В пампе, к востоку от гор

01 октября 1974 года, 00:00

В пампе, к востоку от гор

Самолет, связывающий колумбийскую столицу Боготу с городишком Иопал, последним «очагом цивилизации» за Кордильерами, летает раз в неделю. За Иопалом начинается пампа — конца-края не видать. В половине шестого мы явились на аэродром. Других пассажиров нет, но нас это пока не смущает. Ведь какие приключения впереди! Мы решили провести в пампе несколько недель и все это время будем жить одной жизнью с южноамериканскими ковбоями. Попасть из Парижа в Боготу оказалось не так уж трудно, хотя и весьма утомительно. Осталось попасть в Иопал и оттуда в пампу, где пасутся неисчислимые стада, где скачут на конях вакеро...

Какая-то пара часов лету, и...

...Внезапно ко мне обращается аэродромный служащий:

— Чего вы ждете, сеньорита? Сегодня полетов нет.

Показываю ему наши билеты: как же нет, когда вот они, наши билеты, где точно указана дата и час вылета. С учтивой улыбкой изысканного кабальеро служащий объясняет:

— Рейс, сеньорита, отменили полчаса назад. Следующий рейс? Через неделю, сеньорита!

Что делать? Срочно надо принять какое-то решение. Мы заранее списались с владельцем одного поместья, что наймем там верховых лошадей для путешествия в глубь пампы. Но от аэродрома до поместья не одна сотня километров. Может быть, можно нанять аэротакси?

— Отчего же нет, вполне можно. Аэротакси есть в Вильявисенсио. Это уже за горами.

Благо за оградой аэродрома стоят в тени несколько такси (обыкновенных). Мы втискиваемся в одно из них. И в алом свете восходящего солнца наша машина, чихая выхлопными газами, вползает на склон Анд. Дорога, к счастью, в порядке; в этих местах ее зачастую перегораживают обвалы. Пока эти обвалы не разгребут, ворота к восточным равнинам, области величиной с Францию (что равняется почти половине Колумбии), остаются наглухо закрыты.

Узкий перевал — и дорога круто идет спиралью в бездонное ущелье. Шоферу доставляет неописуемое удовольствие брать штурмом подъемы, срезать повороты и мчаться над пропастями по самому краю. Вверх-вниз, вверх — и вдруг перед нами открывается бесконечное море зелени. Сходство с морем усугубляется тем, что ветер колышет траву — словно волны ходят по морю. И на берегу этого моря виднеется Вильявисенсио, маленький крупнейший город пампы. Он напоминает непрекращающуюся ярмарку в декорациях вестерна: пестрая смесь сомбреро, лассо, привязанных там и сям коней, салунов и лавчонок. Добавьте к этому избыток солнца, пыли и некой, как бы разлитой в воздухе беспечности.

Аэротакси мы нашли на вильявисенском аэродроме. Час в воздухе — и мы садимся на травянистое поле поместья Ла-Виктория. В этих местах путешествуют на далекие расстояния по воздуху: не то что железных дорог, обыкновенных тропинок почти нет. Нет и телефона: в пампе эра радиосвязи наступила непосредственно за эпохой дымовых сигналов.

Самолет тут же поднялся в воздух и исчез. Мы остались одни среди высокой травы. Откуда-то появился босоногий парень с тележкой и побросал на нее наши чемоданы. На конях прискакали дон Адольфо с доньей Тоной, хозяева поместья, у которых мы наняли лошадей и проводника для путешествия по пампе.

За невысоким плетнем вздымается туча пыли. Подойдя ближе, мы видим человек шесть босых вакеро в рваных рубашках. Вакеро оглушительно кричат, щелкают бичами и взмахивают лассо: происходит сортировка пригнанного из пампы скота. Часть пойдет на продажу, остальных выпустят назад в пампу. Но перед этим надо переклеймить телят. Под деревом пылает костер из бамбуковых стволов, и в нем раскаленные докрасна железные клейма. Телят сгоняют поближе к огню. Вакеро метким броском лассо спутывает теленку ноги, валит его, точным движением штемпелюет клеймом левое бедро, правое предплечье и надрезает ухо. Теперь каждому ясно, что теленок принадлежит поместью Ла-Виктория. От похитителей скота это, впрочем, не спасает: граница с Венесуэлой рядом, и скотокрады перегоняют туда — в точно такую же пампу — огромные стада.

На следующий день нас будят в пять тридцать утра. Вакеро уже свернули свои гамаки, оседлали коней и тщательно приторачивают к задней луке седла рёхо — шестидесятиметровой длины тонкие ремни из сыромятной кожи. Маленькими группками, с гиканьем, рысью выезжают вакеро в пампу.

Нам подводят коней, и с последней группой мы покидаем поместье. Остро хлещет по ногам сухая трава — странное ощущение, оно будет все время с нами в пампе. Куда мы направляемся? Пройдет несколько дней, прежде чем глаз привыкнет автоматически отмечать движение одиноких всадников и скота на расстоянии многих километров. Перед нами лишь необъятная ширь неба и однообразно-зеленый ковер пампы. Лишь в узкой полоске, где небо и пампа соприкасаются, отчетливо видны люди и стада.

Вакеро несутся рысью, вдруг внезапно рассыпаются цепью, выгоняя из высокой травы с десяток коров, которые пытались в ней скрыться. Мелкие наши лошадки не хуже пастушьих псов чувствуют попытку скота уклониться с пути. Коровы отлично знают всевозможные места, где можно спрятаться. Но кони настигают их всюду.

Несколько дней подряд мы ищем разбросанные по пампе стада. Тяжелую эту работу делают два раза в год. Сорок вакеро постепенно выгоняют скот из самых далеких уголков Ла-Виктории и сводят его в одно огромное стадо. Каждый день в течение двух недель мы собираем в условленное место стада по тысяче голов. В конце этого непрестанного родео образуется одно огромное стадо в пятнадцать тысяч голов.

Полдня мы вместе с вакеро отдыхаем. Странное дело: эти люди почти не едят мяса. Вечерами они готовят на кострах рис с фасолью, и, если мы угощаем их консервами из наших запасов, едят его с удовольствием, которое наводит на мысль, что мясо для них деликатес. У костров вакеро пьют кофе, огромное количество кофе. Но, наверное, только таким обилием напитка можно запить их порции риса — ведь едят-то они практически два раза в сутки: на рассвете и поздно вечером. Днем поесть некогда. Когда же пастуху хочется пить, он ест плоды гуайявы. Мякоть их очень сочна и вполне утоляет жажду. За полдня, что мы отдыхаем, отдыхают и кони, а скот успокаивается. Утром мы отправляемся к асьенде — центральной усадьбе Ла-Виктории. По пути часто останавливаемся, чтобы вернуть в стадо разбегающихся коров. Солнце уже клонится к закату, когда мы загоняем стадо в кораль. Бамбуковые ворота со скрипом закрываются; тут-то и начинается работа. Пыльные смерчи встают над коралем, сливаясь в единый гигантский самум, и из него доносится жалобное мычание телят, когда прикасается к ним раскаленное клеймо.

...До ближайшего к Ла-Виктории поместья восемьдесят километров. Вокруг простирается пампа, и стоит наступить темноте, как она оживает: тысячи криков, шорохов, шелестов, воплей и бог весть еще каких звуков несутся со всех сторон. И среди всего этого мы две недели ночевали!

Четыре дня спустя мы отправляемся со стадом, которое перегоняют в другое поместье, не очень далеко, дней за пять пути. Свернутые гамаки приторочены к седлам, лассо намотаны на заднюю луку. (Впрочем, к чему нам лассо? Бросать его мы все равно не умеем. Но что за вакеро бы мы были без лассо!) Шестьсот голов скота перегнать в поместье Эль-Борраль? «Си, сеньор, а сус ордёнес!» — «Слушаем, сеньор, к вашим услугам!» Перегоним. На всякий случай с нами едет молодой вакеро Компоэлиас, который изъездил пампу вдоль и поперек.

Сначала мы еле справляемся: стадо все время норовит разбежаться. Через некоторое время коровы вроде бы привыкают к нам, и попыток к бегству становится меньше. Шесть часов пути позади, и мы останавливаем скот у пруда: коровы могут напиться. Вечером в наш лагерь приходят из ближайшей деревушки вакеро с женами. Завтра они погонят стадо вместе с нами. Один принес с собой граммофон (именно граммофон, а не патефон, допотопный граммофон с трубой!).

— Послушаем песни, которые поют внизу, — говорит хозяин граммофона.

Для жителя пампывнизунаходится прибрежная, наиболее густонаселенная часть Колумбии. Внизу — это значит далеко, там, за горами, считай, что за границей. Из наших друзей-вакеро внизу не был никто. На самолетный билет ведь и за год не наработаешь, да и что там, внизу, делать! А вот музыка за горами хорошая: нервный ритм пасахе, бешеная хоропа...

У других вакеро с собой двенадцатиструнные гитары, а поют в здешних местах все чуть ли не с рождения...

Приятный вечер, однако, внезапно кончается: из кораля доносится отчаянный крик и оглушительный топот. Стадо разбежалось! В мгновение ока все вакеро в седле. Один за другим исчезают они в пыли, пуская лошадей с места в галоп. Скоро они возвращаются — вроде собрали коров. Когда кораль вновь заполняется, ворота крепко запирают и оставляют при них дежурного. Собственно говоря, положено ставить дежурного каждый вечер, чтобы он всю ночь следил за обитателями кораля и притом неустанно свистел, пел и играл на гитаре (ибо, как считают в колумбийской пампе, ничто так не успокаивает коровьи нервы, как приятное пение под гитару), но сегодня-то был праздник и о дежурном забыли...

Утром мы пересчитываем скот: двухсот голов не хватает. Они, несомненно, бежали на свои привычные пастбища, откуда мы раньше перегнали их в Ла-Викторию. За двести голов ни нам, ни вакеро не расплатиться с хозяином по гроб жизни. Трое вакеро отделяются от группы и устремляются в погоню.

А мы немедля трогаемся в путь: сегодня предстоит переходить вброд реку Краво. Дело сложное: оба берега поросли лесом, а скот чует, что в зарослях нетрудно скрыться. Кабестёро — старшина каравана — отдает приказ прорубить широкую просеку. По этой просеке надо прогнать скот бегом, чтобы коровы и подумать не успели о том, что можно скрыться. Среди пастухов чувствуется напряжение — уж теперь-то ни одно животное не имеет права пропасть. Кабестёро въезжает на коне на середину реки, остальные щелкают бичами и лассо, хлещут скот. Стадо единой массой, словно огромный корабль, влетает в реку. Переход занимает четверть часа, так как река Краво, хотя и мелкая, зато очень широка. Здесь — внимание и внимание: в воде снуют пираньи и скрываются электрические угри. Вакеро опасливо поджимают свои босые исцарапанные ноги. ...К вечеру третьего дня нас нагнали вакеро, пригнавшие беглецов, а еще через два дня мы добрались наконец до Эль-Борраля.

Пастухи, передохнув пару дней, отправились назад, а нам предстоял обратный путь в далекую Европу. Путь, который после нескольких дней в седле среди бескрайней пампы не казался нам уже ни утомительным, ни далеким...

Анн Марьяж, французская журналистка

Перевел Л. Ольгин

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5322