На кордоне Киша

01 сентября 1974 года, 00:00

Фото И. Константинова и В. Гиппенрейтера

Сергей Гаврилович Калугин, старший научный сотрудник Кавказского государственного заповедника, двадцать три года жизни посвятил восстановлению зубра на Кавказе. Он был одним из первых, кто всерьез занялся этой трудной проблемой.

Вдумываясь в смысл проделанной сотрудниками заповедника работы, хочется невольно сделать отвлечение в область химии. Если великий Менделеев предсказал свойства реально существующих, но еще не обнаруженных элементов, то работникам заповедника пришлось проделать нечто обратное — создавать заново уже известный, но — увы! — исчезнувший «элемент». Не белое — темное, стертое пятно было в «периодической таблице» животного мира.

На Американском континенте в бизонов, ближайших родственников зубров, перестали стрелять, когда их оставалось несколько сот. Йеллоустонский, а потом и другие национальные парки приняли бизонов под свою защиту. Перенаселенная Европа располагала если не большим числом ружейных стволов, то несравненно дольшим временем, чтобы зубр перестал встречаться даже в самых глухих местах. Чистокровный кавказский зубр исчез совершенно. В Европе сохранилось всего около 75 голов беловежских зубров и их гибридов с кавказскими.

Восстановительные работы в Кавказском заповеднике были начаты в начале 50-х годов с зубробизонами из Аскании-Нова.

Стояла осень. Заходящее солнце калило домики поселка, крытые пихтовой дранкой, голубой дымкой затягивало ущелье, длинно и косо повесив над ним столбы света. Недалеко внизу шумела Белая, и в воздухе уже ощутимо тянуло стылым холодком — предвестником первых морозов.

Встречавший Калугина егерь снял с дверей домика замок, внес вещи, засветил лампу-семилинейку.

— Вот... Тут будете жить...

Потом на крыльце коротко бухнули сапоги, и все стихло.

В неостывшей печи перебегали голубоватые огоньки. От окна в одну раму стекала прохладная воздушная струйка... Не спалось.

Дорога все еще жила, беспокойно ворочалась в Калугине, и стоило зажмуриться, как тело мягкими разворотами начинало уходить куда-то в пространство. И потом эти мысли... Новое место, новое дело. Судьба человеческая складывается подчас неожиданно, внешне чуждая какой бы то ни было закономерности. И тот, кто решился на перемену в своей судьбе, похож в какой-то мере на человека, вдруг взявшего билет на поезд и махнувшего в незнакомую местность. Так было и с ним. Заканчивал аспирантуру, работал в институте и вдруг уехал в затерянный среди гор поселок... Вспомнились слова институтского профессора, с убежденностью брошенные им в притихшую аудиторию: «Зубра, как и европейского тура, практически можно считать исчезнувшим видом. Исчезнувшим!»

Калугин обулся, взял фонарь и вышел на улицу. Луны не было, но дорога словно светилась изнутри, и каменистый, выбеленный недавними дождями спуск казался молочно-серой рекой. Спуск вел к броду, а сразу за ним начиналась дорога на Кишинский кордон.

Там находился зубропарк. Там жили зубры. Вернее, пока зубробизоны. Звери, привыкшие к равнинным лесам и унаследовавшие от бизонов тоску по бесконечным степным горизонтам. Надо было научить их карабкаться по крутизне, переплывать ревущие горные речки, самостоятельно добывать корм и забыть про то нехитрое убежище, что строил теперь для них человек. Научить жить так, как жили их предки, настоящие горные зубры. Многое еще надо было сделать. И прежде всего добраться на кордон Киша и все увидеть своими глазами.

На кордон он выехал через три дня. Сопровождающий Калугина егерь курил, щурился на раннее солнце и незаметно изучал свое новое начальство. Невысокий, подбористый, Калугин в отличие от большинства некрупных людей двигался неторопливо, почти расчетливо. Умело подогнал стремя, сел, и егерь тут же отметил, что вес и посадка у Калугина почти кавалерийские и, значит, лошади под таким седоком будет легко.

А Калугин вдруг вскинул на егеря голубые глаза и спросил:

— Ну как?

— Что «ну как»? — не понял егерь.

— В начальники гожусь?

И смутившийся егерь понял, что Калугин тоже присматривался к нему, только делал это куда незаметнее, чем он, егерь.

Ехали долго. В бронзовой чеканке стояли рослые дубы, и седые паутинные пряди стеклянно вспыхивали на солнце. Потом лес расступился, распался на отдельные цветные «острова», и возле одного из них Калугин увидел массивные ворота зубропарка. Двухметровой высоты изгородь, прогоны в четыре метра длиной, навешенные на плотные, словно литые, столбы. Чувствовалось, что сила, которой они должны были противостоять, — немалая.

Подъехал Василий Васильевич Никифоров, зубровод-егерь, наблюдающий за стадом, поздоровался.

— Зубров уже подогнали... Лежат сейчас...

Он спешился, открыл ворота, потом взял пустое ведро и застучал по нему палкой.

Через несколько минут стадо медленно потянулось через поляну. Впереди, то и дело останавливаясь и шумно выдыхая воздух, отчего стебли травы разваливались прядями, шел крупный зубр.

Калугин, волнуясь, смотрел на животное, предки которого были ровесниками мамонта...

И начались дни, полные забот, разъездов, наблюдений, иногда происшествий, часть которых забылась, оставшись только дневниковой записью, другая же врезалась в память Калугина навсегда... Особенно запомнился один из трудных дней его первой весны здесь, на кордоне Киша.

Калугин и егерь стояли недалеко от нагретой полуденным солнцем поляны, и на душе у обоих было тягостно. Калугин опустил бинокль, передал его Никифорову. Там, на поляне, в густой траве, лежал родившийся неделю назад зубренок, а возле него, тревожно хрюкая и толкая его мордой, металась зубрица. Зубренок был мертв.

Надо было взять его труп, но как? Силой ничего не сделаешь, а зубренок позарез нужен для проб на анализ. Ведь это уже третий смертный случай!

Калугин повернулся к Никифорову.

— Василий Васильевич, пусть кто-нибудь отвлечет ее, а мы постараемся унести зубренка. Лучше пусть двое — один подстрахует...

Егерь кивнул.

— Добро. Схожу к зубропарку, позову ребят. Через двадцать минут он вернулся, держа в руках брезентовый плащ.

— Вот... Вместо носилок...

Прячась за деревья, они вышли к краю поляны. Отсюда до зубренка оставалось метров пятьдесят, и ветер дул на них.

В это время двое егерей появились на противоположной стороне поляны. Оба были налегке, без оружия и даже без фуражек. Один из них вытащил из кармана голыш и, размахнувшись, бросил его в зубренка. Камень упал недалеко от него, срезав белый зонтик цветущей кашки. Зубрица всхрапнула и коротким броском сунула левым рогом под сбитый цветок.

— Осерчала, теперь ей и медведь заместо суслика, — не то встревоженно, не то восхищенно прошептал зубровод.

Егерь снова бросил камень. Зубрица хлестнула хвостом, сшибая метелки тимофеевки, и, коротко хрюкнув, вдруг бросилась к егерям. Оба повернули и скрылись за деревьями. Через минуту оттуда послышались возгласы, хруст сучьев и разъяренное хрюканье зубрицы.

— Давай!

Калугин схватил плащ и первым рванулся на поляну. Вдвоем с Никифоровым они уложили зубренка на плащ и побежали назад. Сначала свернули на дорогу, но с минуты на минуту здесь могла появиться зубрица, и они двинули напрямик по густо заросшей метровыми папоротниками промоине. От напряжения сводило пальцы, горячий пот струйками тек по вискам.

Уже недалеко от загона они услышали громкий треск и топот. Калугин оглянулся. Зубрица, тяжело бросая вперед корпус, догоняла, заходила на них, выцеливая рогами фигуру зубровода, бежавшего чуть сзади.

До ворот оставались метры, когда зубрица была совсем рядом. Хватая ртами воздух, они все-таки успели проскочить в приоткрытые ворота и бросить в кованые скобы поперечный брус. Зубрица со всего размаха всадила рога в опорный столб, Ворота взвизгнули, столб качнулся, но устоял.

Подхватив плащ и спотыкаясь от усталости, они понесли зубренка к сараю, а сзади все слышалось хрюканье и глухой стук рогов.

— Разделала бы она нас под орех! И на поминки б ничего не оставила, — пробормотал зубровод, когда они наконец опустили плащ.

Калугин молча достал из сумки скальпель, банку с формалином, предметные стекла и начал отбирать пробы.

Зубрица все еще стояла у ворот и тревожно хрюкала, как бы требуя, чтобы ей вернули малыша.

Это была задача со многими неизвестными. Не тогда ли он понял по-настоящему, что такое выдержка и терпение? Терпение не на час, не на день, а на месяцы, годы — на весь тот долгий и необходимый срок, чтобы «выбить» бизона из зубра, «очистить» кровь гибридных поколений.

Результаты анализов были получены, но они не прояснили обстановки. Истощенный организм, ослабленная конституция... Готовность организма к защите притупилась, как в гарнизоне, оставшемся без пушек. Но все это было следствием, а не причиной. Тогда он стал просматривать записи родословной каждого зубра — они у них подробны и обстоятельны, как у английских лордов! Сравнивал, высчитывал степени родства, смотрел фотографии — и однажды вечером, с нажимом отчеркнув столбцы с выкладками, крупно написал: «Близкородственное разведение». Возможно, это и было одной из причин...

Закупили чистокровных зубров из Польши, привезли на Кишу. Открыли клетки, погнали через раскол (1 Раскол — узкий коридор ведущий к загону.). Два зубра одновременно сунулись тяжелыми головами в узкий проход и тут же бешено привалились один к другому, стараясь освободиться и ударить рогом в живот противника.

Егеря растерянно замахали руками. Тогда Калугин схватил взрывпакет и, чиркнув спичкой, бросил его между быками. Грохнуло — зубры ошалело закрутили мордами. Подбежавший Никифоров подхватил прислоненный к изгороди шест, обернутый промасленной паклей, и, пустив огненную стружку, сунул его в раскол. Быки захрипели и, кося налитыми кровью глазами, попятились. Постепенно, по одному, их перегнали в загон. Один пятилетний «беловежец», испугавшись, заметался по загону, а потом, решившись, вдруг разогнался и на мгновение беззвучно завис в прыжке над двухметровой оградой.

Двое егерей бросились к лошадям, стали торопливо отвязывать поводья. Через минуту они исчезли за густой стеной перевитого ожиной осинника.

Но зубр пришел сам.

Он долго бродил вокруг, потом подошел к воротам и захрюкал, совсем как дикий кабан.

— Что, герой, нагулялся, на овес потянуло? Ну иди, иди, пока кормят! — насмешливо сказал зубровод.

«Да, — подумалось Калугину, — от этого «беловежца» до дикого горного зубра пока еще далеко...»

Один из «беловежцев» показался врачам подозрительным и был поставлен на карантин. Калугин всю неделю жил на кордоне и каждый день рано утром поднимался к зубропарку. Он был из породы «жаворонков» и всегда вставал чуть свет. В лесу и в горах все живое просыпается рано, а потому не спи, человек! И Калугин был убежден: хочешь увидеть свой день, смотри его до восхода. И он увидел то, чего не замечали днем и потому считали, что бык болен, мало ест. А тот просто предпочитал пастись ночью, когда от росы корм более сочный.

Зубр крутой глыбой темнел в рассветном сумраке, словно отлитый из черной, еще не остуженной лавы. Подняв сторожко голову, хрюкал, как бы узнавая Калугина. Поймав крупными ноздрями запах посоленного хлеба, вставал, медленно подходил, все отчетливее проступая сквозь туман, словно поднимаясь из молочной глубины. Тянулся мордой к руке Калугина, приваливаясь к ограде, отчего крепостной прочности изгородь жалобно скрипела и прогибалась.

Лето становилось осенью, а осень уходила в снега и лесную тишину; потом низкое зимнее солнце, однажды утвердившись в полдень на самом гребне крытого широкими пихтовыми лесинами сеновала, начинало забираться все выше, и тревожно оживавшие снега выталкивали из-под себя громкие потоки воды.

Так повторялось дважды после приезда Калугина, и вот пришло наконец время для «великого гонения» зубров...

Зубры из Пущи прижились, и новые поколения, приняв в себя свежую кровь чистопородных, быстро росли, набирались сил. Тесно становилось им на Кишинском кордоне. Они растекались по всему южному склону хребта Сосняки, забираясь на самые отдаленные поляны. Это радовало Калугина.

— От пустоты теснота не бывает, от густоты! — говорил он и все присматривался, отбирал зубров для нового места.

Место было найдено: в 65 километрах, возле Умпырского кордона, обнесли изгородью 73 гектара заповедного леса с обширными полянами.

И вот в июле, когда громче зашумели горные речки и на перекатах уже не мелькали пенные шапки разорванной камнями воды, было решено начинать перегон.

Восемнадцать животных, отобранных для этой цели ранее, отделили от стада и закрыли в зубропарке. А через шесть дней Калугин сам открыл ворота, и гонщики, став цепью, начали отжимать их к выходу.

Пока загон был рядом, зубры шли спокойно, но вот кончилась поляна, скрылась за деревьями изгородь парка, и, почувствовав что-то необычное, неладное, зубры стали настороженно поднимать головы, тревожно оглядываться. Не дойдя до первого брода, старая зубрица Ельма вдруг бросается влево, вправо и, грузно оседая на задние ноги, поворачивает назад. Но стадо не успевает двинуться за ней: егеря смыкаются, делают несколько холостых выстрелов, зубрица возвращается к стаду.

Теперь все держатся настороже, по два-три человека вместе, на группу зубр нападает реже, чем на одного, — и фразы, которыми обмениваются гонщики, становятся короткими, отрывистыми.

Возле брода уже все стадо, толкаясь и опрокидывая зубрят-сеголеток, с ревом повернуло и двинулось на гонщиков, и теперь горячие гильзы так и летят со звоном на прибрежную гальку, и в ущелье становится тесно от грохота и криков, словно здесь идет настоящий бой.

— Патронов извели, как на войне! Вот ведь тварь настырная! — ругались егеря, вставляя новые обоймы.

...К Умпырскому кордону вышли через трое суток. Загнали стадо в зубропарк. А открыли ворота лишь через три месяца.

— Ну, теперь не уйдут! — уверенно сказал кто-то из егерей, но Калугин недоверчиво оглядел стадо и промолчал. Он знал, что зубры находят друг друга по следу двухдневной давности, а насильно перегнанные в другой район всегда стараются вернуться на прежнее место, никогда не сбиваясь с направления. Его опасения сбылись. Через несколько дней с Умпырского кордона пришла радиограмма: «Стадо ушло. Идет на Кишу. Своими силами задержать не можем».

Калугин спешно стал собирать егерей.

Стадо перехватили уже на полпути, у шумливого брода через реку Уруштен, и заставили повернуть назад.

«Тут ваш дом теперь!» — повторял зубровод кордона Алексей Пилипенко, наталкивая в кормушки беглецам неохватные охапки пересыпанного сухим цветом сена.

Но зубры не «поверили», и, когда, сделав передержку, их выпустили из парка, по молочно-белой от утреннего заморозка траве они снова ушли на Кишу. На этот раз ушли еще дальше — их повернули уже за Уруштеном. Но Пухар, племенной зубр, завезенный из Польши, сорвался со скалы в Лабу, переплыл на другую сторону и ушел в охотничий район...

Калугин одной рукой хватался за сердце, другой грозил кому-то кулаком: бык стоил десять тысяч, не говоря уж о зоологической ценности!

Едва отогнав стадо, вернулись к реке, стали прочесывать лес. Пухар лежал под елью и хмуро смотрел на приближающихся егерей. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. Он устал, он хотел отдохнуть, а люди в последние дни бесцеремонно лезли в его жизнь, заставляли делать многокилометровые перегоны. Егеря стали шуметь, поднимая его, а он только медленно водил чуть надколотыми у верхушек рогами и не двигался.

— Дурень, на холодец захотел! — уговаривал его кто-то, но зубр не двигался, словно собственная судьба его больше не интересовала. После выстрелов в воздух он встал, сделал несколько шагов, и все увидели, что он хромает.

— Да-а... На таких ногах далеко не уйдешь! — сожалеюще протянул зубровод, и, как бы подтверждая его слова, Пухар остановился и шумно вздохнул. Снова раздались холостые выстрелы — не помогло. Тогда кто-то предложил выстрелить солью...

В несколько минут все непрочные связи, возникшие прежде между людьми и зубром — суть их заключалась в том, что люди кормили его, а он за это до некоторой степени подчинялся им, — были разорваны. Пухар не знал, зачем в него стреляли, но в него стреляли, и теперь люди для него были врагами. Как и полагается перед боем, он пригнул голову и, хлестнув себя хвостом, бросился на ближнего егеря.

Тот юркнул за дерево, и Пухар, не успев развернуть громоздкое тело, тараном вломился в кусты. Егеря вскинули ружья...

Калугин нахмурился и, подняв руку, остановил егерей.

— Ладно, ребята, хватит. В лоб тут не возьмешь. Другое попробуем...

И они ушли. Через неделю недалеко от поляны остановился трактор с санями, и с них сгрузили небольшой стог сена. Сначала от стога, от места, где он стоял, шел густой запах железа и человека, и Пухар, помня обиду, держался в стороне. Но постепенно жухли травы, давно унесло ветром тревожные запахи, и бык вернулся. Всю зиму кормился у поляны зубр, здесь устраивался на лежку, и выпавший снег толстым слоем ложился ему на спину.

Иногда близко подходили волки, но, услышав яростный храп и разглядев полуметровые рога, уходили дальше, нервно вытанцовывая на снегу. А весной у поляны опять появились люди и начали строить небольшой загон, ставить стены и выводить от загона раскол, тесный, одному только зубру и пройти. В конце раскола поставили клетку. Пухар издалека все тянул голову, настороженно цедил ноздрями воздух, но столбы пахли смолой, стружкой, недавним дождем, и он стал приходить к ним и даже привык, привалясь к столбу, почесывать о него бороду, бока, оставляя клочья темной, свалявшейся шерсти. Так прошла неделя, другая. Настал день, когда зубра перегнали в клетку. Потом подогнали трактор, клетку передвинули на сани, и Пухар вернулся на Кишу.

Никифоров отодвинул сверху засов, открыл дверцу: «Ну, вот и дома! Добился-таки своего!» И великодушно посулил: «Сто лет теперь проживешь!»

Только зубровод ошибся. Однажды осенью Пухар пришел понурый, с запавшими боками и свалявшейся шерстью, хотя линька у зубров давно кончилась. Егеря решили, что это обычное состояние после беспокойной поры зубриных свадеб, но шли дни, Пухар все худел, и Калугин почувствовал неладное. Попытались загнать зубра в раскол, но он уже знал, что это такое, и не дался, ушел.

Пухар умирал. Медленно и мучительно. Этого пока не знал, наверное, никто из людей. Знал только он и другие зубры, чей звериный инстинкт ощутил беду и заставил держаться в стороне от обреченного. Пухар исхудал настолько, что слепни, зарывшись в его шерсть и поводив нетерпеливо хоботками, сердито улетали ни с чем, ибо жизнь, наполнявшая Пухара, как бы съежилась, ушла, спряталась в остывающую глубину тканей и мышц, как затягивает золой тепло умирающего костра.

Он все еще пытался рвать траву и жевать, но что-то случилось с нижней челюстью, она нестерпимо болела, прогибалась, не давая возможности захватывать траву.

Все произошло десять дней назад.

Он зашел в район лесозаготовок, где было много сваленных, но неубранных деревьев, и, объедая концы молодых побегов, медленно двигался по тропе. Ноздри Пухара наполнились ароматом увядающей травы, сена, и зубр потянулся туда. И вдруг от грохота распахнулся воздух, словно мимо промчалось невидимое стадо, и мгновенная боль разломила челюсть.

Раненый, но все еще сильный, он рванулся, отыскивая врага, но никого не было.

Наступила тишина, и только слышно было, как с теньканьем перелетает где-то рядом синица и душно тянет сгоревшим волосом. Пятная кровью палые листья, Пухар дошел до реки и стал пить, выталкивая языком вишневые сгустки. Потом лег у сваленного дерева и долго лежал так, привыкая к боли. Но оживший инстинкт подсказывал, что здесь опасно, и он опять встал. И, тихонько хрюкая, стал уходить, неся в себе эту боль и недоверие к человеку.

Когда егеря нашли труп Пухара и осмотрели голову, то увидели: костные дуги нижней челюсти с обеих сторон были перебиты крупной самодельной пулей.

— Браконьеры. Из самострела, видать... На кабана, должно, ставили, а он голову-то опустил, вот и задел жилу... Самые «салазки» перебило...

Калугин мрачно прислушивался к голосу егеря и горько думал: «Зверь, видно, и впрямь должен быть диким... В страхе спасение! И в дикости».

После этого случая Калугин стал торопиться с переводом зубров на вольный выпас. А это значило: все больше зубр должен был рассчитывать на себя в своей борьбе за жизнь. Сначала их кормили круглый год, потом только зимой и, наконец, все сокращая рацион, перестали кормить совсем.

Настал день, когда в последний раз открылись и закрылись ворота зубропарка, и егеря, крича и стреляя в воздух, погнали стадо дальше в горы.

В пустом загоне ветер шевелил застрявший в кормушке клок сена. Крики загонщиков долетали все глуше, постепенно сливаясь с ровным гулом леса и шумом реки, и Калугину вдруг стало грустно. Созданное и выращенное стадо отныне начинало самостоятельную жизнь. А на его долю оставалось лишь наблюдать и почти не вмешиваться. И, наверное, поэтому, когда с первыми снегопадами часть зубров вернулась к парку, Калугин радовался, сам себе в этом не признаваясь.

Но к радости примешивалась и тревога: выдержат ли зиму? Запасы сена на этот раз были сделаны небольшие, в случае чего на всех не хватит.

Ту, мягкую, зиму они выдержали. Но следующая была суровой...

Стояли тихие дни, но потом с Луганского хребта потянуло по Лабе ледяным ветерком, набивая в темные еловые гривы рассыпчатого, песочной твердости снежку. Когда этот ветер стих, пришел другой, теплый; сразу погрузнели, обмякли снежные завалы, тяжело залегли по лесным чащобам. А ночью ударил мороз, и снова наползли тучи из-за хребта, и белые полотнища холодно заполоскались над притихшими склонами.

Все глубже уходили в снега поляны и пастбища, все плотнее становился шершавый слой наста. И уже не каждый зубр мог пробиться сквозь ледяную кору.

Стадо спустилось вниз, к зубропарку, все плотнее смыкаясь вокруг редких стогов. Они были огорожены, но голодные звери брали их штурмом. Какой-нибудь зубр покрупнее коротким прыжком бросал тело на верхние жерди ограды, и они, глухо хрупнув, ломались. Однако сено быстро кончилось. Егеря рубили ветки ивняка и осины, пихтовые лапы, делая из них веники для животных, но этого было мало. Теперь все зависело от самих зубров: продержатся до первой травы или падут от бескормицы?

И они продержались. Из нескольких сот голов пало только шестьдесят — самые старые и слабые. Теперь Калугин твердо знал: зубры выживут.

 

Анатолий Суханов, наш спец. корр.

Ключевые слова: зубр
Просмотров: 4623