Джек Коуп. Обет молчания

01 сентября 1974 года, 00:00

Рисунки К. Эдельштейна

Он появился из тумана у ступенек веранды уже в сумерках. Фермер соскребал грязь с ботинок об острую железную скобу и не спеша повернулся, заслышав мягкие шаги по влажной земле. Когда глаза их встретились, зулус поднял правую руку в церемонном приветствии и сурово произнес:

— Инкосана...

На зулусе была старая военная шинель из хаки, потемневшая от грязи, подол которой лохмотьями болтался вокруг голых икр, левой рукой он волочил за собой нобкерри (1 Нобкерри (африкаанс) — палица, дубинка с больших тяжелым набалдашником.), посох и небольшую ветку дикой оливы с увядшими тускло-зелеными листьями. Рядом с ним с узелком стоял босоногий мальчик, по внешнему виду которого можно было безошибочно установить, что это сын зулуса. Отец больше не произнес ни слова, вежливо дожидаясь, пока белый человек узнает его или спросит, кто он такой.

Фермер поглядывал то на отца, то на сына, и его внезапно озарило: из мрака тридцати прошедших лет всплыло в памяти красивое юношеское лицо.

— Ха, да это же Матан! Я узнал тебя!

Зулус быстро поднял голову и расцвел в улыбке. Сверкнули белые зубы, на какое-то мгновение смягчились тяжелые черты лица.

— Ты из тех людей, инкосана, кто редко ошибается.

— Я бы этого не сказал.

— Ты с возрастом стал больше похож на отца, и его голос вновь заговорил в тебе. Но я вижу у тебя шрам...

Белый пробежал пальцами по шраму, который начинался от уголка глаза и исчезал в волосах.

— Это меня пулей задело во время войны. Уже хоронить собирались.

— Вместо этого ты похоронил своих врагов, — сказал Матан. — Нет большей чести для мужчины, чем следы битвы на лице.

— Я бы этого не сказал, — повторил фермер. — Постой-ка, ты ведь с дороги, замерз и обессилел. Поди согрейся и поешь немного. Поговорим после.

— Нет, сначала я хочу сказать тебе, инкосана, я пришел сюда, чтобы забрать домой моего отца.

— Что? Что?.. — За быстрыми вопросами фермер старался скрыть свое удивление. — Ведь он лежит здесь, в могиле, уже тридцать лет.

— Я пришел за его духом...

После ужина жена фермера сидела в кладовой при кухне и упаковывала яйца на, продажу. Зашел ее муж что-то выяснить, и в тот же момент в дверях кухни появился Матан. Нобкерри и палку он оставил, но по-прежнему держал в руке ветку дикой оливы. При ярком свете его лицо казалось высеченным из гранита, и лишь лихорадочно блестевшие черные глаза были живыми на этом лице. За ним появился мальчонка в лохмотьях.

— Входи, входи, Матан, — сказал фермер и повернулся к жене: — Это тот человек.

Зулус церемонно приветствовал его жену. Вошел в круг света и присел на корточки. Фермер начал расспрашивать его о жизни, о семье. Матану стало явно не по себе — он несколько раз провел рукой по глазам.

Да, он жил во многих местах с тех пор, как покинул Долину Колючих Кустов. Сейчас он живет у реки Сулузи. Там у него сад; только нет ни быков, ни плуга, чтобы обрабатывать землю.

— А семья? — повторил фермер, думая о своих ребятишках, уютно посапывающих сейчас в кроватках. Он снова взглянул на Матана и увидел, как дрогнули жесткие губы зулуса, и был потрясен, заметив слезы в глубоко запавших горящих глазах.

— Вот вся моя семья, — зулус ткнул костлявым пальцем в сторону сына. — Всех других я потерял. Двух сыновей и дочь. И жену потерял. Но один вот этот остался, и теперь у меня есть место, где жить и откуда я могу через реку Сулузи видеть место, где стоял корааль моего отца.

— О, так ты живешь у Дунка?

— Да, у Дунка.

— Почему ты не пришел ко мне? Я дал бы тебе место там, где когда-то стояли хижины твоего отца, и позволил бы снова обрабатывать его землю. Всю ту, что ты оставил, когда ушел.

Матан раздумывал, как ответить, потом откашлялся и сказал:

— Я еще не готов. Сейчас я делаю то, что велит мне сердце. Я достиг зрелости — возраста моего отца, когда он работал на вас...

— Я хорошо помню Макофина. И помню тот ужасный случай. Я побежал за доктором, и мы скакали на лошадях ночью...

— Инкосана, его переехала длинная красная телега. Я как раз шел за отцом, а он нес кнут. Он поскользнулся, когда ставил ногу на дышло, и упал под колеса. Быки протащили телегу, полную навоза, по всему телу. Я сам вытаскивал его из-под колес, моего отца. Он уже был не жилец — я увидел сразу.

— Он даже не крикнул.

— Ночью он кончился. Наши похоронили его здесь. Инкосана, сын своего отца, подумай и о моем. Вот уже тридцать лет он лежит здесь, под холодными деревьями, в лесу. Он остался тогда один, потому что я не мог больше быть тогда здесь, рядом с той длинной красной телегой, которую прозвали «Нечистая сила», рядом с теми треккерскими быками, которые убили моего отца. И я ушел скитаться... Я работал и на золотых приисках, и на сахарных плантациях. Я женился и стал жить на одном месте с моей Нтулис. Но где бы я ни был, дьявол всюду преследует меня... Дьявол всюду преследует меня, — повторил он глухо после небольшой паузы. — Родился сын, и я очень обрадовался, потом снова сын и снова сын. Я подумал, что нечистый оставил меня. Но первенец вдруг начал хиреть и чахнуть. Превратился в тонкий прутик и умер. Тогда я собрал пожитки и погнал своих волов подальше, но он снова шел за мной по пятам... Да что там говорить? Теперь вот остался только с этим мальчонкой.

Зулус оглянулся, ища глазами сына, и увидел его в кухне — тот пританцовывал перед очагом.

— Трудный мальчик, непоседа и шалун. Чуть дашь подзатыльник — сразу в слезы. А через минуту снова мурлычет что-то и приплясывает.

Зулус отвернулся, пожав плечами, и. как бы продолжая мысль, добавил:

— Вот я и пришел сюда за отцом.

Фермер с женой напряженно ждали продолжения. И он продолжал, запинаясь на каждом слове. Он ходил к человеку, который разбирается в таких делах. Тот заставил его стучать по земле и разбрасывать кости. Это был исангома — колдун. Исангома сказал, что дьявола напустил Макофин, отец Матана, потому что он лежит один, под холодными дрожащими деревьями, в двух днях пути от дома, в Долине Колючих Кустов. Ведь там паслись его стада и колосились его злаки, там солнце опаляло его кожу. Исангома варил волшебное снадобье и окунал ветку оливы в свой колдовской горшок. Потом сказал: «Посиди ночь у могилы. Дух Макофина вылезет из нее и опустится на ветку оливы. Ты должен привезти духа домой и похоронить его здесь. Только вези его, не сказав ни слова в пути, в полном молчании. И тогда мир вернется к тебе и к твоей семье. Но если будет сказано хоть одно слово, дух возмутится и возвратится назад, в свою холодную могилу».

Рисунки К. Эдельштейна

Зулус поднял ветку дикой оливы.

— Вот на ней я увезу домой отца.

Фермер переглянулся с женой...

Матан не смотрел на них: не потому, что они, вероятно, презирали колдунов, или из-за боязни, что ежи ему не поверят, — самая большая опасность была в его собственном сомнении. Он вытащил табакерку, и руки его дрожали, пока он открывал ее и доставал щепотку табака. Потом он прокашлялся, сглотнул комок и успокоился — теперь он мог понятнее изложить цель своего приезда.

Наверно, это выше человеческих сил проделать такое путешествие, не вымолвив ни слова. Его губы могут сами раздвинуться во сне, или машинально он скажет что-нибудь попутчику или сыну, который может позабыть, как нужно себя вести. Вот если бы возвратиться домой на грузовике... Короче говоря, было бы очень хорошо, если бы фермер помог ему вернуться домой с сыном и с духом отца.

В большом нетерпении он ждал ответа и, чтобы занять время, взял из табакерки еще щепотку. Он слышал, как сын напевает что-то под нос в соседней комнате, а фермер с женой переговариваются на своем языке. Потом женщина спросила:

— Матан, ты заплатил исангоме?

— Таков обычай, — пробормотал он, чуть не рассердившись за такой вопрос.

— И сколько ты ему заплатил?

— Корову, — кратко ответил зулус и потом добавил: — Последнюю.

— А ты и вправду в это веришь?

От этого вопроса у него мурашки забегали по коже — это был вопрос, который давно терзал его самого.

— А что мне остается делать, инкосана?

— Не знаю. Я не знала твоего отца так, как мой муж, но ты не боишься, что дух отца пойдет за дьяволом, а не за тобой? Ты же не хочешь, чтобы дьявол добрался до последнего твоего сына?

— Пусть будет как будет! — сказал он с неожиданной яростью.

Она хотела говорить еще, такая спокойная, уверенная в своей правоте и доброжелательная, ради того только, чтобы просветить невежественного зулуса. Но муж положил ей руку на плечо.

— Матан, я не собираюсь в Долину Колючих Кустов. Мой грузовик сломан, стоит на ремонте. Но ты можешь поехать утром с фургонам, а от перекрестка на молоковозе доберешься до станции. И дальше поездом в Долину Колючих Кустов. А там дом близко...

Зулус отвел глаза, не промолвив ни слова. У него было несколько шиллингов, завернутых в тряпочку, и проезд по железной дороге отберет все до пенни. Сын в это время подошел к двери. Он услышал, какой план предложил фермер, и стал подпрыгивать в восторге, когда представил себе поездку в машине с молоком, а потом на поезде — это так здорово! Матан поднялся, не меняя напряженной позы, попрощался с белыми и вышел, положив одну руку на плечо сына, а в другой нес ветку, с которой не расставался с тех пор, как покинул свой дом.

— Ну что ты будешь с ним делать... Господи, какой бред! — проговорила жена фермера.

— Знаешь, меня всегда охватывает какое-то странное чувство у могилы Макофина, — сказал ее муж. — Я вспоминаю, как его хоронили. Зашили в скрюченном виде в одеяло, положили ему еду в горшки, нобкерри и ассагай. Макофин был воин хоть куда, они живого боялись его как огня, а мертвого и того пуще. Рабочие будут рады, если Матан заберет дух старика домой. Они тоже не любят эту могилу в лесу.

— Он выглядит таким больным, — сказала жена. — Свирепый и какой-то измученный, правда? Будто загнанный конь.

Фермер только глянул на нее и пожал плечами. Его способ общения с зулусами состоял в том, чтобы не сталкиваться с ними лбами там, где можно не сталкиваться, и не затыкать им глотку, когда они кричат.

«Зря она задала Maтану этот вопрос», — подумал он.

Матан шел впотьмах от дома белых, и рука его все еще лежала на плече сына. Луна то пряталась, то выглядывала из-за туч, дул холодный и сырой ветер. Проходя мимо открытого сарая, он заглянул в него и увидел телегу-фургон. На ферме уже были в ходу тракторы и автомобили, но старый треккерский фургон оставался; он врос в землю мощными, окованными железом ободами и снова готов был выкатиться и совершить свой фатальный путь. «Нечистая сила»... Зулус миновал сарай, с ужасом заглядывая в мрачный его зев, и ничего не произнес, только прислушался к болтовне сына, который рассказывал что-то о вкусной еде, какую ему дали на кухне.

У бараков Матан присел к людям, сгрудившимся вокруг костра. С его появлением они приумолкли. Предложили ему еды и сами продолжали есть, окуная чистые пальцы в черные чугунные горшки — они были похожи на нахохлившихся при появлении коршуна петушков. Мальчик, ничего не подозревая, подсел к горшку и начал жадно вылавливать горячие и дымящиеся зерна кукурузы, куски картофеля и сладкой тыквы.

Матан ничего не ел и ничего не говорил. Он присел на отполированный чурбак и наклонился к прыгающим языкам пламени. Он старался поглубже запрятать оливковую ветвь, зарыть ее в складках шинели. Потом распахнул шинель и подставил костистую грудь теплу костра. С шеи на черной бечевке свешивался амулет из звериной кожи, а в мочке уха в виде серьги торчал талисман: рожок маленькой антилопы. Его отталкивающее, изборожденное глубокими морщинами лицо блестело, как кусок отполированного дерева. Некоторые из едоков вставали и уходили, и он бросал им вслед из-под тяжело нависших бровей дикие и отчаянные взгляды.

Он подождал еще немного, оттягивая момент, когда нужно идти в ночной лес, и поглядывая на сына, который был еще весь во власти горшка с едой. Когда мальчик, неспособный проглотить больше ни кусочка, отвалился от горшка с натянутым, как барабан, животом, Матам отрывисто приказал ему идти спать к мальчикам. Малышу бросили несколько чистых мешков из-под зерна, из которых он сделал себе постель на глиняном полу, и потом завернулся, подобно маленькой мумии, с головы до ног в одеяло.

Подавив вздох, Матан встал и плотно застегнул шинель на все пуговицы. Вооружился нобкерри и палкой. Остальные притворились, что не видят, как он уходит. Дальними тропинками прошел он через поля кукурузы, молодой кормовой капусты и турнепса. Ближе к лесу плато переходило в низменность. Луна светила слабо, и среди деревьев тьма стала такой густой, что, казалось, через нее нужно пробиваться. Часто он терял тропу, и приходилось искать ее ощупью, натыкаясь на корни деревьев и чувствуя, как вокруг шеи обвиваются ползучие растения.

Он знал, где находится могила, и, чем ближе к ней, тем медленнее становился его шаг. Он напрягал глаза, надеясь уловить какие-либо отблески света. Слабый шорох пробежал по верхушкам деревьев, он ощутил холод на лице и понял, что начался дождь. Большие капли разбрызгивались о его голову и сползали на шею. Когда он очутился у могилы, то тьма вокруг него как бы раздвинулась.

Он сунул оливковую ветвь и палки под мышку и не без труда — руки дрожали — зажег спичку. В один миг пламя отодвинуло тени в глубь леса, и осветило пирамидку из камней и земли, под которой был похоронен отец. Прежде чем спичка потухла, он разглядел зеленый мох и траву на могильном холме и длинные бороды лишайника, свисающие с деревьев; кольцо камней, окружавших основание холма, уже вросло наполовину в зеленую могилу. Сырое, безотрадное и безмолвное место, и дух, любого зарытого здесь, под корнями этих деревьев, человека будет чувствовать себя ужасно и корчиться от удушья. Но правильно, ли он поступает? Снова это началось... У отцовской могилы сомнение само пришло к нему и холодным обручем сжало лоб и виски.

Он постоял некоторое время... Не надо думать об этом. Он должен поступить так, как сказал колдун, в точности как он велел, это последняя надежда. Что ему еще остается делать? К нему снова вернется здоровье, скот опять заполнит его крааль, а его сын, как молодой кукурузный стебель, будет тянуться к солнцу. А если белые правы?.. Могут быть две правды?

Он попытался освободиться от когтей темноты — выпрямил спину и поднял голову.

— Отец, я здесь, — произнес он. Дышать сразу стало спокойнее, и он начал готовиться к ночному бдению. Продвинулся вперед, сандалией нащупывая могильный камень, потом зажег еще спичку и, неся ее в согнутой ладони, добрался до ближайшего дерева. Здесь он уселся, приклонившись к мшистым корням, укрыл колени шинелью и взял в руку оливковую ветвь. Вздохнул и что-то пробормотал. Он почувствовал бы себя намного лучше, если бы кто-нибудь разделил с ним это ночное дежурство: хоть карликовая антилопа или буйвол, или хотя бы заяц. Но это было одинокое место с нехоженой тропой. Домашний скот, как правило, его обходил, а ночью пугливые обитатели деревьев стрелой летели отсюда, напутанные кашлем леопарда. А он не возражал бы сейчас и против леопарда.

Кажется, потеплело. Облака раздвинулись, и сквозь кроны деревьев на поляну просочился лунный свет. Теперь можно было различить очертания могильного холма, а за ним черноту ночи прочерчивали бледные полосы — они вроде бы двигались, хотя он знал, что это раскачиваются стволы деревьев.

Рисунки К. Эдельштейна

Холод и дождь — дождь и холод: никогда они не кончатся в этом бесплодном хайвельде (1 Хайвельд — нагорная степь в Южной Африке.).

— Отец, я оставил тебя много дней назад, — сказал он хриплым голосом. Ответом явился раскат грома. Он подождал, не переставая думать об отце, и снова заговорил: — Отец мой, Макофин, сын Поли, почему ты явился как вор и отобрал все у меня? Такого раньше не было. Ты был отважным воином, принадлежал к великому роду, и твое слово уважали. Может, тебе дали с собой в дорогу слишком мало еды и тебе пришлось есть кузнечиков на этом голом холме? Отец, если ты погубишь меня и моего последнего сына, кто останется, чтобы молиться о тебе и утешать тебя? В чей дом ты вернешься после своего путешествия — когда захочешь снова увидеть солнце?.. — словно заклинание твердил он, а голос крови требовал какого-нибудь знака из могилы; и потому, что этого знака не было, он почувствовал себя опустошенным и разбитым.

Молнии мелькали бледными всплесками среди деревьев, И гром погромыхивал все ближе, топоча по земле, как будто на тропу вышел тяжелый зверь... Потоки воды обрушивались на него, а он все съеживался и съеживался, дрожа от холода и почти забыв, зачем он здесь.

Дождь прошел, ветер замер, тьма и тишина вновь овладели лесом. Он думал о том, что дух отца дрожит в эти минуты там, под землей, перед пустым горшком и потухшим очагом, и на него каплет сверху холодная вода из холодной земли, грязная от дождя. И он совсем одинокий и злой, и глаза у него свирепые и злобно блестят, как у человека, обезумевшего от мук смерти.

Картина эта была столь ясной и впечатляющей для его внутреннего взора, что он решил сначала, будто это сон, будто он ненароком вздремнул или все еще спит. Ему почудилось, что ветка оливы пошевелилась — сама — в его руке, и он, вздрогнув от ужаса, уронил ее... Потом начал ощупью судорожно искать, опасаясь, как бы ее не унесло. Когда он вновь ухватил ветку дрожащей рукой, то еще больше уверился, что она движется сама по себе, и появилось огромное желание бежать, удрать отсюда, и ноги начали сами собой дергаться, как у охотничьей собаки во сне. Зажмурив опять глаза, он с силой прижался головой и спиной к стволу дерева, чтобы умерить нервную дрожь мускулов и не чувствовать и не видеть больше никакого шевеления: ни ноги, ни ветки, ни руки, в которой он держал эту ветку.

Он чуть открыл глаза и стал смотреть вверх. Там был свет, слабый свет. Это луна пробилась через тучи и посылала свои скромные лучи сквозь недвижные кроны. Там и сям проступали неясные силуэты стволов. Он пристально вглядывался в зев темноты, потом уставился в одну точку над могильным холмом, словно ждал там чего-то. Потом долго всматривался в одно место, не веря своим глазам, отводил их и вновь вперял туда... Над могилой вырисовывались очертания какой-то большой белой фигуры. Ошибки быть не могло... Когда луна выбралась из-за туч и свет ее заструился по земле, фигура приняла более четкие очертания и можно было видеть две темные впадины в том месте, где полагалось быть глазам.

— Макофин, сын Поли, — еле выдавил он из себя: губы и язык были почти парализованы. — Ага, явился, чтобы сгноить и мои кости! Идем со мной домой, на берег Сулузи!

Он увидел два одинаковых и странных призрака над могилой, изогнутых как воловьи рога, — они чуть покачивались. Из его горла вырвался крик. Он попытался встать на ноги, но только перекатился справа налево. Он весь дрожал, изо рта выбивалась пена.

Луну закрыло темное облако, и в вельде наступила сплошная темень, закупорив каждую щель-просвет в промокшем насквозь лесу. У подножия большого дерева лежал черный человек и хватал ртом воздух, не помня себя от страха. Совы слетали со своих молотообразных гнезд, леопард ворчал и кашлял, выходя на охотничью тропу. Потом вдруг послышался шум и треск среди деревьев и стук удаляющихся копыт. Зулус все еще лежал на боку, и на него начали заползать муравьи. Когда забрезжил рассвет, он зашевелился и попытался открыть глаза. Ему показалось, что он ослеп, что по его лицу скребут чьи-то когти, и он вскрикнул. Все лицо было покрыто муравьями. Он начал кататься по траве и извиваться как угорь, бить себя по лицу и обмахиваться рукавами шинели.

— Макофин, сын Поли, я пришел к тебе с миром. И ты тоже не будь больше вором-грабителем. Верни мир мне, твоему сыну. — Он поднял с земли нобкерри и палку, потом, с почтительной опаской посмотрев на оливковую ветвь, взял и ее.

После этого он медленно, старческой походкой двинулся к фермерским баракам. Вдруг на другом краю могилы он увидел в дерне свежий отпечаток копыта. Оперевшись тяжело на палку, он стоял несколько минут не двигаясь, глубоко потрясенный, и сомнения одолели его с новой силой. Когда здесь побывал вол: этой ночью или раньше? В одном из отпечатков следа стояла вода... Когда он пошел снова, у него немощно качалась голова. В усадьбу он добрался только с первыми лучами солнца.

...У развилки Матан с сыном, напутствуемый громкоголосыми грузчиками, молча пересел с фургона на молоковоз, и они поехали на станцию.

На станции мальчик давал все необходимые пояснения, пока отец неловко разворачивал мокрую тряпицу и вручал кассиру шиллинги и пенсы за билет. Потом, когда уже сели в поезд, мальчонка носился по коридорчику, свешивался со ступенек, перепрыгивал через ноги пассажиров в тесном купе, где сидел его отец, безмолвный как камень, с крепко сжатыми в горькой улыбке губами. Пронзительным голоском малыш объяснял, что оливковая ветвь не простая, а особенная, что в ее листьях, спрятанный, сидит дух его дедушки.

Пассажиры с громкими воплями повыскакивали из купе, сталкиваясь, бранясь и оттесняя мальчика, в желании поскорее избавиться от подозрительного соседства. Когда последний из них исчез, на полу, прямо посреди купе остался лежать серебряный шестипенсовик. Мальчуган радостно чирикнул, поднял монету и побежал вдогонку за тараторящими пассажирами. Он подбрасывал шестипенсовик вверх, ловил его и кричал:

— Кто потерял? Кто потерял? — Люди были слишком рассержены и сторонились его — вроде не замечали, поэтому малышу ничего не оставалось, как завязать монету в рваный подол своей фуфайки. Пассажиры пожаловались на Матана, и через несколько минут в купе появился поездной контролер.

— Вы не имеете права проводить с собой духов, — сказал он Матану.

Ответом был сердитый блеск глаз, таких запавших и покрасневших, что контролер отпрянул назад.

— Н-не знаю, может, вам следует взять еще один билет... для привидения, — сказал он.

Зулус, увидев презрительную улыбку на лице контролера, отвернулся, чтобы скрыть свою ярость и смятение.

— Почему вы не отвечаете?

— Это мой отец, и он потерял голос, — сказал мальчик.

Рисунки К. Эдельштейна

— Хорошо, пусть он тогда выкинет своего духа в окно или едет в тамбуре. Мы не можем допустить, чтобы пассажиры загромождали проход.

Матан неуверенно поднялся и поплелся по коридорчику в тамбур, крепко держа в руках свои палки, узелок и оливковую ветвь. Пассажиры быстро проходили мимо или делали вид, что не замечают худого, изможденного человека, который с трудом сохранял равновесие, когда вагон болтало на стыкал и поворотах.

Так он и стоял в тамбуре, пока поезд не прибыл на станцию Коленсо, что находится на берегу широкой и грязной реки Тугелы. Здесь, на почти пустой равнине, с редкими точками кустарника, высились только, подобно великанам из сказки, водонапорные башни и трубы теплоэлектроцентрали.

Матан с трудом слез на платформу и подошел к скамье; тяжело опустился на нее, следя за отходящим поездом. Он два дня уже ничего не ел, и его бил лихорадочный озноб.

Мальчик, радостный и возбужденный, бегал по платформе. Ему нравились моторы, электровозы, путаница проводов вверху, сложные и непонятные узлы трансформаторной подстанции, где работали чернокожие в красивой форменной одежде, свист и жужжание всех этих загадочных предметов, а еще больше приводили его в восторг огромные перья дыма, уходившие в голубое небо. «Когда-нибудь и я буду работать на электростанции», — думал он. Мальчик носился по перрону, лавируя между пассажирами и носильщиками, а отец все сидел на скамье, собираясь с силами. Мальчуган вытащил шестипенсовик. Он играл им и подбрасывал в воздух.

Матан смотрел на мальчика и думал, как они будут продолжать путешествие, теперь уже пешком, через горный хребет, в долину Сулузи. Монетка сына яркой дугой сверкнула в воздухе, упала на платформу и покатилась к краю. Мальчик нагнулся и стал высматривать ее между шпал. А по рельсам неслышно, но быстро двигался зеленый электровоз. Мальчик не видел его и уже собирался спрыгнуть вниз за монетой. Матан уже не успевал...

— Бхека! — закричал он — Ивец изитимела! (Смотри — поезд идет!)

Мальчик обернулся и отшатнулся от края, как от удара. Пассажирский поезд, не останавливаясь, прогромыхал мимо станции, и, когда прошел последний вагон, мальчик снова посмотрел вниз — там, целая и невредимая, лежала среди гравия его монета. Он спрыгнул вниз и поднял ее.

Быстро взобрался на платформу и с зажатой в кулаке монетой побежал к отцу. У скамьи с сияющими глазами воскликнул:

— Отец, ты говоришь вслух?!

Матан держал оливковую ветку на коленях и, обнажив в полуоскале зубы, напряженно смотрел на нее. Он не слышал и не видел сына. Однако ни малейшего шевеления листочка на ветке, как назло. Он не совсем понимал, чего он ждет. Если бы душа его отца действительно ехала до этого места с ними на ветке, то дала бы какой-нибудь знак о своем существовании — завяли бы какие-нибудь листья или бы даже подожглись... Но ничего этого не случилось, и страшное подозрение ожило в нем — подозрение о том, что нет никакого возвращения духа предков домой, что не было никаких козней дьявола в его судьбе, что нельзя влиять на свою судьбу: что должно быть, то и будет.

— Иди сюда, — мягко сказал он сыну. — Пошли дальше.

Он шагал с усилием, слегка наклонившись вперед. Какая-то неудержимая сила заставляла его идти все быстрее, и мальчик то отставал, то бежал с ним рядом, хватаясь за рваную развевающуюся шинель.

Несколько миль они шли по пыльной проселочной дороге. Знойная жара, обретая плоть, как бы танцевала перед ними на твердой глинистой почве, на глинистом сланце, а в кустах назойливо жужжали тысячи насекомых. Матан ничего не видел и не слышал, устремив неподвижный взгляд вперед, и, встречая путника, лишь поднимал в молчаливом приветствии свободную руку.

— Отец не может разговаривать, — пояснял мальчик, и они спешили дальше.

Несколько раз они останавливались у реки попить и ополоснуть лицо, потом вброд перешли на другой берег через лениво катящую свои воды Сулузи. Наконец подошли к дому — двум тростниковым хижинам-ульям, стоявшим у подножия холма. Старуха, родственница Матана, перестала шелушить кукурузные початки и принесла им воды в калебасе.

Она смотрела на Матана с большой тревогой, она увидела, что он изменился к худшему, и постаралась отвести взгляд в сторону и ничего не произнести, кроме слов приветствия. А он оставил мальчика с ней, зашел в хижину и из потемневшей тростниковой кровли вытащил длинный ассагай. Оливковую ветку он отнес за хижину и вновь вышел под лучи полуденного солнца — теперь вместе со своими палками он нес и ассагай. Он перешел вброд Сулузи и остановился на берегу, чтобы отполировать острие копья мелким песком и снять пемзой ржавчину. Потом обмыл ассагай проточной водой и вытер сверкающий наконечник рукавом. Носить такое опасное оружие запрещалось, но теперь его это мало беспокоило.

Он быстрым шагом пересек буш и еще до захода солнца очутился перед богатым краалем — мальчишки загоняли в него на ночь многочисленных коров и коз. Хижины в краале были построены из камня, крыша из толстого тростника покоилась на прочных столбах и подпорках, были увенчаны черепами и рогами животных, а также надутыми желчными пузырями. Только одна хижина выглядела по-бедняцки — целиком тростниковая, обветшалая и источенная непогодой, она как бы с насмешливым смирением поглядывала на остальные постройки. Именно здесь Матана ждал исангома.

— Ты открыл свой рот. Ты заговорил! — без церемоний набросился колдун на Матана.

— Я сказал слово, ну и что?

— Ты забыл, что я тебе велел?

— Я все помню, — Матан со свирепым видом повернулся к нему.

— Почему ты пришел сюда с оружием?

— Я пришел услышать, что ты скажешь. Я хочу знать, возвратился ли домой мой отец? Я хочу знать, будем ли мы теперь жить спокойно, я и мой сын?

— Как я могу тебе это обещать — ты нарушил заповеди духов!

— Я отдал свою последнюю корову, чтобы ты это сделал, и ты это сделаешь, сын Нокомфелы!

— Ты пришел угрожать мне? Мне, который может уничтожить тебя одним мизинцем?

— Я пришел за ответом. Ты пойдешь сейчас со мной хоронить дух моего отца. Могила уже готова... И если ты не докажешь, что он вернулся на родину, то клянусь, злодей, я похороню тебя вместо него.

Он выразительно приложил ладонь к сверкающему лезвию копья и, пригнувшись у низкой двери, выскочил из хижины.

Гуськом они вышли на тропу через буш. Исангома шел впереди — худощавый старик в шапке из обезьяньего меха, он нес в руке тонкую потемневшую палочку. Смеркалось.

Могила была в пещере у реки, над ней поднималось зловещее, с бледно-серым стволом хинное дерево. Матан сам выкопал ее, прежде чем отправиться за духом отца. Он принес ветку оливы, несколько горшков с пивом и кукурузными зернами и привел на ремешке козу на заклание. Начал с того, что перерезал козе горло ассагаем и выпотрошил ее. Потом зажег спичку, при свете которой колдун осмотрел внутренности и вырезал желчный пузырь. Спичка затухла, и теперь с ясного черного неба светила луна. В лунном свете Матан спустился в могилу и аккуратно поставил горшки с едой и пивом. Когда поднялся во весь рост, увидел, что колдун уже набрал хворосту и зажег небольшой костер, потом высыпал в огонь из рога какой-то порошок — пламя зашипело, и кверху поднялся густой едкий дым. Матан натужно закашлялся.

— Оставь и свое оружие в могиле! — сказал колдун. Но Матан еще сильнее прижал к себе мерцающее при лунном свете, измазанное кровью копье и начал медленно выбираться из могилы. Он совсем обессилел, тело его плохо слушалось, и он с трудом сохранял равновесие. Лихорадка буйствовала в жилах, и в голове звенело. Но вот он уже вылез совсем и очутился лицом к лицу с исангомой.

— Дух моего отца вернулся из долгого путешествия? — требовательно спросил он.

— Да, вернулся.

— Ты лгал мне и тогда. Слова вырвались из моего рта, а ты все равно говоришь, что дух здесь. Так или иначе, а ты все равно лжешь.

— Духу было слишком далеко самому лететь сюда, и поэтому он часть пути — только часть — шел с тобой пешком. Теперь он здесь, и он доволен.

— Еще одна ложь. Я не слышал его голоса.

— Ты уже не можешь слышать и видеть, потому что твоя жизнь идет к концу. Сын Макофина, ты умираешь...

— Вот это, последнее, правда, — медленно и с горечью сказал Матан, опираясь на древко ассагая. — Я сам чувствую это... Я недолго протяну.

— Ты отдал жизнь своему отцу и своему сыну.

— Тогда давай умирать вместе! — вскрикнул Матан и стремительно завертел ассагай в своей тощей, но сильной руке. Колдун завопил, отступая в испуге...

Когда взошло солнце, сын пошел искать отца и нашел его лежащим спокойно, с умиротворенным лицом у хинного дерева — ногами к открытой могиле. В комель ствола, на несколько дюймов вглубь, был воткнут острый ассагай.

— Что с тобой, отец? — спросил мальчик с бьющимся сердцем.

Матан поднял вверх глаза, взгляд его потеплел.

— Мне уже лучше. А где тот, сын Нокомфелы?

— Его здесь нет.

— Посмотри лучше — он лежит, пронзенный моим копьем.

— Нет, его здесь не видно.

— А где копье?

— Оно торчит в дереве.

Матан поднял еще выше горящие глаза и увидел рукоятку и часть лезвия своего ассагая над собой, в стволе. Он вздохнул как будто с облегчением.

— Когда ты подрастешь, — он говорил уже с трудом, — вернись туда, где жили твои отцы, и живи там с миром. Пусть меня похоронят в могиле, которую я приготовил для Макофина. Мы с тобой теперь дома. Когда-нибудь у тебя будет опять скот... И будут дети: мальчики и девочки. Я не смог тебе дать ничего.

Мальчик развязал узелок в фуфайке и достал монету:

— Как ничего? Смотри, у меня есть шесть пенсов. Я вырасту большим, буду носить ботинки и работать на электростанции.

Перевел с английского Г. Головнев

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 4975