Георгий Касабов. Неоконченная передача

01 сентября 1974 года, 00:00

Рисунок А. Куркина

Отрывки из документальной повести «Неоконченная передача», вышедшей в Софии в Государственном военном издательстве.

...В буднях жизни я как-то не задумывался о том, что бывают такие люди. Но они были. Они пали в бою за самое справедливое дело на земле, во имя всех нас...

В декабре 1940 года в городе Добрич по улице Царь Колоян, дом 24 сняла квартиру молодая супружеская пара — Милка и Петр Владимировы, недавно вернувшиеся на родину бессарабские болгары, бездетные. Жена говорила с легким русским акцентом. Муж ее — на чистом болгарском, с фракийским выговором.

Господин Петр Владимиров занимался оптовой торговлей фуражом. Но его молодая жена была далека от забот мужа. По профессии парикмахерша, в своем родном городе она содержала салон, а здесь заняться привычным делом ей не разрешил муж.

— Думаю, что сумею прокормить жену, — поделился он с хозяином дома, который проникся уважением к молодому, но вполне солидному квартиранту

Правда, был один немаловажный момент, смущавший Владимирова, если болгарская полиция не признает их румынских паспортов и не выдаст постоянные болгарские, затее с торговой конторой не суждено осуществиться. Придется возвращаться в Румынию

Наконец наступил день, когда супруги Владимировы получили вызов в полицейское управление города. В отделе гражданской регистрации была очередь. Прием шел очень медленно, и только после полудня Петра и Милку пригласили в комнату, где должна была решиться их судьба. На специальной зеленой бумаге они оставили отпечатки пальцев, отдали фотографии, заполнили анкеты

Полицейский чиновник, когда процедура была окончена, весело воскликнул.

— Ну что ж, поздравляю! Еще двое болгар стали подданными его величества, нашего обожаемого царя Бориса...

— Представь себе Воробьева... — тихо сказал Петр

— Или Тагушкина Всеволода Кирилловича, — улыбнулась Милка.

Петр опять взглянул на часы, хотя только что дал обещание не смотреть на них.. Еще полчаса. Большая стрелка опишет полукруг. Самые длинные полчаса в его жизии

На улице завывала февральская метель. Он подумал о том, что такой же снег наверное, идет сейчас в Москве. Только там уже большие пушистые сугробы. И мороз разрисовал окна, витрины магазинов. На катках музыка, лед сверкает в лучах прожекторов, звонкий, беззаботный смех

А здесь снег мокрый, на улице грязь...

Он еще раз проверил текст шифрованной радиограммы.

— Две минуты!

Петр побледнел от волнения. Рука, лежащая на ключе, задрожала.

— Сеанс...

Он отстучал позывные. Повторил, перешел на прием. И вот сквозь шорохи и улюлюканье эфира прорвалось четкое, настойчивое попискивание тире, точки, тире, тире, точки, тирс.

— Москва! — прошептала почти беззвучно Милка и замерла, боясь пропустить ответ Центра.

— Слышу вас хорошо. Привет, поздравляю с началом. Прием...

Рука работала словно автомат, быстро, твердо, ритмично Петр ни разу не взглянул в текст шифрограммы. Десятки цифр до самого последнего шестикратного удара ключом он передал по памяти. Все точно, ни одной ошибки.

Петр откинулся на спинку стула. Вытер вспотевший лоб. В эту минуту ему казалось, что он слышит в динамике далекий голос московского диктора: «Благодарим сердечно! Примите боевой привет! Желаем успеха!» А в окна стучалась снежная крупа, прогромыхали колеса ночного скорого из Варны. Где-то рядом простуженно закашлялся запоздалый прохожий.

Петр встал. Аккуратно убрал передатчик. Потом посмотрел на жену, подсел к ней, обнял и тихо произнес

— Кажется, первый сеанс прошел удачно. Мы сообщили кое что интересное.

Милка закрыла глаза и коснулась его щеки губами. Петр был рядом, близкий, родной, но ей сейчас мысленно виделся тот Петр, о котором она знала по его рассказам..

Когда ученика Поповской гимназии Гиньо Георгиева навсегда исключили за «коммунистическую пропаганду» и принадлежность к PMC (1 РМС — Рабочий молодежный союз, ныне ДКСМ — Димитровский коммунистический союз молодежи.) он уехал в Варну, потом перебрался в Бургас, затем в Месемврию, Гебедже... Жил где придется, брался за любую работу. Был лесорубом, мыл посуду в гостинице «Преслав», потом сделался трубочистом. Нянчил детей, был сцепщиком на железной дороге, плел корзины, таскал кирпичи и одновременно распространял «Работнически вестник». Когда его арестовали первый раз и зверски избили в полиции, Гиньо, несмотря на это, был доволен, в участке ему удалось засечь провокатора.

После долгих скитаний Георгиев перебрался в Софию. Но и здесь его вскоре опять арестовали. На сей раз Гиньо доставили в дирекцию полиции. Там его сфотографировали, составили описание «особых примет». Он знал, что у господ из полицейского управления нет никаких конкретных обвинений против него. Но зато имелось нечто более важное и опасное: доказательства принадлежности Георгиева теперь уже к коммунистической партии. В любой момент его могли бросить за решетку. Пришлось снова возвратиться в Варну. Там он в любом случае принесет больше пользы. Хотя бы потому, что знает в лицо многих тайных агентов и шпиков и сможет вовремя ускользнуть от слежки...

Весной 1935 года агенты варненской полиции арестовали четырех видных профсоюзных деятелей. Судя по всему, провал был не случайным. В городском комитете партии стожилось мнение, что в руки полиции попали сведения, которые могли вывести полицию на связных — курьеров, в том числе и на Гиньо, который устроился кочегаром на пароход «Бургас», ходивший в Стамбул. Провала Гиньо допустить было нельзя. В горкоме партии решили, что ему лучше всего временно покинуть Болгарию, уехать в Советский Союз.

Свободу Анчеву вместе с группой детей коммунистов из разных стран переправил в Москву через Вену МОПР. На всю жизнь она сохранила в памяти день ареста ее отца, всеми уважаемого народного учителя. Он ушел, чтобы не вернуться никогда: после пыток его сожгли заживо в котельной дирекции софийской полиции... Среднюю школу Свобода окончила в Москве, пошла работать на завод и поступила на вечернее отделение рабфака. Потом в ее жизнь вошел Гиньо, любимый человек, с которым она теперь делила трудности опасной работы

Хозяину квартиры казалось вполне естественным, что Петр Владимиров все время занят — спешит наладить свои торговые операции. Да, Петр спешил, но его занимали совсем другие проблемы. Во-первых, нужно было создать резервную группу в Варне. Одновременно с этим хорошенько ознакомиться с обстановкой в стране, с настроениями людей, с методами работы и возможностями болгарской полиции и военной контрразведки. «Во-вторых, — говорил он Милке, — мы должны разделить задачу на две. Создание группы в Варне возьмешь на себя ты, конечно, с моей помощью. Поисками и разведкой интересующих нас объектов, изучением методов и сил врага займусь я сам».

Целый день Петр провел в Каспичане, занимаясь торговыми делами, на другой день приехал в Шумен. На вокзале под парами стояли два немецких эшелона. На платформах — зенитные орудия без прислуги. По линии Карнобат — Мурна ожидалось прибытие еще двух эшелонов. В данный момент для него было не самым важным установить число орудий и их калибр, хотя это тоже имело значение. Главное было в том, чтобы узнать направление движения эшелонов и по возможности — станцию назначения.

Какой-то плотный господин, судя по покрою костюма иностранец, носился по перрону и фотографировал все, что попадется. Увидев живописную группу турок, он подскочил к ним и стал лихорадочно щелкать затвором «лейки». Турки смотрели сердито. Они не хотели скандала и с достоинством прикрывали лица руками. Господин кричал им по-немецки, что заплатит, но те не понимали.

— Послушайте, господин, — обратился тоже по-немецки Петр, подойдя к любителю фотографии, — это же болгарские турки. Религия запрещает им фотографироваться. Уж если вы хотите сделать снимки турок, то поезжайте в Румынию. Там местные турки куда более цивилизованны и давно избавились от подобных предрассудков.

— Спасибо вам за совет, не премину воспользоваться, — заулыбался толстяк. — Вы, вероятно, хорошо знаете Румынию? Верно ли, уважаемый господин, что эта страна — царство красавиц?

— Майн либер герр, — Петр протянул ему портсигар и щелкнул зажигалкой, — все зависит от обстоятельств. Ослепительные красавицы — в Яссах и окрестностях. Неплохие девочки в Долен Банат... Но все-таки самые прекрасные — это в Плоешти...

— Гут! — фотограф кивал головой, делая пометки в маленьком блокноте.

Петр раскланялся с ним и пошел дальше по перрону. Видимо, этот ценитель женской красоты направляется в Румынию. Как и вон те четверо с военной выправкой в форме болгарских железнодорожников. Если его догадка верна, это не может не вызвать тревогу. Необходимо срочно выяснить, когда началось движение эшелонов на север, сколько поездов проходит в течение суток, номера перебрасываемых частей, их вооружение.

Петр подошел к коменданту вокзала в чине поручика.

— Послушайте, господин комендант! — возмущенно начал Петр. — Вот уже два дня я смотрю на немцев... Просто противно! Почему вы разрешаете таким, как он, фотографировать все, что вздумается, и вообще вести себя хозяевами?

— Я уже десять дней смотрю на этих скотов, — ответил железнодорожник. — Не только на них самих, но и на содержимое эшелонов. Но что делать? Не мы победители Европы, господин. Если еще и Россию захватят, насмотримся зрелищ почище. — Комендант безнадежно махнул рукой на север, в сторону румынской границы.

Владимиров не имел права доверять непроверенным людям. Да сейчас в этом не было и необходимости. Так или иначе, Петр получил от «пацифиста» подтверждение того, куда направляется немецкое вооружение.

По плану, который Петр подготовил вместе с Милкой, в одном из пунктов значилось: изучить железные дороги.

Он совершал длительные поездки и днем и ночью. На станциях он часто выходил из своего купе второго класса, прогуливался у паровозов, разговаривал с машинистами. Вскоре Петру уже было известно точное число паровозов, пригодных для вождения скорых, пассажирских, товарных поездов, число пар поездов, которое можно пропустить за сутки на участках Варна — София, София — Бургас — Свиленград, Стара Загора — Русе...

Так колесил Владимиров по всей Болгарии. И, хотя от вагонной тряски и усталости его даже пошатывало, он был доволен: представилась возможность изучить страну, разобраться в обстановке.

«Торговые» дела привели его в Елхово. Он объехал окрестные села, в которых была расквартирована 4-я пехотная Преславская дивизия, а затем остановился в общине, где расположился штаб дивизии. Вечером дивизионный священник пригласил его отужинать. На поповский ужин собрались еще несколько человек: два полковых командира, главный дивизионный врач, поручик из разведотдела, майор-капельмейстер, недавно мобилизованный учитель — гитарист и певец. Компания оказалась веселой, вино лилось рекой, благо один из ротных фельдфебелей побывал недавно в отпуске и преподнес в подарок начальству бочонок чирпанского вина.

Петр пил наравне со всеми, больше молчал и внимательно слушал. Армия как армия. Все вроде бы в должном порядке, дисциплина соблюдается согласно уставу. Однако в артиллерийских дивизионах нет резервных упряжек. Орудия на боевые позиции выезжают всего с пятью снарядами, да еще пять в резерве. Пусть это мелочь, но мелочь весьма показательная.

Милка не сразу развернула работу в Варне. Группу нужно было создавать, соблюдая особую осторожность. Петр предварительно рассказал жене о всех людях, которые заслуживали доверия. И вот теперь она внимательно изучала каждого из них. Первой была Зара, жена брата Петра — Стайно.

...Две женщины внимательно смотрели друг на друга. Взаимная симпатия — чувство, которое возникает сразу, стихийно, или никогда не возникает, сколько ни старайся.

— Я... — начала гостья, войдя в дом Зары и улыбаясь.

— Пожалуйста, милости просим, госпожа! Извините за бедность, но чем богаты, тем и рады... — Трудно сказать почему, но Зара сразу почувствовала в гостье близкого человека. И не ошиблась.

— Зара, брат Стойно, который живет в России, женат... Его жену зовут...

Но хозяйка уже догадалась и сама. Всплеснула руками:

— Боже мой! Сестренка, ты!?

И начались бесконечные женские разговоры. Кто когда женился, кто кумовья, зятья, тести и прочие родственники, кто чем занимается и как выглядит. А когда Милка осторожно перешла к главному, ответ Зары был коротким:

— Я все понимаю, сестренка. Я ведь в сердце давно уже согласилась на это. Не можем мы сидеть сложа руки и ждать готовенького...

Милка честно предупредила ее:

— Это хорошо, что ты так думаешь, но имей в виду: приговоры за такие дела, как наши, не отличаются особым разнообразием. Если провал — пытки, потом смертная казнь.

Зара засмеялась:

— Эх, сестренка! Ну что ты говоришь, думаешь, не знаю, что с того света не возвращаются? Не этого боюсь. Главное — быть честными перед своими детьми, чтобы никогда не пришлось моей дочери Геновеве упрекнуть меня: «Знала мать, что нужно делать, но не решилась, струсила...»

После затянувшегося, утомительного совещания околийских (1 Околия — уезд, район.) полицейских начальников в Шумене начальник политического отделения варненской полиции Райнов возвращался домой. Он сидел в отдельном купе и задумчиво глядел в окно. Настроение было неважное и к тому же отнюдь не без причины.

Ему так и осталось неясно, то ли имелись какие-то конкретные сведения, то ли просто предположения, но софийское отделение «А» при дирекции полиции и начальник группы немецкой военной разведки требовали принятия энергичных мер для «очистки» Варны и ее окрестностей. Они утверждали, что в этом районе действует группа советских разведчиков. Между тем Райнов был уверен, что никакие внезапные проверки, прочесывания, слежка за подозрительными лицами — словом, обычные контрразведывательные, мероприятия не выведут на их след. Ясно, что русские разведчики, если они есть, наверняка работают без связи с местными коммунистами. Вот и попробуй, выйди на них, когда они делают ставку на людей безупречных в политическом отношении.

В управлении варненской полиции шло совещание. На него были приглашены начальники полицейских участков и отделений, а также несколько представителей гражданских властей. На повестке дня был один вопрос: информация о решениях совещания в Шумаве.

— ...Господа, — внушительно чеканил Райнов, — с сегодняшнего дня я запрещаю арест на улицах подозрительных лиц, пока точно не установлено, кто они такие, куда направляются, с кем собираются встретиться.

...Приказываю усилить наблюдение за вокзалами, автобусными станциями, пристанями.

...С сегодняшнего дня вы должны представлять мне сведения абсолютно о всех лицах, прибывающих и отъезжающих... Необходимо следить за всеми, кто посещает корчмы, рестораны, кто останавливается в гостиницах...

В сообщениях газет и радио говорилось, что на фронтах затишье. Несмотря на это, Петр был занят по горло коммерцией. Он закупил пятьдесят тонн кукурузы, теперь нужно было найти покупателя. Но вот они-то пока не подвертывались. Интендант 10-го кавалерийского полка не давал подходящей цены. Другие интенданты недавно сформированной 2-й Фракийской армии пока тоже воздерживались от сделок.

Петр почти каждый день встречался с ними. Но эти дельцы в мундирах предпочитали посидеть и потолковать с господином Владимировым, распив одну-другую бутылку вина, нежели покупать его товар.

Начальник тыла армии подполковник Тодоров однажды сказал Петру, доверительно похлопав его по плечу:

— Не торопитесь, господин Владимиров. Совершенно ясно, что ожидаются события большой исторической важности...

Они сидели в городском казино в Пазарджике. Здесь было чисто, уютно. За окном медленно падали пушистые хлопья снега, такие мирные, привычные, что слова подполковника от этого казались еще более зловещими:

— Неужели вы думаете, что державы Оси позволят плутократам и еврейскому большевизму владеть половиной земного шара? Скажу вам по секрету: к лету произойдут большие события. Вы скупайте пока потихоньку фураж. Держите его на складе. Скоро, скоро придут времена, когда будет не хватать фуража и продовольствия. Попомните мое слово, господин Владимиров: сегодня вы просите по тысяче сто за тонну. Весной возьмете по четыре тысячи...

Петр внимательно слушал каждого собеседника. Как-то раз они вот так же, за бутылкой вина, разговорились с начальником штаба 5-й Дунайской дивизии. Тот с чувством самодовольства просвещал симпатичного торговца.

— Господин Владимиров, вы, конечно, патриот и потому должны безошибочно ориентироваться в обстановке. Возьмите такие факты: две горные дивизии фельдмаршала фон Листа покидают страну, переправляются через Дунай у Русе. А на днях мой адъютант возвратился из поездки в Германию через Варшаву и Плоешти. Он видел эти дивизии под Перемышлем, причем они разворачивались фронтом на восток. Наши войска стягиваются к турецкой границе. Подумайте сами, что все это значит. И не обольщайтесь надеждой на то, что пакт Москва — Берлин заключен на вечные времена...

Однажды на вокзале в Софии, когда Петр скучал там в ожидании вагонов для закупленного фуража, начальник Главного управления железных дорог царства за рюмкой ракии поделился с ним:

— Не беспокойтесь, раз вы закупаете товар для армии, вагоны найдутся. Сейчас мы две трети вагонного парка выделяем для ее нужд. Причем половина из них возит зерно в Вену и Дрезден да и обратно идут не порожняком. На днях, например, получили партию новых легких пушек...

Владимиров осторожно выразил сомнение в том, что такие взаимные поставки будут регулярными.

— Да что вы, — поспешил успокоить его шеф БДЖ 1, — напротив, они будут увеличиваться. В прошлом месяце поступили автоматы, в этом, не считая пушек, еще и грузовики для пловдивских, софийских, плевенских и шуменских артиллерийских полков. Представляете, сколько за ними приходится гонять вагонов?..

1 БДЖ — Болгарские государственные железные дороги.

Петр без конца колесил по стране, поглощенный своими торговыми делами. Он ничего не записывал, не задавал никаких вопросов и вообще словно не замечал растущих перебросок войск, техники, снаряжения. Все чаще в пути ему встречались «коллеги» — торговые агенты, коммерсанты, военные интенданты. Что ж, война — время жатвы для бизнесменов.

Однако все, что удавалось увидеть и услышать во время длительных поездок, просеивалось тренированным умом разведчика, по крупицам давая действительно важное и существенное.

Утром до завтрака Петр поспешил на вокзал.

Предварительно он обронил портье, что направляется в Софию. Однако сел в поезд Чирпан — Нова Загора. За минуту до отхода разыскал кондуктора поезда и стал извиняться:

— Господин начальник, так уж получилось: ужасно торопился и забыл самое главное — купить билет. Возьмите штраф, если нужно

Кондуктору было некогда.

— Выйдете на первой станции, возьмете билет.

— Не могу, уважаемый, ревматизм у меня. Купите для меня билет, господин кондуктор, ничего, что будет дороже... Купите во второй класс...

Петр прошел в вагон, где были места первого и второго класса, расположился в пустом купе и углубился в газеты, купленные в Пловдиве. Он не без основания считал, что сбил полицию со следа, если за ним ведется наблюдение. Билет у него был куплен до Софии, сел на софийский поезд, потом вышел из вагона с левой стороны в тот самый момент, когда поезд тронулся, и пересел в стоявший рядом состав.

Проверив, насколько точны сообщения пловдивского товарища о том, что в Стара Загоре разместились немецкие войска, что вокзал охраняется немецкими патрулями в штатском, Петр убедился в том, что пловдивец имеет возможность косвенным образом узнавать о чрезвычайно важных и строго секретных намерениях военных властей. Тот, например, сообщил о немецком эшелоне, который прошел через Стара Загору с грузом оружия в ящиках. И действительно, эшелон обнаружился на одном из запасных путей карнобатской станции, Следовательно, здесь будут расквартированы какие-то воинские части. Оказалось верным и то, что на всех станциях, удобных для погрузки и выгрузки войск, — в Завете, Мурне, Смядово, — на запасных путях стояли такие же эшелоны. Охраняли их сами немцы, только одеты они были в куртки и фуражки болгарских железнодорожников. Выдавало их то, что они круглосуточно сидели неподвижно на тормозных площадках, а возле путей прогуливались полицейские в форме.

Почти такая же картина наблюдалась на всем пути от Софии до Левуново. В Наречене Петр заметил колонну тяжело нагруженных автомашин без номеров, кузова которых были тщательно закрыты брезентом. Несколько таких же колонн он обнаружил и в других местах — вдоль шоссе на Забырдо, у Хвойны, под Прогледом, в лесах Рожена. Все это позволяло догадываться о направлении будущего удара

Диран пунктуальнейшим образом выполнял указания Владимирова. Точно в шесть он должен остановиться возле двух скамеек у входа в парк и ждать ровно десять минут. Если в это время его кто-нибудь спросит, что он тут делает и почему мерзнет на холоде, Диран ответит в своем обычном стиле:

— Стою, смотрю на окна и думаю: зачем господь бог посылает столько страданий людям...

Он потоптался в условленном месте минуту, две, три. Никто не появлялся. Неужели опаздывает Петр Владимиров или тот, кто должен был выйти на связь? В таких делах нужна абсолютная точность. Но люди есть люди.

Прошли две дамы. Остановились у входа, спросили, не знает ли он адреса доктора Златева. Отошли. Потом опять вернулись, дескать, забыли спросить, по каким дням недели доктор принимает у себя на дому. Затем вернулись в третий раз узнать, может быть, Златев в это время находится в больнице? Диран отвечал дамочкам не слишком любезно, голова его была занята другим. Когда истекли положенные десять минут, Диран махнул рукой и отправился домой, в молочную...

В это утро к нему зашел начальник полиции Райнов. Посетителей еще не было.

— Дай одну простоквашу без сахара, — коротко бросил он.

Диран принес заказ.

— Слушай, дорогой, — неожиданно вкрадчиво спросил Райнов, — наверно, ведь тоже хотел бы уехать в русскую Армению вслед за братом, а?

— Может, когда и хотел, да теперь расхотел. Брат мне, знаете, что пишет: «Весь день мы поем...» А что это значит? Мы с ним договорились, что это значит: «Дела наши и здесь совсем дрянь». Так что нет у меня такого желания.

— Хорошо, если не врешь. Но смотри, если задумал меня провести, я тебе шомполом все ребра пересчитаю. Понял?

Покончив с даровой простоквашей, Райнов ушел. Но весь день после его посещения на душе у Дирака было тревожно. А теперь вот еще и встреча не состоялась. Неужели это неспроста?

Звякнул колокольчик, и в молочную вошла молодая дама с ярко-голубыми глазами. Поздоровалась. Заказала простоквашу. И хотя все выглядело вполне обычно, Диран почувствовал неясное беспокойство. За годы работы в своем кафе-молочной он научился разбираться в людях. Одни приходили просто наскоро перекусить: другие — потому, что не знали, как убить время в ожидании встречи. Были и постоянные посетители. Эта дама чем-то неуловимо отличалась от всех. Может быть, тем, что села в углу так, чтобы держать улицу в поле зрения, а самой оставаться невидной.

Диран поставил на стол заказ и только собрался вернуться к стойке, как вдруг понял: он же видел эту женщину у входа в парк. Словно прочитав его мысли, незнакомка негромко обратилась к Дирану:

— Господин Канонян, вам привет от Петра Владимирова!

Молочник облегченно вздохнул.

Дочь Зары Геновева уже спала. Окно закрыто плотными шторами. Маленькая настольная лампа бросает небольшой кружок света на стол. Склонившись над ключом, Зара сосредоточенно выстукивает точки и тире.

— Хорошо, — кивает Милка, — только не спеши. Еще раз, помедленнее. Вот так. Смотри...

Зара внимательно следит, как четко работает кисть подруги.

— Теперь запоминай: здесь антенный вход... Вот это — конденсатор переменной емкости, блок усиления...

Милка говорила и показывала, одновременно рисуя схемы на листке бумаги...

Петр буквально падал от усталости: почти целый месяц он провел в поездах, объехав чуть ли не всю Болгарию. Собранные им данные сразу же шли в эфир. Обеспокоенная измученным видом мужа, Милка потребовала, чтобы он дал себе небольшую передышку. Нехотя Петр уступил жене. Они решили встретить рассвет в горах, провести там целый день, а к вечеру вернуться домой.

Вышли еще затемно, и, когда золотистый край солнца показался над горизонтом, супруги Владимировы были уже далеко в горах, где не было смертельной опасности. И все-таки Петр не находил себе места. Когда они присели отдохнуть на солнечной площадке, он вдруг вынул портсигар, спички. В ответ на недоуменный взгляд Милки виновато сказал: «Что-то захотелось закурить…»

Однако курить Петр все же не стал. Резко поднявшись, он также неожиданно попросил:

— Слушай, Милка, давай вернемся!

Как, только они вошли в квартиру, Петр бросился к приемнику. Радио Софии передавало торжественные марши. Бухарест тоже. «Воины короля! Победа за вами!» — патетически восклицал румынский диктор. Петр нервно закрутил верньер. На длинных волнах сквозь шорох и улюлюканье помех раздался напряженный голос московского диктора: «...Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну...»

Дальше Петр не стал слушать, и так все было ясно. Он встал, положил руки на плечи Милке.

— Война с Германией!

Глядя в окно невидящими глазами, Петр крепко прижал к себе жену и чуть слышно, но твердым голосом прошептал ей на ухо:

— Война. Ты понимаешь, что это означает для нас?

Окончание следует.

Перевел с болгарского М. Артюхов

Просмотров: 4663