и вдохновенными. Биндэрья медленно проговорил:

— У нас есть поговорка: «Монгол родится на коне...»

Конь занимает особое место в монгольской живописи, скульптуре, литературе. Песни и сказания, где баатару — герою неизменно сопутствует любимый конь, древние статуэтки лошадей, наивные и стремительные, символика лошади-птицы — нечто среднее между Пегасом и Коньком-горбунком...

И особо запомнившаяся мне картина художника Цэвэгжава «Бой коней»...

...На сочной, изумрудной траве, встав на дыбы, бились два великолепных жеребца. Взвихренные гривы, налитые кровью глаза, где ярость слилась с упоением битвой, клочья розоватой пены, бешеный напор двух мощных тел...

Буйство жизни, радость бытия — вот о чем эта картина. Вообще, монгольское изобразительное искусство, уходящее своими корнями во мглу веков, поразительно жизнелюбиво. Статуи древних богов, утонченные, ироничные, очень земные; реалистические полотна, полные солнца, ярких красок, какой-то первозданной свежести восприятия мира.

...Наш «газик» без устали поглощал километры. Впереди виднелись холмы с редкими, причудливо изогнутыми деревьями. Степной ветер, широкий, упругий и легкий, врывался в окна кабины. Изредка на горизонте мелькала шевелящаяся масса — отара овец, а поодаль — одинокая юрта и надменно вскинувшие голову верблюды.

Увесистая черная туча вдруг закрыла небо. Ветер взметнул траву, туго ударил в стекло — и сразу на нас обрушилась водяная стена. «Дворник» не успевал отбрасывать со стекла потоки воды.

Монхочир с каменным лицом крутил баранку. Машина то взбиралась на пригорки, то ныряла в выбоины, мгновенно превратившиеся в маленькие озера. Свято соблюдая намеченный маршрут, мы ехали не асфальтированной автострадой, а проселками.

Молния шарахнула наискосок с такой силой, что мы вжались в сиденья. Раскат грома пронесся по степи, как залп тяжелых орудий. Олзийсурэн добродушно покачал головой и заметил:

— Одинокие предметы на открытом пространстве обладают способностью притягивать молнию...

Сверкнул второй зигзаг, и мне показалось, что пророчество нашего ученого сбывается. Монхочир резко повернул машину. На пол грохнулась коробка с пленкой. Биндэрья охнул. Товарищ Дава что-то быстро сказал Монхочиру.

Монхочир, не отрывая напряженного взгляда от дороги, проронил несколько слов.

— Монхочир предлагает, — перевел Дашдондог, — переждать грозу.

В Монголии говорят, что всадника узнают по коню; Монхочира же вполне можно было узнать по машине. «Газик» подчинялся ему так, что порой казался совершенно одушевленным, иногда бесшабашным, но всегда надежным. И если Монхочир давал в пути совет, мы слушались его беспрекословно.

За стеной дождя мелькнуло что-то темное, и я разглядела метрах в пятистах от нас большую юрту, обнесенную изгородью. Монхочир затормозил, и, оступившись по щиколотки в лужу, мы вошли в гостеприимно распахнутую дверь.

...Мы сидели в просторной юрте у круглой железной, исходящей жаром печки. С потолка свисала электрическая лампочка, негромко играл приемник. В углу горка чемоданов, кровать, трюмо. Пока суетилась хозяйка, собирая на стол, пока приходили гости, Олзийсурэн, не упускавший случая просветить меня, произнес похвальное слово старушке юрте. Прохладная в жару, теплая в холода, просторная, легкая, компактная и, что несомненно важно, предохраняющая человека от соблазна превратить жилище в кунсткамеру ненужных вещей. Любой предмет обстановки в юрте целесообразен, необходим, иным он быть не может. Не станете же вы, меняя место стоянки, грузить на лошадей и верблюдов полированный мебельный гарнитур, где половина предметов, честно говоря, не так уж и нужна в повседневной жизни...

В юрту набилось полно народу — пожилые, почтенные люди в халатах-дэли, мужчины и женщины средних лет, молодежь в модных резиновых сапожках и куртках из болоньи. Хозяин, старый партизан Сэдэд, один из самых уважаемых в округе людей, и его жена Норжванчиг то и дело доливали в пиалы чай с молоком и солью, потчевали белым, очень вкусным монгольским сыром и масляными лепешками.

— Нравится наша степь? — неторопливо спрашивал Сэдэд. — Много земли, много скота... Видели вы новую породу «красная степная»? О-о! — Он прищелкнул языком. — Не корова, а молочный завод! А наши тонкорунные овцы «орхон»! Только на степных травах могли вырасти такие...

Очень интересно стало жить. Дети растут здоровые, крепкие; по восемь-десять ребят в каждой юрте, и на всех хватает пищи и науки.

На квадратном куске коричневого шелка приколоты все многочисленные ордена и медали Сэдэда, боевые и мирные. Последний — орден Полярной звезды он получил в 1971 году.

Жена Сэдэда, Норжванчиг, знаменитый в Монголии полевод.

Одной из первых в Монголии она стала обрабатывать землю еще в то время, когда ни женщины, ни мужчины в Монголии не решались взяться за это...

Сэдэд одобрительно кивал, слушая рассказ жены. Они сидели рядом в просторной своей юрте, приветливые, немногословные, дружные — воплощение достойной, счастливой жизни. Когда я сказала об этом телеоператору Биндэрье, у него потеплели глаза.

— Знаете, — сказал он, — я мечтаю снять фильм о монгольской любви. Вы скажете, что любовь одинакова во всех странах света, но, по-моему, это не совсем так. В традициях нашего народа — верность и уважение к женщине. Нигде, пожалуй, вы не встретите столько дружных семейных пар, преданных без навязчивости, нежных без многословия, связавших свою жизнь с юности до могилы...

В открытую дверь юрты брызнуло солнце...

Дархан зеленый

У размытой колеи солдаты чинили дорогу. Они с любопытством уставились на наш «газик» с красным флажком и попросили закурить. Монхочир остановил машину, и начался обряд, именуемый «пачку по кругу».

— Далеко едете? — спросили солдаты, поблагодарив за сигареты.

— В Москву.

— О-о, как далеко! Передайте привет Москве, — сказал один.

— Я хочу поехать туда учиться, — добавил второй.

Надо сказать, что поехать учиться в Москву мечтает добрая половина монгольской молодежи. Молодые специалисты, окончившие высшие учебные заведения в Советском Союзе, пользуются уважением в стране.

Встретишь их везде — ив столице, и в самых отдаленных уголках степи, и в каменистой пустыне Гоби. И конечно, особенно много их в Дархане.

...«Газик» лихо мчался вперед, словно на свете не было никакой грозы. Олзийсурэн читал, Биндэрья протирал кинокамеру, Дашдондог мурлыкал песню, протяжную и красивую.

За холмами в мареве мелькнули и пропали высокие трубы.

— Дарханская ТЭЦ, — сказал Дашдондог. ...Ровные белые кварталы, широкие улицы. Сады и парки. Школы, ясли и кинотеатры. Таков Дархан, город, выросший в безлюдной степи. Город дружбы, названный так потому, что на строительстве его вместе с монголами трудились специалисты из братских стран — Советского Союза, Болгарии, Польши, Венгрии, Чехословакии, ГДР.

Дарханская ТЭЦ имени В. И. Ленина построена с помощью СССР. Сейчас она работает на полную мощность и подключена к центральной энергосистеме Монголии.

...Мы переходили из зала в зал — стройность, порядок, целесообразность. Нигде ни пылинки. Уровень подготовки работающих здесь людей высок, ведь предприятие целиком автоматизировано.

Главный инженер Дашцэрэн, молодой, приветливый, свободно говорит по-русски — учился в Советском Союзе. Большинству работников ТЭЦ нет еще и тридцати. В большом зале за пультом управления сидел парень лет двадцати двух — начальник смены.

— Откуда гости?

— Из Москвы!

— О-о, — цокнул языком начальник смены. — Москва! Там такой энергетический институт. МЭИ, да? Правильно я произношу?

У парня среднее специальное образование, теперь пора в вуз поступать. «Надо идти в ногу со временем!» — солидно добавил он и оглядел свои пульты с такой гордостью, что стало ясно: уж этот не отстанет...

Ближе к вечеру, когда по небу растеклись малиновые, лиловые, золотые полосы, нас привезли на вершину высокого холма. «Сейчас мы покажем вам Дархан, — сказали нам. — Нет, не этот, его и так видно. Тот, который будет. Смотрите, вот здесь мы построим спортивный комплекс, а там — Дворец культуры. Веками считалось, что на земле Дархана не растут деревья, а мы высадили тысячи саженцев, в том числе фруктовых, и они принялись. Приезжайте сюда через пять лет, посмотрите тогда. Пройдетесь по тенистым аллеям...»

К тени у монголов особое отношение: отношение народа, веками кочевавшего на открытых, раскаленных пространствах, где каждый островок тени — отдых, желанный и редкий. Даже приехав в город, степняки идут по тротуару, точно автоматически следуя за контурами тени домов и деревьев. И будущий Дархан видится монголам зеленым, тенистым.

С тех пор каждого приехавшего из Дархана человека я расспрашиваю: ну как там, в Дархане? И все, что я слышу, убеждает меня: я еще увижу Дархан в кипенном цветении яблонь. Ведь для человеческого ума, воли и знания, для добрых человеческих рук нет ничего невозможного.

Похищение в Шаамар

В госхозе «Батсумбэр» мне преподнесли букет моркови. Букет благоухал свежестью и прохладой. Морковки яркого, солнечного цвета заманчиво выглядывали из зелени. Овощеводы — бабушка Долгор, Герой Труда, и юные ее помощницы Цочолма и Батар — выбрали для нас самые сладкие, самые сочные морковки.

Я понимала цену этого подарка. В стране, где еще полвека назад не знали ни овощей, ни фруктов, плантации моркови, лука и капусты — настоящий праздник. Веками ламы запрещали монголам обрабатывать землю, внушали, что нарушить ее покой — смертный грех. Даже сапоги предписывалось носить с загнутыми носами, дабы случайно не оцарапать почву. Войны, пожарища, горы трупов, по мнению владык, покой земли не нарушали...

Веселая эта морковь казалась мне драгоценнее всех экзотических фруктов.

Букет бережно уложили в сумку, и каждый день после обеда мы получали на десерт по морковке.

В машине как раз стоял дружный хруст, когда из-за поворота вдруг вынырнула зеленая «Волга» и преградила нам путь. Из нее выскочил человек и бросился к Дашдондогу.

Они оживленно заговорили, Дашдондог объяснял что-то, указывая на часы, но тот лишь мотал головой и сыпал стремительными словами. Дашдондог повернулся ко мне.

— Понимаешь, нас похищают. Увозят в молодежную республику Шаамар.

«Молодежная республика Шаамар», огромный госхоз, принял нас с распростертыми объятиями.

В воздухе стоял густой, опьяняющий запах сена — казалось, какой-то добрый волшебник приготовил настой из всех трав Монголии.

...Мы сидели в длинной комнате госхозной гостиницы. Вокруг — на стульях, скамьях, подоконнике — уселись работники госхоза: трактористы, комбайнеры, шоферы, скотоводы... В госхозе сто процентов молодежи. Директор был в отъезде, и рассказывал парторг, товарищ Гунгадаш, полный, подвижный, с веселыми зоркими глазами.

— «Наши нивы глазом не обшаришь», — произнес он по-русски строку из «Песни о Родине», и все дружно заулыбались. — Нет, серьезно, пространства у нашего госхоза необозримые — сорок тысяч гектаров пахотных земель. Занимаемся мы заготовкой кормов — даем значительную часть всего государственного фонда.

Место, где стоит наша центральная усадьба, историческое: здесь в 1921 году состоялось так называемое «сенное сражение»: бандиты отобрали у аратов заготовленное ими на зиму сено, а воины Сухэ-Батора вступились за бедняков. Небольшая эта стычка стала началом великого сражения...

Сейчас, видите, здесь целый городок с учебным комбинатом, школой, гостиницей, клубом, медпунктом... Недавно построили восьмидесятиквартирный дом. А что вы думаете? Две трети ребят, пришедших на работу в Шаамар, — холостяки. Только за последний год здесь сыграли много веселых свадеб. Каждая свадьба, каждое новоселье не просто личное дело двоих. Это начало новой жизни, нового семейного уклада — так мы на это смотрим. Ну а где семья, там, понятно, возникают новые заботы: ясли, детсад, бытовые учреждения...

Парни и девушки расспрашивали о Москве, Ленинграде, Киеве, где многим из них довелось побывать, добрым словом поминали советских специалистов, которые помогли госхозу выстроить мастерские. Почти у каждого из них был друг в Советском Союзе.

Когда мы уже сели в машину, ребята запели. Молодые, сильные голоса долго неслись сквозь ночь и степь. Они летели рядом, словно стремясь обогнать нас и друг друга. То была песня о лихом наезднике, которого верный конь несет прямо к солнцу. И я подумала, что в сердце каждого из этих трактористов, комбайнеров, агрономов живет всадник. А еще — поэт и певец.

В теплом ночном воздухе песня звучала как-то особенно широко и просторно. Чистый запах сена и напев этот долго еще ощущались рядом, когда наш «газик» мчался далеко по дороге в город Сухэ-Батор...

* * *

Мы стояли у Золотого родника. В высоком небе кучились белые облака. Пахло мятой и нагретой землей. У наших ног журчала живая, пронизанная солнцем вода.

Вдали отсвечивали купола старинных кяхтинских соборов. Пограничный город Кяхта, полтора века связывавший Запад с Востоком, был уже совсем близко. Пройдена монгольская часть пути.

...Рассказывают, что путешественники прошлых веков соблюдали своеобразный ритуал: завершив половину маршрута, они низко кланялись, благодаря судьбу за путь пройденный и призывая благословение на грядущий.

Поклониться пройденному пути и впрямь было не грех. Потому что это значило поклониться Монголии, ее земле, ее небу, ее людям...

Л. Неменова

Просмотров: 5267