Георгий Касабов. Неоконченная передача

01 октября 1974 года, 00:00

Рисунки П. Павлинова

Окончание. Начало в № 9.

С первого дня войны Петр Владимиров проводил сеансы радиосвязи с Центром каждые три дня. Когда он находился в отъезде по своим «коммерческим» делам, его заменяла Милка. Конечно, это было рискованно: месяц за месяцем вести передачи из одного и того же места. Но, во-первых, сеансы длились всего несколько минут, а во-вторых, как удалось установить разведчику, ни болгарская полиция, ни германская контрразведка не располагали пеленгаторами. Сам же он все время был в разъездах. Среди постоянных встреч с различными людьми полиция едва ли могла засечь его контакты с немногочисленными проверенными помощниками. И все же при всеобщей слежке, которая еще больше усилилась с началом войны, внезапных массовых проверках, облавах и прочих полицейских сюрпризах приходилось всегда быть начеку.

Совершенно секретное сообщение, полученное из Бухареста, ошеломило начальника политического отделения варненской полиции Райнова: в его округе работает неизвестный радиопередатчик или даже группа передатчиков, поддерживающих связь с Москвой. Значит, правы были в Софии, когда утверждали, что в районе Варны действуют советские разведчики. Проведенное тогда полицией тщательное прочесывание не дало результатов. Следовательно, нужно искать другие способы, чтобы выйти на радистов.

Райнов решил проконсультироваться с радиоинженерами, узнать, что должна представлять собой антенна, пригодная для связи с Москвой. На следующий же день он получил подробное описание, чертежи, схемы, технические журналы. Специалисты объяснили, что далеко не всякая антенна может служить как передающая на дальние расстояния, что для этого требуется весьма сложная конструкция. Райнов разослал по всему округу десятки агентов, поднял на ноги осведомителей среди населения, лично допрашивал всех подозрительных и арестованных. Увы, зацепки по-прежнему не было.

Появление в Добриче, Коварне, Балчике, Провадии и даже в селах, имевших электричество, господ в штатском, бродивших по улицам и пяливших глаза на радиоантенны, не укрылось от друзей Владимирова. Вывод напрашивался сам собой: передатчик привлек внимание радиоразведки абвера, хотя пока она и не запеленговала его. Необходимо срочно перебираться из Добрича в другой город. Взвесив все «за» и «против», Петр решил обосноваться в многолюдном Пловдиве, а для прикрытия стать владельцем торговой конторы или открыть магазин. Пожалуй, лучше контора — это выглядело солиднее.

...Сидя за чашкой кофе, Владимиров доверительно делился с секретарем Пловдивской торговой палаты своими соображениями:

— Возможно, вы несколько удивлены, что я не упоминаю суммы моего капитала. Но ведь даже такие крупные коммерсанты, как, например, «Георгиев и К°», тоже предпочитают не афишировать величину своих капиталов. И они правы. Зачем я должен выбрасывать коту под хвост, скажем, двадцать тысяч налога? Пусть такие деньги платят те, кто побогаче. Я и так экономлю на всем: у моей жены единственное платье, а свой костюм я ношу, не снимая, уже три года...

Секретарь тем временем делал для себя выводы: если человек так плачется по поводу налогов в размере двадцати тысяч, значит, его основной капитал не меньше миллиона плюс полмиллиона оборотного. В итоге среди пловдивских коммерсантов сложилось мнение, что господин Владимиров хитрец каких поискать.

— Ведь он из Румынии, — вздыхали местные дельцы, — там торговцы не чета нашим. Этот Владимиров еще с нас кожу сдерет... Видно, денег пруд пруди.

Самое же главное, что на основе этих слухов в полиции коммерсанта Петра Владимирова сочли вполне лояльным подданным царя Бориса.

В Варну обычно ездила Милка. При усилившемся полицейском контроле над всеми приезжающими и отъезжающими ей это было делать безопаснее, чем оптовому торговцу фуражом Владимирову. По этой части сделок в портовом городе не заключали. Да и вообще агенты меньше приглядывались к женщинам, видимо, не допуская и мысли, что среди них могут оказаться советские разведчики. Милка к тому же обладала удивительной способностью быть незаметной, а в умении, не теряя самообладания, легко и естественно уходить от слежки даже превосходила его. Петр отлично знал это, но все-таки каждый раз боялся за нее. Тем более что иногда эта хрупкая, красивая женщина могла пойти на ненужный, как считал Петр, риск.

Как-то в Варне она обратилась к одному из агентов, специально следивших за теми, кто появлялся на территории порта, и сумела использовать его самого в качестве информатора. Она начала с невинной просьбы помочь ей разыскать двух немецких моряков, которые недавно были у них в гостях. О, это такие храбрые люди, жаль только, что им скоро нужно плыть на эту ужасную войну, где все время стреляют. Она хочет еще раз пригласить их, но только забыла название корабля. Полицейского подкупила трогательная беспомощность интересной дамы. Они шли вдоль причальной стенки, и Милка с надеждой показывала на каждое судно, стоявшее у пирса:

— Наверное, вот этот?

— Ну что вы, уважаемая госпожа, это просто десантное корыто...

— А мне показалось, такой большой корабль...

— Разве это большой! Есть побольше во много раз, например броненосцы.

Неподалеку она увидела два артиллерийских орудия, готовых к транспортировке. Их охраняли двое немцев.

— Знаете, что это такое, госпожа?— с видом всезнающего специалиста петушился агент.

— Пушки. Моряки, которые были у нас, рассказывали, что у них тоже на корабле есть пушки.

— Пушки-то пушки, только не такие. Эти могут стрелять на двадцать километров.

— Боже мой! Наверное, одним выстрелом они убивают несколько человек... Жалко убитых...

— Могут убить и сто сразу. Это, госпожа, называется крепостное орудие. Береговая артиллерия. Были в Салониках, но теперь они там не нужны. Их везут в Россию, будут устанавливать на побережье. Есть там такой город Одесса...

Много интересного рассказал Милке в тот раз болтливый полицейский.

Так, шаг за шагом, по крупицам собирала она сведения, важные для Центра.

В тот день Милка приехала к Заре и Стойно с неожиданным заданием от Петра. Супруги должны были открыть кабачок для небогатой публики. В таком портовом городе, как Варна, от посетителей можно услышать порой то, что составляет тщательно оберегаемую военную тайну. Например, даты и время выхода в море фашистских кораблей и транспортов. Главное же — связники Владимирова смогут в любое время посещать кабачок и оставлять там разведывательную информацию без риска вызвать подозрения полиции.

Через десять дней в наскоро отремонтированном помещении старой лавки открылось новое заведение под названием «Тракия», принадлежащее господину Стойно Георгиеву. Сначала народа было мало, и Зара с тревогой следила, как тает не только «оборотный», но и «основной» капитал. Однако вскоре посетителей прибавилось. «Тракия» с ее веселой, энергичной хозяйкой и вкусными недорогими блюдами пришлась варненцам по душе. Сюда заходили и рабочие, и докеры, и солдаты, и, конечно, моряки. В оживленной сутолоке никто не замечал, как иногда тот или другой посетитель вместе с измятыми левами оставлял в руке Зары свернутые трубочкой записки.

Через день приходил Диран, гремя молочными бидонами, и каждый раз скандалил с хозяином, громко понося его скупость. После посещений сварливого молочника Заре приходилось подолгу сидеть у передатчика, выстукивая длинные колонки цифр.

...Зара и сама не знала, почему в это утро ее потянуло на берег моря. Солнце только что взошло и яркими бликами играло на легкой ряби прибоя, ласково шелестевшего у ее ног. Далеко, у самой кромки горизонта, виднелся медленно удаляющийся огромный транспорт. Возле него вертелись маленькие катера сопровождения. Всего несколько часов назад она передала в Центр шифровку о выходе этого судна, на котором находились артиллерийские орудия, огромные ящики с пулеметами, боеприпасы и снаряжение для немецких гарнизонов в Ростове-на-Дону, Севастополе и Николаеве.

Зара уже хотела было с отвращением отвернуться, как вдруг ей показалось, что над судном блеснуло ослепительно белое пламя. Она всмотрелась. Пламя исчезло, но на его месте быстро вспучивалось грибовидное черное облако. Когда оно рассеялось, транспорта, сколько Зара ни вглядывалась, больше не было видно. Лишь катера сопровождения суетливо утюжили спокойное море, поднимая за собой высокие гейзеры от взрывов глубинных бомб.

Когда Зара вернулась в «Тракию», молодой парень, помогавший в зале, удивленно уставился на хозяйку:

— Что с вами, госпожа? Вы прямо вся сияете. Уж не пасха ли сегодня?

— Нет, дорогой... Сегодня совсем другой день. В этот день Стойно сказал мне... Сделал мне предложение. Понял? И по этому случаю я хочу тебя угостить. У меня припрятано тут одно вино специально для торжественных случаев.

В Пловдиве супруги Владимировы обосновались почти на окраине города, на улице Бунтовнишка, 31, в невзрачном доме. Конечно, этот бедный район мало подходил для солидного торговца, каким считали Владимирова коллеги. Однако он заверил их, что это временно, пока он не построит собственный дом. Какой смысл зря тратиться на дорогую квартиру, если сам он все время в разъездах, а жена прихварывает и гостей не принимает? Ради того, чтобы пустить пыль в глаза? Впрочем, при выборе квартиры Петр руководствовался совсем иными соображениями: расположена так удачно, что незаметно наблюдать за домом было практически невозможно. К тому же улица упиралась в открытое поле, что обеспечивало пути подхода и отхода сразу по нескольким направлениям.

Милка действительно почти никуда не выходила, если не считать поездок в Варну. Но причиной ее затворничества было не плохое здоровье, а непрерывный поток разведданных, которые нужно было как можно быстрее зашифровать и передать в Центр. Через Болгарию одна за другой на север перебрасывались дивизии вермахта. Поэтому радиограммы супругов Владимировых имели чрезвычайное значение. Ведь в них указывались номера дивизий, маршруты их движения, количество танков и орудий. Вот и сейчас, например, как установил Петр, две дивизии, снятые с Крита, двигались по линии Петрич — Кюстендил на Южный фронт в Россию. На узловых станциях части срочно перевооружались: заменялись устаревшие орудия и минометы, вместо винтовок солдатам выдавались автоматы.

...Железнодорожник вошел в контору Владимирова и нерешительно остановился у порога: в глубине комнаты два каких-то господина пили кофе и что-то оживленно обсуждали с коммерсантом. Поэтому он их и не заметил, хотя дважды прошел по улице мимо конторы, заглянул в оба окна и убедился, что она пуста. Теперь молча повернуться и уйти было неудобно. Железнодорожник почтительно снял фуражку и поздоровался. В ответ господин Владимиров недовольно поморщился, давая понять, что занят. Но пришедший, виновато улыбаясь, продолжал топтаться у двери. Петр понял: дело срочное. Не говоря ни слова, он взял со стола портфель, вынул оттуда пачку денег, тщательно отсчитал двести десять левов. Затем написал расписку и подозвал посетителя:

— Вы, дорогой мой, получаете жалованье от государства. А я нет. Свои плачу, — сердито выговаривал он. — И то только потому, чтобы вы потом не жаловались, что у меня нет совести. Потрудитесь расписаться вот здесь:

«Мною получено от г-на Владимирова 210 левов». В скобках вместо суммы прописью короткое предупреждение: «Через час буду у тебя!»

Железнодорожник расписался, вернул документ Владимирову, взял деньги:

— Благодарствую! Только хочу предупредить вас, господин, что мы уже начали формировать эшелон. Если хотите, чтобы ваш вагон прицепили, идите к начальнику маневровой службы.

Гости злорадно переглянулись. Так, значит, и господин Владимиров, как и все, страдает от этих проклятых мелких чиновников. Что ж, не подмажешь — не поедут твои вагоны, а товар сгниет. Оба поспешили откланяться, видя нетерпение коммерсанта.

Состав с двумя паровозами стоял довольно далеко от станции на шестом запасном пути. Железнодорожники перевели его туда по указанию обер-лейтенанта, коменданта поезда, который согласно полученной инструкции обязан был принять все меры, чтобы в пути следования секретный груз не привлекал постороннего внимания. Возле каждого вагона — а это были открытые полуплатформы — расхаживали по двое автоматчики. Что находилось в вагонах, из-за высоких стенок разглядеть было невозможно.

— Знаешь, — взволнованно зашептал железнодорожник, едва только Владимиров подошел к нему в конце перрона, — такого «товара» здесь еще ни разу не провозили. Я просил своих людей попытаться выяснить, что это такое. Только ничего не получилось, — железнодорожник огорченно махнул рукой. — Сам видишь, к составу не подобраться.

Петр неторопливо шагал по шуршащему шлаку вдоль рельсов и мучительно старался найти выход. Случай явно был из ряда вон выходящий. Шестьдесят человек охраняли один состав! По крайней мере, в пять раз больше, чем предусматривала инструкция. Если ему не удастся установить, что в вагонах, придется отправиться вслед за составом. Но это связано с опасностью привлечь внимание немецкой контрразведки. Наверняка она будет опекать необычный груз особенно заботливо. Имеет ли он, Владимиров, право рисковать ради одного состава, пусть даже сверхсекретного? Нет, нужно решить задачу здесь, в Пловдиве, где у него есть надежные товарищи. Проникнуть в вагон? Исключено.

— Слушай, друг, — наклонился Петр к железнодорожнику, — не знаю пока, что предпринять, но ты должен любой ценой сделать так, чтобы состав простоял здесь не меньше двух часов!

Железнодорожник закусил губу:

— Попытаемся... Это все?

— Нет. Нужно поднять шум вокруг моего вагона с картофелем. Что бы такое придумать, а?

— Ну, это-то проще всего. Ни за что не соглашайтесь, чтобы его прицепляли к общему товарному составу. Настаивайте, что у вас скоропортящийся груз. А скорого пока вроде бы не ожидается.

— Отлично! Действуй!

Свой расчет Владимиров строил на том, что вагон с картофелем стоял на соседней с таинственным составом линии. Если он выиграет хотя бы пару часов, за это время наверняка что-нибудь удастся придумать. Петр направился к своему вагону. Заметив неподалеку какого-то станционного начальника, он подбежал к нему, гневно схватил за ремень и принялся кричать:

— Послушайте, господин начальник! Я вам не какой-нибудь мелкий спекулянт! Я коммерсант Владимиров. Занимаюсь поставками для армии! То, что вы делаете, попахивает настоящим саботажем! Я требую, чтобы вагон был отправлен сегодня же ночью! Если груз испортится…

Чиновник молча отвел его руку и раздраженно огрызнулся:

— Я тоже хочу сегодня ночью спать у себя дома, а не торчать здесь. Я не могу вызвать курьерский ради вашего драгоценного груза. Вам это ясно, господин коммерсант? Ждите...

В этот момент внимание Петра привлекла странная картина. Вдоль состава взад и вперед бегал обер-лейтенант и, прижав обе ладони к щеке, громко стонал. Возле одного из вагонов стояла кучка его подчиненных, с сочувствием следившая за начальством. Он услыхал слова: «Черт его знает, где здесь сейчас искать врача...»

Тут Петр оставил чиновника в покое. Он понимал, что рискует, но неожиданное стечение обстоятельств было слишком заманчиво. Он решительно подошел к солдатам и, небрежно кивнув, коротко представился обер-фельдфебелю:

— Петр Владимиров. Зубной врач. Что у вас здесь стряслось?

Обер-фельдфебель принялся подозрительно рассматривать его маленькими серыми глазками: неужели эти болгарские олухи все-таки сообразили вызвать врача для господина обер-лейтенанта? Теперь главное было не дать немцу укрепиться в своих сомнениях.

— У вас есть хоть какой-нибудь медицинский инструмент? Немедленно принесите, — категорическим тоном потребовал господин «дантист».

Солдаты засуетились. Откуда-то притащили целых три санитарных сумки. Уже стало смеркаться, но над одним из вагонов ярко светила большая лампа. Показав на нее, Владимиров объяснил, что ему необходим свет, что он сможет работать уверенно лишь в том случае, если пациента поместят под фонарем. И хотя стонущий обер-лейтенант в сопровождении фельдфебеля беспрекословно направился к указанному вагону, Петром вдруг овладело смятение. Что мог сделать он, врач-самозванец, которому во время подготовки в Москве дали лишь элементарные медицинские познания да познакомили с несколькими азбучными истинами зубоврачебного искусства? К тому же одно дело — куклы, и совсем другое — этот стонущий фашист. Но отступать было уже поздно. Часовой услужливо протянул руку с тормозной площадки:

— Битте, герр доктор...

Петр невольно усмехнулся: гитлеровцы сами любезно приглашали его в вагон со сверхсекретным грузом. Пока солдат открывал объемистые санитарные сумки с инструментами, Владимиров решительно шагнул в вагон, жестом пригласив обер-лейтенанта следовать за собой. Затем велел принести воды, долго мыл руки и лишь после этого с озабоченным видом принялся осматривать рот пациента. В душе он и сам не рассчитывал, что сможет помочь ему, и лишь стремился выиграть время. Но произошло настоящее чудо. Причина страданий лейтенанта сразу же стала ясна даже такому «дантисту», как Петр: больной зуб — левый глазной. Воспаление надкостницы. «Надо рвать», — мысленно поставил он диагноз.

— Воспаление надкостницы, господин обер-лейтенант, зуб безнадежен, — произнес он вслух.— Придется удалить.

Тот молча кивнул. Петр отобрал нужные инструменты, положил в спирт. Отбил ампулу с новокаином, наполнил шприц, вонзил в десну. Пациент взревел благим матом. Владимиров поспешил успокоить его, объяснив, что наркоз подействует только через десять минут, и рассеянно посмотрел через плечо обер-лейтенанта внутрь ярко освещенного лампой вагона. Сознание мгновенно регистрировало увиденное: у края прохода, судя по маркировке, ящики с минными взрывателями. Дальше на рельсовых тележках закрытые брезентом какие-то квадратные конструкции размером примерно метр на метр. Видимо, якорные стоянки для морских мин. За ними, тоже под брезентом, огромные цилиндрические предметы. Петр начал задумчиво ходить по проходу, чтобы хоть чем-то заполнить вынужденную паузу. Собравшимся в вагоне немцам и в голову не могло прийти, что «дантист» шагами вымеряет размер мин: длина — три метра, в диаметре — почти шестьдесят сантиметров, следовательно, вес около тонны. В каждом вагоне по две мины вместе с двумя якорными стоянками. Скорее всего опытные образцы. Акустические или магнитные. А может быть, и комбинированные. Или что-то новое? Нужно обязательно установить, куда направляется состав, на какой корабль погрузят мины, когда он выйдет в море...

Рисунки П. Павлинова

Владимиров взглянул на часы. Пора. Он еще раз мысленно повторил, увы, слишком краткие наставления инструктировавшего его врача: зуб надо рвать решительным, резким движением. Ни в коем случае не расшатывать, чтобы не сломать. Подойдя к обер-лейтенанту, велел ему приготовиться. С уверенным видом взял щипцы, крепко ухватил больной зуб. На секунду закрыв глаза, рванул, что было сил и тут же отлетел в сторону, больно ударившись об угол ящика. В щипцах торчал здоровенный клык...

Состав с секретным грузом безбожно задерживался. Впрочем, об этом должны беспокоиться те, кто сопровождает его, и железнодорожное начальство. Господину «дантисту» до этого нет дела. Получив честно заработанный гонорар из рук обер-лейтенанта, наконец вздохнувшего с облегчением, Владимиров озабоченно осведомился, когда у них будет следующая продолжительная остановка. Нужно обязательно еще раз показаться врачу, чтобы не было осложнений. С флюсом не шутят. Ах, только в конечном пункте, в Варне, тогда герру обер-лейтенанту следует через каждые два часа принимать по таблетке красного стрептоцида...

Проходя по перрону мимо ожидавшего его железнодорожника, Петр кивнул:

— Все. Пусть проваливают ко всем чертям. Мне они больше не нужны...

Главное было выяснено: состав следует в Варну через Карнобат и Мурну. В порту товарищи проследят, на какой корабль будут перегружены новые секретные мины. Судя по всему, фашистское командование намерено внезапно применить их на Черном море. Теперь это уже не получится. Да и вообще Петр был почти уверен, что сверхсекретный груз будет перехвачен по пути советскими подводными лодками.

...Венера не понимала, что с ней творится в последнее время. Каждую ночь, как по будильнику, она просыпалась около четырех и больше уже не могла уснуть, терзаясь нехорошими предчувствиями. Она принимала снотворное, пила горькую микстуру, приготовленную аптекарем господином Караджевым по особому рецепту, но все это не помогало. Чтобы забыться, она вставала и включала приемник.

К концу второй недели ночных бдений она заметила нечто очень странное: в доме Зары Стойновой напротив ровно в четыре часа начиналось едва заметное движение. А однажды Венера столкнулась с любопытным совпадением. Как только в доме Зары замелькали неясные тени, в приемнике на волне девятнадцать метров оглушительно запищала морзянка. Это продолжалось минут пятнадцать. Потом морзянка внезапно оборвалась. И в доме Зары все сразу затихло.

Возможно, что Венера не обратила бы внимания на этот случай, если бы не поучения господина полицейского начальника Райнова. Для него она давно уже была не только любовницей, но и бесплатным осведомителем, сообщавшим кое-что пикантное о своих гостях — германских и местных болгарских чиновниках, которых поставлял ей сам Райнов.

Венера повторила свой опыт пять раз подряд и убедилась, что чуть видное пятно света имеет определенную связь с работой мощного передатчика. Правда, она ни на минуту не допускала, что этим занимается сама трактирщица. Эта дура не знает, как и приемник-то включить. Скорее всего, если кто-то и ведет передачи из дома напротив, то это какой-нибудь хорошо обученный человек.

Когда через две недели Райнов поздно вечером заглянул к своей любовнице, та встретила его неожиданным вопросом:

— А правда, что полиция действительно прилично платит за выдачу каждого красного?

— Да, платим, — рассеянно ответил он. — Пятьдесят тысяч. Разумеется, если это настоящий красный, а не какой-то ворюга...

— Тогда готовь денежки, а славу можешь взять себе, — торжествующе усмехнулась хозяйка, и сколько Райнов ни допытывался, в чем дело, Венера упрямо твердила, что он сам все поймет в четыре часа утра, если останется у нее.

Разбудить господина полицейского после ужина с ракией оказалось нелегко. Наконец сознание Райнова прояснилось:

— Кофе, и как можно крепче! Быстро!

Венера перехватила его руку, потянувшуюся к выключателю:

— Не зажигай свет. Гляди внимательно на окно напротив. Сейчас без двадцати четыре. Минут через пятнадцать увидишь кое-что любопытное.

— Да выключи ты это дурацкое радио! — раздраженно рявкнул Райнов.

— В нем-то все и дело: послушай, что оно передает сейчас. Если потом что-нибудь заметишь, значит, я права.

Эфир жил обычной ночной жизнью. Звучали обрывки джаза, где-то далеко попискивала морзянка, потрескивали атмосферные помехи. Дом напротив, казалось, был погружен в глубокий сон. «И чего это выдумала глупая баба?» — с недоумением подумал Райнов, мелкими глотками потягивая горячий кофе. Вдруг он увидел... или показалось? Нет! Напротив в комнате за занавесками действительно что-то слегка засветилось, мелькнула чья-то тень. Он взглянул на часы: ровно четыре. И в тот же миг из динамика, подобно грому, понесся мощный поток сигналов: тире-точка-тире, тире-чочка-тире. Ровно в четыре двадцать пять морзянка стихла, а через минуту исчез и неясный свет в окне напротив.

В этот раз Милка везла с собой в Варну небольшой сверток с запасными частями для передатчика, который стал пошаливать. С вокзала она пошла к Заре пешком по пустынному в эти ранние часы городу. Если бы за ней увязался хвост, Милка обязательно обнаружила бы его. Но все было спокойно.

Вот наконец и нужная улица. Милка неторопливо прошлась по противоположному тротуару.

В доме Зары было тихо. И все-таки что-то заставило ее насторожиться. Пройдя квартал, Милка повернула, решив еще раз издалека осмотреть дом Зары, и тут в крайнем окне она заметила Геновеву. Девочка стояла, понуро опустив голову; во всем ее облике была такая тоска и отчаяние, что Милка сразу поняла: случилась беда. Она вновь незаметно окинула взглядом дом. С крыши свисал обрезанный кусок антенны. В щель из-за занавески кто-то наблюдал за улицей. Ясно! Провал! Как же это могло случиться? Сейчас не время выяснять. Надо уходить. Успеть предупредить Петра...

В четыре часа пятнадцать минут дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались полицейские.

Стойно встретил их так спокойно, словно это были обычные гости. Что ж, рано или поздно такой день должен был наступить. Лишь сердце мучительно сжималось от жалости к Заре: она даже не успела убрать передатчик. Теперь они оба стояли в наручниках лицом к стене, пока агенты переворачивали все вверх дном. За дочь. Геновеву, Стойно не беспокоился: не пропадет, найдутся люди, которые позаботятся о ней. Сам он не боялся ни побоев, ни смерти. Но Зара, Зара...

Немец-капитан в эсэсовской форме озадаченно разглядывал передатчик. Потом подошел к Заре, рукояткой пистолета повернул к себе ее лицо.

— Эта женщина инженер? — спросил он у болгарского полицейского.

— Какой там инженер, она читать-то едва умеет.

Эсэсовец снова подошел к передатчику и углубился в его изучение. Он так и не отошел от него, пока длился обыск.

Зара тем временем оправилась от неожиданности и страха. Сердце еще бешено колотилось, но мысли стали ясными. Их арестовали в момент передачи, отпираться бесполезно. И все-таки нужно любой ценой отвести удар от Стойно. Доказать, что он не причастен к тому, чем она занималась. Конечно, если удастся его спасти, он все равно не сможет продолжать работу. За ним будут вести наблюдение. Но ведь есть другие, которые продолжат их дело...

...Зару привели в чувство, вылив на голову ведро холодной воды. Подняли с пола, посадили на стул, но она опять бессильно свалилась с него. Райнов пнул ее носком сапога, беспокойно оглянулся.

— Срочно позовите врача! Она нужна мне живой!

Прибежавший врач поспешно сделал женщине инъекцию.

— Еще один такой «сеанс» — и десять докторов ничем не помогут, — сердито проворчал он.

Зару подняли, отнесли в камеру и бросили на пол. Следующим привели Дирана.

— Так это ты, паршивый подонок, собираешься свергнуть царя Бориса? — взревел Райнов и ударом в лицо сбил арестованного с ног. И тут же на молочника набросились трое агентов, молотя его кулаками, пиная ногами и сами того не замечая, мешая друг другу. Диран вопил изо всей мочи: ведь, когда кричишь, не так больно.

— Будешь говорить? — отдуваясь, спросил Райнов.

— Буду, конечно, буду, почему нет, — униженно лепетал Диран разбитыми губами, — Что хотите, господин начальник, пожалуйста. Глупый я был, что поддался им. Я понимаю, заслужил...

Диран рассчитывал, что внешняя покорность и тупая болтовня позволят выиграть время, помогут успеть скрыться товарищам...

В поезде в Пловдив Милка не находила себе места. Она была почти убеждена, что полиция сумела опередить ее. Для этого достаточно позвонить по телефону. Ведь соседи знали, что она, Милка, родственница Зары из Пловдива, а там легко опознают ее по словесному портрету. Она же не могла воспользоваться ни телефоном, ни телеграфом.

К счастью, дома, на улице Бунтовнишка, в окне виднелся узкогорлый глиняный кувшин: условный знак — все в порядке. На всякий случай Милка обошла вокруг дома: полицейских агентов не было.

Милка вбежала в комнату и почти без чувств упала на диван, едва прошептав:

— Зара арестована!

Петр, вздрогнув, вскинул на нее глаза и, стараясь говорить обычным голосом^ попросил:

— Расскажи подробно.

Пока Милка описывала поездку в Варну, он начал быстро разбирать пачки документов. Все, что могло вызвать подозрение, — бухгалтерские книги с адресами, фотографии, записки с датами и именами — летело в гудевший в печи огонь.

— После ареста прошли, по крайней мере, сутки. К нам полиция еще не наведывалась. Значит, арестованные молчат. Через полтора часа поезд, я немедленно выезжаю в Софию. Надо все подготовить, связаться с товарищами. Сама понимаешь, отныне мы на нелегальном положении. Ты поедешь следующим поездом...

Петр знал, что подвергает Милку страшному риску, оставляя ее в Пловдиве даже на несколько часов. Но это было необходимо. Старший группы по инструкции должен уйти первым. Сразу же. Личные отношения не в счет по сравнению с делом, от которого зависели жизни тысяч людей.

— Из дому уйдешь вслед за мной. Проследишь, не возьмут ли меня на вокзале. Обратно не возвращайся, — продолжал он, садясь рядом с женой и гладя ее руку. — До поезда погуляй по городу. Потом знаешь, как действовать. В Софии встретимся в условленном месте. Дай я еще раз взгляну на тебя...

Петр нежно поцеловал Милку:

— Держись. Впереди у нас много работы. Нужно начинать все сначала. И мы сделаем это. А сейчас пора!

...Когда Милка последний раз на перроне увидела широкую спину мужа, тут же пропавшую в потоке пассажиров, в глазах у нее на мгновение потемнело. Раздался протяжный гудок, и поезд, лязгнув буферами, тронулся с места. Она постояла на опустевшем перроне. Шел мокрый снег, слышались свистки маневровых локомотивов, носильщики катили свои тележки.

Она брела по привокзальной площади, опустив голову, поникшая и обессиленная, словно после тяжелой физической работы, но в душе уже справившаяся с болью внезапной разлуки

— Госпожа, простите, один момент...

Голос, холодный, настороженный, сказал ей все. Милка подняла голову и, не произнеся ни слова, спокойно пошла между двумя агентами.

После «обработки третьей степени» в болгарской полиции Милку Владимирову передали абверовцам. Она старалась не показывать своих физических страданий, хотя боль была везде, в каждой клетке истерзанного тела. Милке помогало держаться то, что допрашивавший ее гауптман невольно информировал о многом, переговариваясь по-немецки со своим помощником. Она делала вид, что не понимает ни слова, но в уме анализировала мельчайшие нюансы их реплик и поведения. Фашистов интересовало прежде всего местонахождение Петра, и это наполняло сердце Милки радостью: значит, он сумел уйти!

— Он не посвящал меня в свои дела, господин офицер, — с трудом шептала Милка, вытирая запекшуюся кровь на губах. — Я была только радисткой. Да к тому же, вы знаете, я не застала его дома...

Помощник только досадливо махнул рукой.

— Хватит! — объяснил он следователю. — Ясно! Ничего толком не знает. Минимально проинструктирована для выполнения элементарной технической работы...

Когда Милка не явилась на встречу в Софии, Петр понял: она тоже арестована. Воображение так ясно рисовало Милку в руках палачей, что на глаза невольно навертывались слезы бессильной ярости. Но, несмотря ни на что, нужно было продолжать борьбу...

...Приговор военно-полевого суда был даже более суров, чем ожидал начальник политического отделения варненской полиции Райнов:

«...Приговорить:

Стойно Стойнова Георгиева к двум годам тюремного заключения со строгой изоляцией за сокрытие антигосударственных деяний супруги.

Дирана Бедроса Качоняна — к пятнадцати годам тюремного заключения за связь с лицами, занимавшимися антигосударственной деятельностью.

Петра Владимирова, Милку Петрову Владимирову и Зару Георгиеву — к смертной казни...

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

В тот же вечер в софийской дирекции полиции раздался телефонный звонок из штаб-квартиры абвера в Болгарии. Шефу полиции в приказном тоне сообщили, что германская контрразведка возражает против приведения приговора в исполнение до тех пор, пока не будет пойман Петр Владимиров. Абверовские станции радиоперехвата в Дрездене, Бухаресте, Берлине, Ростове-на-Дону засекли работу нового передатчика в районе Варны на тех же волнах и в то же время, что и два прежних. Логично было предположить, что эта радиостанция так или иначе связана с ускользнувшим от полиции Владимировым. Поэтому абверовцы считали необходимым начать игру с оставшимся на свободе советским разведчиком, использовав в качестве приманки арестованных членов его группы.

Полиция не знала, что коммерсант Петр Владимиров просто-напросто перестал существовать. А вскоре после этого к командиру действовавшего в горах партизанского отряда имени Косты Петрова прибыл из Софии зубной врач Александр Стоиков. Командир быстро понял, что это не обычный боец: несмотря на сугубо мирную профессию, на учениях ему не было равных, в упражнениях по стрельбе из пистолета он буквально всаживал пулю в пулю, любое стрелковое оружие знал назубок.

Как-то раз во время случайной стычки с отрядом жандармов «зубной врач» повел себя на первый взгляд странно. Когда партизаны рассыпались в цепь, Стоиков скрытно пополз на правый фланг, откуда бил тяжелый пулемет, не дававший партизанам поднять головы. Прошло пять, десять минут, но новый боец не стрелял. В бинокль командир видел из-за камня лишь дуло его итальянского карабина. Наконец едва слышно в грохоте боя треснула его «итальянка». Пулеметная очередь сразу же оборвалась. Но вскоре пулемет ожил. Снова мягкий хлопок карабина, чей-то предсмертный вопль, и пулемет окончательно смолк. Партизаны поднялись в атаку. Петр бежал вместе со всеми, сосредоточенно глядя вперед. И опять не стрелял. Впрочем, стрелять было не в кого. На земле валялось несколько убитых жандармов, остальных и след простыл. После боя наперебой хвалили смелость и хладнокровие «зубного врача», но сам он угрюмо отмалчивался. Что толку, если он воюет как рядовой солдат, но бездействует как разведчик?

Однажды командир вызвал его к себе:

— Ну, доктор, радуйся! Пришел твой час! Собирайся в путь. Из Софии сообщили: есть указание направить тебя на явку. Ну, доволен, что молчишь? С тебя причитается, брат... — И тут командир осекся, увидев изменившееся лицо Александра Стойкова.

— Наконец-то, — прошептал тот по-русски.

Ночью группа бойцов, сопровождавших Александра Стойкова и Свилена Русева, бывшего офицера болгарской армии, который прибыл в отряд вскоре после Петра и, видимо, тоже направлялся для выполнения особого задания, вышла в путь. Под утро остановились в заброшенной горной хижине. Выставили часового, остальные легли отдыхать.

А через час хижина была окружена со всех сторон большим карательным отрядом. Позднее в донесениях полиции говорилось, что все партизаны были убиты в многочасовом ожесточенном бою. В конце коротко упоминалось, что живым был взят лишь смертельно раненный партизан Александр Стоиков, которою отправили в Радомирский военный госпиталь, где он и скончался «при попытке со стороны полиции выяснить его настоящее имя». К донесению прилагалась опись вещей Стойкова. В ней. между прочим, какой-то полицейский чиновник скрупулезно отметил, что, судя по фабричному клейму, костюм умершего, так же как и очки с простыми стеклами, были куплены в Бухаресте...

Рисунки П. Павлинова

Год и два месяца Милка и Зара томились в тюрьме, во дворе которой каждую ночь обрывалась жизнь кого-нибудь из заключенных. Впрочем, и для варненцев, как проходила группа Владимирова в следственных материалах, любой день мог стать последним. Исполнение смертного приговора откладывалось: тюремщики рассчитывали, что рано или поздно им удастся сломить арестованных изощренной пыткой — пыткой временем. Это была медленная казнь, когда день за днем, месяц за месяцем человек должен напрягать все душевные силы, чтобы не поддаться страху смерти. Допросы следовали непрерывно, но варненцы по-прежнему упорно молчали.

Девятого сентября 1944 года народная революция в Болгарии распахнула тысячи тюремных камер. В числе вышедших на свободу узников были и Зара Георгиева, и ее муж Стойно, и Диран Бедрос Канонян, и Милка Владимирова, вновь ставшая Свободой Анчевой.

По-разному сложились их судьбы. Зара в течение многих лет работала в болгарских органах государственной безопасности. Диран уехал в Армению. Кавалер ордена Ленина разведчица Свобода Анчева вернулась к мирной профессии инженера. За героизм, проявленный в борьбе за свободу родины, и самоотверженный труд в народном хозяйстве правительство наградило Анчеву несколькими орденами и медалями, а в 1973 году присвоило ей высокое звание Героя Социалистического Труда Народной Республики Болгарии.

Я стою у подножия каменного Алеши (1 Советской Армии — освободительнице посвящен памятник-статуя воина в Пловдиве, названный болгарами «Алешей».) в Пловдиве. Отсюда виден зеленый город, прорезанный широкими проспектами, застроенный светлыми новыми кварталами, солнечный и спокойный. Сюда не доносится шум стремительной Марицы, затененной повзрослевшими на четверть века стрелами пирамидальных тополей. Здесь слышны лишь голоса детей, играющих в парке Свободы.

Маленькая девочка вместе с притихшей стайкой одноклассников несет огромный букет цветов на братскую могилу. Звенящим голосом она начинает, видимо, заранее выученную речь и вдруг сбивается. Глаза ее наполняются слезами, и она говорит простые, искренние слова:

— ...Они погибли за нас... Ради всех нас, чтобы нам всем жилось хорошо... Поклон им и слава!

Перевел с болгарского М. Артюхов

Просмотров: 4902