Преграда для селя

01 сентября 1974 года, 00:00

Фото автора и Г. Князева

Летом прошлого года к Алма-Ате рвался страшной силы сель — грязекаменный вал, рожденный в горах Алатау. Он грозил неисчислимыми бедствиями населению столицы Казахстана. Но люди ценой огромного напряжения сил сумели преградить ему путь... Сейчас в урочище Медео сооружается гигантская плотина, которая надежно защитит город от селей. Об этом репортаж нашего корреспондента.

В алма-атинской гостинице дежурные сдавали смену, и я вышел погулять на улицу. Весь город утонул в деревьях. Дома большие, светлые, с узорами. Улицы прямые, как по линеечке проложенные. Идешь прямо до конца квартала, сворачиваешь на девяносто градусов — идешь опять прямо. Хорошо гулять по таким улицам — не потеряешься, не заблудишься.

На залитом солнцем пятачке, окруженном плотным кольцом деревьев, я опустился на лавочку и с наслаждением откинул голову на спинку. Всю ночь летел — и очень хотелось спать. Но тут кто-то мягко дернул меня за руку, и я увидел перед собой дошкольницу с бантиком.

— Дяденька, покрути, — попросила она. И протянула мне прыгалку, другой конец которой держала подружка.

— Пусть бабушка покрутит, — предложил я.

— Она занята, она голубей кормит, — ответила девочка.

В это время со стороны гор донесся приглушенный грохот. Девочки его не заметили, но старушка, кормившая голубей, встрепенулась и опасливо посмотрела в сторону Алатау, на вершинах которого белели ледники. Из раскрытого узелка посыпались хлебные крошки.

— Это, должно быть, селевики взрывают, — отозвался старик с соседней скамейки.

Селевики... Сель... Селевая ситуация... Вспомнился июль прошлого года в этом городе. Тревожный был месяц для алмаатинцев. К городу рвался сель. Он всегда являлся в одно и то же время — в июле. Так было и в двадцать первом году, и в пятьдесят шестом, и в последующие годы. Июль — самое жаркое время года. В эту пору ледники тают обильнее, и вода в моренных озерах прибывает быстрее. А в прошлый июль температура у ледников Туюксу была на несколько градусов выше обычной... Вода вырвалась из моренных озер у Центрального Туюксуйского ледника и устремилась вниз. У гидрометеостанции Мынжилки перед ней неожиданно выросла небольшая плотина. Поток остановился в нерешительности, но минуты через две раздвинул плотину — и рванулся дальше. Он вырывал на бегу бока каньона, давил вековые ели, глотал многотонные валуны. Вместе с массой росла скорость, вместе со скоростью — масса. К городу, сметая все на пути, катился тридцатиметровый коричневый грязекаменный вал. Катился с бешеной скоростью, оглушая ревом горы, отстреливаясь многотонными камнями, вздымая облака пыли...

Эти снимки сделаны летом прошлого года. В те дни, когда шел сель, люди не шали отдыха...У турбазы «Горельник» на пути селя возникло новое препятствие — селеловушка из железа и бетона. Но поток не остановился, поднялся на дыбы — и прыгнул на турбазу. Посыпался каменный дождь. Беседка, стоявшая на краю камня-гиганта, взлетела в небо и обрушилась на землю щепками. Устранив препятствие, вал вместе с остатками противоселевого сооружения пошел дальше. Но на пути к городу перед ним встала новая плотина — главная. Сель накинулся у входа в котлован на людей, поймал одного за ноги, повалил и проглотил. Человек хотел бороться, но руки и ноги связало цепкой грязью, похожей на бетонный раствор. Камни царапали руки, колотили бока, били по лицу, по голове. Вдруг сель, играя, выплюнул свою жертву на берег. Хотел снова схватить за ноги и стащить, но человек мертвой хваткой впился ногтями в каменистый берег. Из грязных ран на голове и лице текла кровь, почти черная. Но человек улучил момент и стал карабкаться вверх по круче. Когда вылез, увидел бегущего к нему милиционера...

Сель, выскочивший в облаке пыли из узкого ущелья, с разбегу плюхнулся в приготовленный для него огромный котлован. Второй вал прикатил к плотине минут через десять. Он был страшнее первого: когда налетел на плотину, к небу взмыли снопы огня. Но плотина устояла. Не взяв штурмом, сель решил взять ее осадой. Забил все водоприемные сооружения на дне и стал накапливать силу для прорыва.

Когда Алексей Юрьевич Хегай прибыл на плотину, там уже были работники милиции. Он был заместителем начальника главка, который прямого отношения к плотине не имел. Но строил ее он, Хегай, когда еще управлял трестом «Алма-Атапромспецстрой». Поэтому стоять в стороне не мог, да и не дали бы.

Хегай осмотрел плотину. Все действующие водоприемники забиты. Уровень воды в селехранилище поднимался с каждой минутой. Вода по ущелью текла и в «мирное» время, но если раньше она уходила по водоприемнику, то теперь собиралась у плотины. А за первым селем мог прийти второй, третий... Надо было что-то предпринять. Прибыли министр Минтяжстроя республики Александр Гаврилович Коркин, главный инженер проекта плотины Геннадий Иванович Шаповалов и главный инженер Казгидропроекта Генрих Борисович Герасимов. Сообща решили: на левой стороне плотины смонтировать большого сечения трубы. Чтобы вода могла уйти по ним самотеком, когда поднимется до этого уровня. Надо было срочно поднять людей, подтянуть механизмы.

Спешили к плотине поднятые среди ночи механизаторы, сварщики, монтажники, бетонщики. Они вступали «в бой» прямо с марша. Спешно начали восстанавливать подмятую селем электролинию. Солдаты набивали мешки каменистым грунтом и возводили вокруг труб «баррикадные» стены...

На следующий день, в семнадцать часов двадцать пять минут, завыла сирена. Новый сель! Несколько тысяч человек, работавших у плотины, врассыпную бросились в горы. Но сель был усталый. Не наломал дров, как его предшественник.

Прошла первая бессонная ночь, вторая, третья. На четвертые сутки Хегаю и Герасимову разрешили наконец съездить домой. Хегай упал на тахту не раздеваясь. Но через двадцать пять минут его разбудил сын.

— Папа, срочно к телефону!

Звонил дежурный из штаба правительственной комиссии. Плотина дала трещину.

Хегай «загнал» одну машину, пересел на другую. Увидев трещину, Алексей Юрьевич, посоветовавшись с коллегами-специалистами, сказал:

— Ничего страшного. Плотина дала осадку из-за интенсивного движения тяжелого транспорта.

Но спать домой больше не ездил.

Сегодня в горах Алатау звучат мирные взрывы: плотина должна быть готова встретить любой сель (верхний снимок на стр. 59).Помню, когда я приехал на плотину, Хегай стоял на гребне и тер красные глаза. Веки опухли, губы потрескались и запеклись. Но он казался спокойным.

— Неужели совсем не переживали? — спросил я тогда.

— Еще как, — сознался он. — В плотине-то я был уверен. Но ведь были забиты все действующие водоприемники. В двадцать первом году сель имел только миллион с небольшим кубометров грязекаменной массы и то смыл почти всю восточную часть города. А этот притащил сразу четыре с половиной миллиона кубометров. За последующие два дня еще полмиллиона. А если сооружение не устоит, к этой массе прибавится пять миллионов кубометров тела плотины. Считай, уже десять миллионов. В общем, если бы сель прорвал плотину, он натворил бы бед раз в десять больше, чем в двадцать первом году.

— На сколько была рассчитана плотина?

— На шесть с половиной миллионов кубометров. В проекте было указано, что такой сель может прийти один раз в десять тысяч лет.

Мы даже шутили: если этот сель способен терпеть сто веков, он может и вовсе не прийти. Однако пришел раньше, чем плотина была полностью готова.

Сейчас, приехав в Алма-Ату, я решил разыскать Хегая. И первым делом зашел в главк, который сокращенно назывался «Казглавселезащита».

В приемной начальника, словно поджидая меня, стоял Алексей Юрьевич. Теперь это был живой и веселый человек, не то что летом. Я сказал ему об этой перемене.

— Отоспался, — пошутил он.

Хегай как раз собирался ехать на плотину. У них там намечалась рабочая планерка, и он предложил мне составить ему компанию.

Дорога на Медео была мне знакома до мозолей на пятках. В буквальном смысле слова. Во время селя я ездил туда каждый день, как на службу. Добираться было трудно: водителям не разрешалось брать людей на плотину. Как-то в середине пути я вскочил на подножку МАЗа: таким черепашьим шагом он ехал. Я назвался, водитель впустил меня в кабину. Он был небритый и усталый. Рядом сидел подросток. Мой взгляд упал на приборы. Стрелка скорости прыгала около цифры «пять». Машина тащила трубу, длинную и очень большого диаметра. От жары смоляное покрытие раскисло, и трос держал трубу нецепко. Водитель часто оглядывался, боясь, как бы труба не сползла, и резко тормозил, чтобы по инерции труба переместилась вперед.

Шофера звали дядей Митей. Его подняли в ту ночь, когда начался сель. С тех пор дома он еще не бывал. Возит трубы на расстояние пятьдесят километров. Четыре рейса в сутки. Здесь в ту пору не говорили «в смену», говорили «в сутки»... Чтоб страховать усталого отца, в кабине ездил неусыпный сын и смотрел в оба...

И вот я снова на плотине. Искусственная гора так огромна, что рядом с ней человек кажется ничтожным. Сель все еще лежит — точнее говоря, заснул. Воды уже почти нет. Она теперь бежит по обводной трубе, избегая селехранилище.

— Сейчас здесь более четырех миллионов кубометров селевой массы, — поясняет Хегай. — Прежняя емкость плотины, как помните, была на шесть с половиной миллионов. Надо восстановить хотя бы прежнюю емкость, поднять плотину на десять метров. Потом поднимем еще на двадцать пять.

Работа идет полным ходом. Почти на отвесной скале копаются экскаваторы, добывая грунт для плотины, ползут по серпентине самосвалы. Дорога поднимается крутыми зигзагами, будто, взбираясь на скалу, великан лыжник наследил «елочку». У самой верхотуры, на серо-стальном фоне скалы, виднеется желто-красная буровая машина. Это работают взрывники. Пробурят ряд скважин метров на двадцать глубиной, забьют их взрывчаткой — и скала отлетает стеной.

Взрывники завалили скальными обломками почти все подъездные пути. Водители самосвалов показывают им кулаки, а те опять вывешивают красные флажки.

У левого берега селехранилища чернела пасть строящегося туннеля. Здесь будет сооружен наклонный водоприемник со «слоновыми» решетками, которые не сможет сломать даже сель. Высотой он будет метров восемьдесят. Забьет сель, скажем, нижнюю часть решетки — вода пойдет выше, забьет выше — вода пойдет еще выше. Сколько бы сель ни старался, все равно всю решетку не забьет. Вода обязательно попадет в туннель, который сейчас строят. Дойдет по нему до ствола шахты и опустится к руслу Малой Алматинки. Таких вертикальных водоприемников будет три. И стоять они будут на разных отметках.

Посредине селехранилища работали буровики. Они уже сделали несколько скважин.

— Помните, как водолаз искал здесь на дне забитый водоприемник? — сказал Хегай. — Вот он, буровики нашли его.

Еще бы не помнить! Я стоял тогда на гребне плотины и видел посредине селехранилища лениво покачивающийся понтон, на котором спешно одевали водолаза. Это был Иван Алексеевич Пащенко из Семипалатинска. Рассказывали, что он долгое время служил в спасательной экспедиции, базировавшейся в Мурманске. Потом приехал в Казахстан — прошел почти весь Иртыш по дну. Сейчас вот опускался в селехранилище. На его ногах были тяжеленные ботинки, каждый по двенадцать килограммов. На шею ему повесили свинцовые круги. Когда экипировка была закончена, Пащенко столкнули в грязную воду.

Телефон все время потрескивал, слышалось дыхание водолаза. Два солдата, раздетых до пояса, нагнетали для него воздух. Водолаз появлялся над водой дважды. Ложился на спину. Лежал неподвижно минут десять, потом опять вставал «на ноги» и шел ко дну.

Часа через два его подняли на понтон, сняли шлем. Худощавый и светло-русый с рыжинкой водолаз выглядел лет на сорок пять.

— В море хоть видишь, куда идешь, — сказал Пащенко. — А тут ни зги — черная стена... Опустился искать вход водостока и в иле застрял. Дальше никак. Легкий я для него оказался. Вернулся, нацепил еще сорок килограммов груза. Стало сто тридцать шесть. На этот раз ил меня принял, начал потихоньку засасывать. Четыре метра за час прошел. Дошел до твердого грунта. Дальше не идет. Вытащили меня опять. Взял пожарный шланг — и снова в сель. Обнял его ногами, медленно продвигаюсь вниз. Струя впереди, я за ней. Булыжники бьются о стекло шлема, колотят бока. Ничего не видно. Погружаюсь вслепую. Струя слишком сильная. Прошу сбавить. Вдруг селевая масса обхватывает меня железным обручем и сдавливает. «Спокойно, Ваня, — говорю, — не теряй голову, все будет в порядке».

В трудную минуту я всегда вспоминаю один случай из моей практики... Было это давно, у берегов Дании. Сеть опутала винт судна. Опустился я в море, чтобы освободить винт от сети, и сам попал в нее. Растерялся, стал брыкаться. И запутался еще больше.

«В сеть попал, — кричу наставнику, — что делать?»

«Сначала успокойся», — говорит наставник в телефон.

«Успокоился! — кричу нетерпеливо. — Что дальше?»

«Не видно, — говорит наставник. — Нервничаешь. Успокойся. Потом скажу, что делать».

Поневоле пришлось успокаиваться.

«Успокоился? А теперь вытащи нож и разрежь сеть», — подсказывает наставник.

«Как это я сам не догадался?» — удивился я.

«Ну — разрезал? — спрашивает наставник. — Теперь вылезай из сети».

Теперь, зарытый в сель, я снова вспомнил этот случай. И сказал спокойно: прибавьте струю. И сель разжал объятия...

...Вскоре Хегай ушел на планерку, а я стал подниматься вверх по ущелью. Прошлым летом я облазил его вплоть до ледников. А однажды поднялся на вертолете к тому месту, откуда пошел сель. Опустились мы около гляциологической станции.

Язык Центрального ледника, который высунулся к моренному озеру, показался мне очень тоненьким, вот-вот растает — виднелась даже земля.

— Нет, — возразили работники Заилийской ледниковой экспедиции. — Лед там тридцать метров толщины. А там, где вы стоите, его мощность достигает двухсот метров.

Я стоял на камнях. И никакого льда подо мной не было.

— Это и есть морена, — сказали мне. — Сверху — камни, снизу — лед, а то и вода. И не знаешь, что они выкинут через минуту. Потому что в моренах, кроме видимых озер, есть подземные, невидимые. Они лежат часто очень глубоко. Накапливают воду годами, а выбрасывают за минуты...

Возвращаясь ущельем, я решил заглянуть на метеостанцию к Михаилу Грозе. Она находилась чуть выше турбазы «Горельник». Гроза был одним из первых очевидцев прошлогодних событий. Я давно искал встречи с ним.

Постучался в дверь. Что-то с грохотом опрокинулось — и из двери мимо меня пролетел взлохмаченный парень. За ним женщина. Вдруг Гроза остановился, посмотрел на меня долгим взглядом и устало опустился на траву. Рядом упала жена.

— Уф! — вздохнул Гроза облегченно. — Мы думали, сель. Никак в себя не придем. На днях пролетел над ущельем вертолет. Сосед в это время обувался. Бросил ботинок — и в гору. Одна нога обута, другая босая. «Ты куда?» — кричу. «Беги скорее! — орет. — Сель идет». — «Это вертолет, — говорю, — возвращайся к ботинку».

Когда хозяин немного пришел в себя, он рассказал о том страшном дне на турбазе.

— Было это пятнадцатого июля, в шесть часов вечера... Остановившиеся часы показывали пять минут седьмого. Я был на турбазе, когда услышал крик: «Сель!» Я посмотрел вверх по ущелью и увидел метрах в восьмистах облако пыли. Успел только крикнуть, а сель уже здесь...

Когда он унес селеловушку, мы начали спасать людей. Ребята из школы горного туризма спустились со своего «Гнезда орлов» и, обвязавшись веревками, ушли в жижу. Тем временем подоспели работники милиции, солдаты, курсанты, альпинисты из студенческого строительного отряда...

«Горельник» даже сейчас, спустя много месяцев после разыгравшейся трагедии, производил гнетущее впечатление. Я бродил по опустошенным и забрызганным берегам... Вот там был мостик, на котором стояли замечтавшиеся девушки и которых альпинист Станислав Бергман заслонил собой от селя. Это был человек, привыкший к опасностям. У альпиниста инстинкт спасения товарищей, видно, развит сильнее инстинкта самосохранения...

Я ходил по следам селя и ненавидел его смертной ненавистью, будто это был не грязекаменный поток, рожденный талой водой, а грязное чудовище, прожорливый людоед. Я даже его «видел»: тупая морда с одним выпуклым глазом на затылке. И вместо мозгов — уши...

Сейчас для борьбы с селем в республике создан новый главк. Среди его работников можно встретить и строителей, и гидротехников, и гидрологов, и топографов, и гляциологов. Но есть у него и собственные службы. Например, в селеопасных зонах созданы производственные участки; их задача — предотвращать селевые ситуации. У ледников Заилийского Алатау около ста тридцати больших и малых озер. Строить везде гигантские плотины дорого. Поэтому будут опорожнять эти озера с помощью сифонов, насосных станций и т. п. Чтобы талая вода не накапливалась в них, а уходила сразу в русло. В общем, люди будут нападать на сель первыми.

На обратном пути я остановился у высокогорного катка Медео и посмотрел снизу на плотину. До чего она высокая! Смотришь, запрокинув голову, придерживая рукой шапку. А ведь она поднимется еще на тридцать пять метров! Емкость селехранилища достигнет двенадцати миллионов кубометров. Такую плотину уже не прорвать.

Ледник, открытый «на кончике пера»

Изучение ледников — одно из важнейших направлений в борьбе с селем. Недавно группа советских исследователей нанесла на карты Джунгарского Алатау неизвестные ранее ледники, существование которых было предсказано теоретически.

Третий день перед нашими глазами только белая пелена тумана, словно опровергающая само существование пространства. Иногда в ней открываются рваные прогалины, и тогда где-то вверху, там, где по всей логике должно быть небо, появляются повисшие в воздухе горные вершины.

Наша экспедиция несколько необычна. У нас нет никакой аппаратуры, а единственный транспорт — лошади. Здешние горы не признают иного транспорта, чем ноги. Цель экспедиции для непосвященного тоже показалась бы странной: мы идем открывать новые ледники.

Впрочем, эта история началась задолго до экспедиции.

1969 год. Уютная комната на одной из тихих улиц Алма-Аты. Перед человеком, сидящим за столом, — пестро раскрашенная карта. Причудливо ветвясь и изгибаясь, бегут ниточки рек, с линий хребтов тянутся голубые языки ледников. Лишь у самого края карты краски тускнеют. Все существующие топографические источники говорят одно и то же: ледников здесь нет.

Человек делает расчеты, и тонко отточенный карандаш в его руке обрисовывает сложные контуры. Это ледники. Петр Александрович Черкасов, научный руководитель группы по изучению оледенения гор Джунгарского Алатау, уверен, что они там есть...

Многие годы посвятил Петр Александрович изучению ледовых вершин Джунгарского Алатау. Некоторые ледники там стали одними из наиболее изученных в Советском Союзе. Но все исследования были сосредоточены на хорошо доступном северном склоне гор. Об обледенении южного склона данные более чем скудны. Там находится горный массив Тышкан-Тау. Пожалуй, это самый труднодоступный и самый загадочный для гляциологов район. Последнее упоминание о нескольких ледниках в Тышкан-Тау относится к 1916 году. Можно им верить или нет? Черкасов вычислил ледник, его размеры и контуры, подобно тому как в XIX веке Леверье вычислил существование неизвестной планеты солнечной системы. Но гипотеза должна быть доказана. Или опровергнута.

Наш отряд состоит из трех человек и пяти лошадей. Занавес тумана раздвигается, и маленький караван отправляется в путь. Впереди перевал Кошома. Впрочем, этот путь менее всего похож на перевал. Тропа причудливой серпентиной взбирается на скалы. Ведем лошадей в поводу, отдыхая через 10—15 метров. Лошади выбились из сил и еле тащат тяжелые вьюки. А это только первый перевал из четырех, которые нам предстоит преодолеть. Начинаешь понимать, почему этот район не жаловали своим посещением гляциологи.

Единственное жилье, которое изредка можно встретить здесь, — юрты чабанов, пасущих отары овец в горных долинах. Такие встречи редки, и кажется, нет предела гостеприимству хозяев. Так радушно могут встречать только в горах. Жизнь здесь течет как бы в другом измерении. Человек целиком слит с первозданной природой. Их разделяет лишь непрочное полотно палатки. Время года здесь не имеет такого абсолютного значения, как на равнине. Горы делают погоду по своему усмотрению. С утра солнце может принести весну, к полудню нагрянет зима с самым настоящим снегопадом, а к вечеру наступит туманная осень.

Джунгарский Алатау вздымается вверх в виде трех гигантских ступеней. Наш путь лежит к вершинам последней ступени, где возвышается массив Тышкан.

За перевалом Кабыл — последняя обитаемая долина. Мы уже в центре гор. Многолетний снежник преграждает путь на вершине перевала. Вдруг передняя лошадь скользит и исчезает за краем обрыва. Через несколько секунд доносится звук упавшего тела.

Все кончено! Мы подбегаем к краю пропасти. Но что это? Не верим своим глазам — лошадь жива! За тридцать метров свободного падения тяжелый вьюк, прочно притороченный к седлу, перевернул ее вверх ногами и смягчил удар о камни. Кое-как спускаемся. Бедняга дрожит всем телом, послушно позволяя обработать раны.

Теперь у нас четыре работоспособных лошади. Не успеваем перевьючить лошадей, как разразилась гроза. В блеске молний начинаем медленно спускаться с перевала. Только там, внизу, можно найти площадку для лагеря, дрова для костра. Сквозь тьму ночи и завесу дождя неожиданно вырывается огонек костра. Нам повезло — это последняя на нашем пути стоянка чабанов. Каким необыкновенным уютом тянет от этой мерцающей во тьме точки!

Пять дней потребовалось нам, чтобы добраться до промежуточного лагеря с основным грузом, заброшенным туда вертолетом. А он летел не более часа...

Наконец мы должны увидеть гипотетические ледники Тышкана. Нас отделяет от них глубокий каньон реки Кичик-Казана и плоский массив сыртов. Этот путь не для лошадей, и мы оставляем их в лагере. Выбравшись на плоский водораздел, мы нос к носу сталкиваемся со стадом таутеков — горных козлов. Похоже, что наше появление не вызывает у них ничего, кроме любопытства. Может быть, они впервые видят людей? Все стадо во главе с бородатым вожаком степенно удаляется за соседний гребень.

Еще несколько часов пути. Нетерпение возрастает. И наконец... Внизу белой ниточкой вьется река Хоргос, чуть дальше — сияющее аквамарином озеро Казанкуль. И над всем этим, на четверть закрывая горизонт, высятся ледовые горы. Перед нами ледники Тышкана!

Вместе с Петром Александровичем склоняюсь над картой. Голубые пятна ледников на ней — точная копия открывающегося перед нами вида. Но ведь должны же быть какие-то неточности? Карандаш Черкасова медленно ползет по контурам гипотетических ледников, сверяя их с настоящими. Ищет существенные расхождения. Тщетно. Всю работу карандаш уже выполнил в кабинете...

Более семидесяти ледников окончательно легли на карту.

Горы, покрытые льдом... Пожалуй, трудно найти другое место, где природа находится в такой первозданности и где суровость так сочетается с красотой. Непередаваемо ощущение величавого простора. Горы не теснят его, они создают его объемность, его третье измерение. Воздух прозрачен, и почти физически ощущаешь, как он насыщен солнцем.

Подъем на ледник начинается с морены. Чтобы представить себе первобытный хаос, надо побывать именно здесь. Дьявольское нагромождение камней и грязи преграждает путь. Но вот и чистый лед. Здесь царство весны. Веселое журчание ручьев — единственный звук в этом ледяном царстве. Лишь изредка на склоне прогромыхает камнепад да раскатистым выстрелом разорвет тишину треснувший вверху лед.

Вечный лед и вечная весна!

Еще выше — владения по-настоящему вечной зимы. Брезентовая палатка, приютившаяся у границы двух стихий из льда и камня, кажется чем-то ненастоящим. Кажется, нет ничего живого в этой ледяной пустыне. Словно специально для контраста порхнет бабочка, занесенная сюда из долины случайным ветром, и упадет, обожженная холодом, да изредка раздастся пронзительный крик альпийских галок — единственных пернатых, которые по непонятным причинам предпочли эти места всем другим.

Здесь хорошо думается. А думать есть над чем, ведь нашему взгляду открыта не только величавая и будто инопланетная красота ледников. Общая площадь ледников тышканского массива около пятидесяти квадратных километров. Это уже ледниковый район, в XX веке — целое географическое открытие! И пожалуй, самое ценное в нем то, что оно произошло, как говорится, «на кончике пера». Вот, значит, насколько точны наши знания природы ледников! Каким строгим математическим предвидением мы обладаем!

Но радость наша далеко не полна. Ледники — это полезное ископаемое, которое сама природа превращает в продукт, столь остро необходимый сегодня, — чистейшую пресную воду.

Ледники — это еще и «дирижеры» климата. А известно ли нам их будущее, что они готовят нам завтра? В истории Земли грандиозные оледенения чередовались с периодами межледниковья. Но мы и сейчас достоверно не знаем, в каком же периоде мы живем — ледниковом или межледниковом. В умеренных широтах большинство ледников сейчас отступает. Ежегодно они теряют от одной тысячной до одной сотой своей массы. Пока это ничем не грозит. А что будет потом? Будут ли ледники постепенно исчезать с поверхности Земли или, наоборот, закуют ее в ледяной панцирь? А может быть, эти колебания окажутся незначительны? Какой процесс замедлит, какой подтолкнет технологическая деятельность человека? И какие это вызовет последствия?

Человечество сейчас можно сравнить с путешественником, который оказался в неведомом климатическом поясе и пытается определить, что его ждет: нескончаемое лето, весна или жестокая осень?

Гляциология одолела очередной перевал и начала подъем к новым, еще более крутым и тяжелым.

Р. Саримов, наш спец. корр.

В. Васильев

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: сель
Просмотров: 6583