Правитель и мастер

01 августа 1974 года, 00:00

Правитель и мастер

Если спуститься от истоков Салуина и Меконга к югу вдоль хребтов Синих Гималаев, то после пересечения верховьев Янцзы попадешь в огромную долину озера Дяньчи.

Здесь в 1955 году у деревни «Гора Каменных Крепостей» археологами были открыты великолепные бронзовые изделия — орудия труда, оружие, предметы роскоши, скульптуры, барабаны, пиктографическая таблица, мечи в золотых ножнах, золотые и бронзовые печати. Печати свидетельствовали, что найденные изделия изготовили мастера древнего и загадочного царства Дянь.

Царство Дянь, занимавшее территорию примерно в 50 тысяч квадратных километров, просуществовало согласно старинным хроникам всего лишь несколько столетий. Но дяньская культура представляет исключительный интерес для истории мировой цивилизации.

Археологический материал, собранный во время обследования стоянок и могильников «Горы Каменных Крепостей», изучение древних письменных памятников, исследование фольклора, культуры и быта потомков дяньцев — позволили с достаточной долей вероятности прочесть историю этой цивилизации и ее создателей.

Царство Дянь ведет свое летосчисление с 315 года до нашей эры. На вершине социальной системы Дянь находились правящие роды Мэн, Лаху, Гухоу н некоторые другие. Общество дяньцев было жестко кастовым. Полярными кастами являлись «люди черной кости» — сословия свободных и правителей, и «люди белой кости» — невольники, чужеродцы. Были промежуточные касты-сословия, не игравшие особой роли. В период возникновения Дянь существовало довольно четкое разделение между светской властью, которая передавалась по наследству в роде Мэн, и властью жрецов — духовной. Соседями Дянь на юге были государства Небесного владыки, расположенные в пределах современной Индии, на северо-востоке — царство Цинь, ведшее постоянные войны с восточным соседом Дянь — царством Чу.

Предлагаемые вниманию читателей отрывки — литературная реконструкция событий, происходивших в царстве Дянь. По сути дела, автор лишь дал имена некоторым литературным героям предлагаемой исторической хроники, ибо события ее основаны на анализе археологических, этнографических и фольклорных памятников.

Правитель и мастерМастер

О чем может мечтать человек, достигший возраста мудрости — сорока четырех лет — и овладевший тайнами своего мастерства, обласканный правителем и окруженный почетом сограждан, имеющий преданную жену и умных сыновей?

Вот и сейчас пока, сидит он у порога своего дома, устало опустив меж колен навсегда почерневшие от огня и металла руки, подмастерья заливают бронзу в формы боевых мечей, секир и клевцов...

О чем может мечтать мастер?

Юный А Хоу, чернокостный дянец из древнего рода Гухоу, рода обезьяны, был землепашцем до того дня, когда пришел в литейную мастерскую своего друга. Он увидел, как огонь растапливает медь, серебро, свинец, олово, как горячая густая масса течет в глиняные формы и застывает в наконечники стрел, лезвия топоров и мотыг. И он захотел изобразить вскормленного им, отбившегося от стада, раненного чьей-то стрелой олененка. А Хоу взял комик глины и с удивлением почувствовал, как послушны его пальцы памяти: вот олененок встал на ноги, вот он поднял голову, затем чуть повернул ее, настороженно прислушиваясь к непонятному шуму леса...

С того дня А Хоу все свободное время проводил в литейной мастерской. Он хотел постичь секреты литья, понять, как и почему огненный сплав дает то хрупкий, то звенящий металл, окрашенный то в красноватый, то в золотистый цвет. Он хотел стать мастером, и это желание оказалось сильнее страха перед гневом отца, пригрозившего лишить А Хоу наследства и имени, если он свяжет свою судьбу с духами огня.

...Никогда занятие литейным делом не считалось зазорным для чернокостного дяньца. Никто не решался вслух осудить сородича, оставившего мотыгу или меч и ушедшего в дом, где полыхал огонь и руда, превращаясь в орудие труда или оружие воина. Но такова уж природа человека — недоступное всегда кажется ему делом, в котором не обходится без вмешательства потусторонних, бесовских сил. Поэтому и повелось исстари, что человека, причастного к огню, умеющего подчинить его своей воле, людская молва наделяла умением общаться с духами, и люди начинали сторониться его.

Но шли годы, и жизнь примирила отца с сыном. А Хоу стал мастером.

Правитель и мастерПравитель

Уже несколько лет, как огромный Белый Тигр сеял ужас на юго-западных землях Цинь. Его мощь и свирепость были таковы, что люди посчитали его духом зла, против которого человек бессилен. И правитель Цинь прислал в Дянь послов с просьбой о помощи, ибо циньские жрецы считали, что Белый Дух подвластен лишь дяньцам. Правитель Цинь обещал за избавление тысячи невольников, груды золота и вечный мир.

Верховный дяньский жрец Пиму замыслил выдать свою дочь за наследника дяньского престола. Правитель Дянь был стар, немощен телом и умом, и жрец рассчитывал, что наследник будет полностью послушен его воле. Но жрец боялся младшего сына правителя Мэн Ла — единственного, кто мог помешать его замыслу. И жрец убедил правителя послать на борьбу с Белым Тигром именно Мэн Ла. Он был уверен, что Мэн Ла погибнет в схватке со зверем.

...Триста воинов ушли с юношей как почетный эскорт, ибо сражаться с Белым Духом имел право только один Мэн Ла. Стояли ясные осенние дни. Воздух был чист и прозрачен, легкая дымка поутру вставала над холмами и быстро таяла под лучами еще теплого солнца. В полях созрела гречиха, на ветвях яблонь и персиковых деревьев висели созревшие плоды. Но селения циньцев были безлюдны, и тишина пугала.

Дома и хижины стояли нетронутыми, в стойлах повизгивали голодные свиньи, метались по дворам куры и утки. Циньские послы не скрывали страха и просили разрешения не сопровождать дальше храбрых юношей, а отправиться в столицу Цинь и сообщить, что бесстрашные дяньцы пришли по зову циньского вана. Мэн Ла отпустил посланцев.

Прошла еще одна ночь над циньской землей — тревожная, неспокойная, — и наутро Мэн Ла попрощался с воинами и ушел в лес искать Белого Тигра.

Мэн Ла шел быстро. Лес жил своей жизнью. Стрекотали цикады, пели птицы, какой-то зверь пробежал неподалеку, и ветер шумел в вершинах высоких деревьев. К вечеру усталость и жара сморили Мэн Ла. Он присел у высокого кедра и незаметно для себя задремал. Его разбудил резкий, пронзительный крик. Мэн Ла, вскочив, тревожно осмотрелся. На соседнем дереве маленькая обезьянка, прыгая с ветки на ветку, неистово кричала. Мимо Мэн Ла пронеслась лань. Мэн Ла выхватил меч. Из чащи донеслось громоподобное рычание и треск сучьев, ломавшихся под тяжестью невидимого еще зверя.

Мэн Ла встал за толстый ствол кедра и замер. Неожиданно затихла обезьянка. Мэн Ла поднял голову. Нет, обезьянка не умчалась по верхушкам деревьев, она осталась на ветке и тоже замерла.

На тропу, ломая кусты, огромными прыжками выскочил Белый Тигр. Мэн Ла показалось, что размером он почти со слона. Огромные красные глаза сверкали яростью, из полуоткрытой пасти падали хлопья пены. Тигр остановился, потряс головой и стал медленно озираться. Он что-то чуял, но не видел. Медленно, мягко ступая массивными лапами, тигр подбирался к кедру, за которым притаился Мэн Ла. Юноша почувствовал дыхание зверя и, преодолев оцепенение, выскочил перед самой его мордой. От неожиданности тигр присел на задние лапы, и Мэн Ла опустил меч на голову хищника. Тигр взревел, мощный удар лапы выбил меч из рук юноши. Мэн Ла снова укрылся за деревом. Кровь из раны заливала глаза тигру, он в ярости кидался на кедр, бил хвостом. У дяньского смельчака в руках остался только кинжал, а кедр был ненадежной защитой — уже дважды тигр, изловчившись, зацепил юношу лапой. И когда тигр вновь занес лапу, юноша ударил по ней кинжалом. Зверь отскочил. Мэн Ла выскочил из-за дерева и вновь взмахнул кинжалом. Но тигр опередил воина... Еще мгновение — и все было бы кончено. И вдруг тигр повернул голову. Не раздумывая, Мэн Ла всадил кинжал в его шею. Раздался сдавленный хрип, хлынула фонтаном кровь, и зверь затих... И только тогда Мэн Ла увидел, что в хвост тигра вцепилась та самая обезьянка.

...Никто не знал, как проведали циньцы о случившемся, но уже через два дня после смерти тигра они стали возвращаться в свои селения, и их старейшины приходили к шатру Мэн Ла со словами благодарности и с подношением подарков. Через шесть дней прибыло посольство от циньского вана. Пятьсот циньских воинов расположились в некотором отдалении от шатра Мэн Ла. Триста дяньцев стояли полукругом, держа под уздцы оседланных лошадей. Мэн Ла вышел в парадной одежде, опоясанный мечом в золотых ножнах; на его плечах висела шкура убитого Белого Тигра.

— Победитель Тигра, — начал один из посланников по-дяньски, — владыка Поднебесной, великий правитель Цинь готов был выполнить свое обещание, если бы дело оказалось столь трудным, как ему говорили. Мера добра должна соответствовать мере сделанного. Для вас, его подданных (на этих словах рука Мэн Ла невольно потянулась к мечу, но юноша сдержался и продолжал спокойно слушать), дело было простым и легким. Отдать за него десять тысяч семей, золото и обещание мира было бы чрезмерной платой. Владыка Поднебесной, великий правитель Цинь приносит царственную благодарность, золотые изделия и обещание освободить твоих людей, победитель Тигра, от повинностей, участки в сотню локтей не облагать податью и признавать ваши обычаи. Такова воля владыки Поднебесной, и ты, его подданный, должен благодарить за добро и ласку...

Сказав это, посол отошел к своим воинам. Не сдержавшись, Мэн Ла выхватил самострел из рук телохранителя. Циньские послы в страхе закрыли лица широкими рукавами халатов. Тогда Мэн Ла посмотрел вокруг, поднял глаза к небу, увидел парящего коршуна, прицелился и спустил тетиву. Коршун рухнул с высоты. Мэн Ла вернул самострел, сделал знак воинам, которые мгновенно оказались в седлах, и сказал по-циньски:

— Есть у нашего народа, что простер свои владенья до Небесных гор, до бурных вод реки Длинной, обычай отвечать на дружбу дружбой, приходить в беде на помощь, если кто-нибудь о том попросит. Не нашу землю, а землю Цинь разорял Белый Тигр, не мы сами пришли сюда, нас позвал ваш правитель, присвоивший имя владыки Поднебесной и считающий всех живущих во вселенной своими подданными. У нашего народа нет другого владыки, кроме моего отца — Великого вождя и правителя Дянь. У нас говорят, что гнев плохой советчик, но ты, презренный раб своего господина (Мэн Ла указал на циньского посла, говорившего по-дяньски), посмел разговаривать с нами так, как у нас говорят с невольниками. Так передай вашему правителю, что каждый из наших воинов пускает в цель одну стрелу, как пустил я в коршуна. Нас не страшит ваша сила. Если бы я захотел, мои воины увели бы с собой дважды десять тысяч семей, и жалкие воины Цинь, трусливо спрятавшиеся при появлении Тигра, не смогли бы помешать нам. Но я не буду делать этого. Пусть примет ваш правитель коршуна и мою стрелу и пусть помнит, что наш народ умеет постоять за себя, и теперь знает, что правитель Цинь подобен переменчивому ветру.

Мэн Ла резко повернулся и ушел в шатер.

Дяньские караулы не смыкали глаз всю ночь и внимательно наблюдали за циньским лагерем. Ночь прошла спокойно. С рассветом большая толпа крестьян из окрестных селений подошла к холму, где стоял шатер дяньского предводителя, и остановилась в торжественном молчании. Из толпы вышли три старца. Они направились к Мэн Ла, появившемуся у шатра. В их руках была длинная тяжелая полоса, ярко блестевшая на солнце. Старцы подошли к юноше и, поклонившись, протянули кожаный пояс, отделанный золотыми бляшками. Они поднесли дар победителю Тигра от земледельцев, и его с благодарностью приняло сердце Мэн Ла.

Правитель и мастерМастер

Вести о победе над Белым Тигром опередили возвращающихся воинов. И А Хоу решил запечатлеть в бронзе это событие. Создать такую скульптуру, чтобы потомки, глядя на нее, услышали рев тигра и треск ломающихся сучьев, почувствовали боль в умирающем теле зверя, пережили вместе с обезьянкой-спасительницей великий миг преодоления страха, ощутили вместе с Мэн Ла чувство победы... Такой скульптуры из бронзы не создавал еще ни один из дяньских мастеров.

От века к веку, часто от отца к сыну передавался опыт бронзового литья, в котором повторялись прошлые образцы. Редко, очень редко мастера озаряло вдохновение, и он, изготовляя глиняную форму, неожиданно менял очертания рукояти или клинка меча. Такое необычное оружие становилось, как правило, собственностью правителя, и он требовал разбить модель. Вдохновение покидало мастера, и он вновь бесстрастно наблюдал, как в привычные формы тек металл. Получалось добротное оружие или орудие, точно такое же, какое изготовляли другие шесть столичных мастерских и четыре мастерские в четырех других городах-поселениях Дянь.

Дяньские каменотесы высекали огромные гранитные статуи духов предков и духов животных, ювелиры из полудрагоценных камней и яшмы делали причудливые украшения. Серебряных и золотых дел мастера создавали ажурные серьги, браслеты, наряд для конской сбруи или ножны для мечей, ножей и кинжалов. Резчики по дереву, подмечая природу, из ветвей и корней создавали сцены охоты и битвы, изображали танцоров, пастухов и земледельцев. На гладкой, полированной временем скальной поверхности тем же резцом каменотеса или природным красителем создавались пунктирные и живописные картины из жизни дяньцев и их предков. Иглой и разноцветной нитью женщины украшали свою одежду птицами, бабочками, цветами.

...И только бронзовых дел мастера, как будто достигнув совершенства, не могли превратить ремесло в искусство. Настоящие художники либо делали скульптуры из камня или дерева, либо занимались ювелирным делом. Их не было в бронзоволитейных мастерских.

Правитель

Тяжелые известия ждали дома Мэн Ла.

Старший сын правителя Дянь и его наследник поведал отцу, что собирается жениться на дочери Верховного жреца Пиму.

Боги не могли из всех несчастий выбрать наихудшего. Сын опозорил честь рода, осквернив себя прикосновением к той, которая не принадлежала к касте вождей. Отец приказал стражникам схватить сына.

Известие о поступке наследника быстро облетело столицу. В испуге замерли горожане в своих домах, а ко дворцу спешили вожди и старейшины. Из ворот главного храма вышел Пиму, сопровождаемый большим отрядом вооруженных послушников — в те времена жреческая каста имела право носить оружие. Гнев затмил разум правителя, и, когда к нему в покои вошел Пиму, он кинулся на него с поднятым мечом, но дорогу преградил старейшина рода Лаху, и правитель устало опустился на ложе.

— Презренная собака, — присутствующие вздрогнули от страшного ругательства, — я обращаюсь к тебе, который зовется Верховным жрецом. Когда дянец связывается с женщиной из недяньцев, ты сам даешь приказ убить их обоих, когда сын правителя вступает в связь с дочерью жреца, ты должен поступить так же. Они оба нарушили священные запреты. Только их смерть и твоя смерть, жрец, пособник их позора и преступления, может быть искуплением, и гнев богов не обрушится на нашу землю. Вожди и старейшины Дянь, вы слышали мое слово, вам исполнять его...

Правитель глубоко вздохнул и вдруг тихо-тихо засмеялся. Ужас охватил собравшихся, и Пиму воскликнул:

— Боги покарали нас! Отняли разум у правителя. Его сын не нарушил касты, моя дочь такая же дянька, как и ваши дочери, вожди и старейшины. Устами правителя говорило безумие, и вы никогда не выполните сказанного им!

А когда вожди, намереваясь все же выполнить приказ правителя, обнажили мечи, Пиму поднял вверх магический жезл.

— Стойте, или я обращусь к духам!

Вожди в страхе отступили. Верховный жрец потрясал жезлом и беззвучно шевелил губами. На полу смеялся и строил гримасы обезумевший правитель. И в это мгновение в зал ворвался в накинутой на плечи шкуре Белого Тигра Мэн Ла с мечом в руке. Он уже все знал.

— Остановись, Мэн Ла! — воскликнул Пиму, подняв жезл. — Остановись!

Но это были его последние слова. Мэн Ла взмахнул мечом, и тело обезглавленного жреца упало к его ногам. Юноша поднял священный жезл и повернулся к безмолвным вождям.

— Вожди и старейшины, пусть отныне магический жезл будет соединен с символами власти правителя. Пусть никогда более не будет так на нашей земле, чтобы власть над живыми делилась. Пусть исполнится воля отца и обычай дяньцев, и пусть будет править нами достойный, которого изберет Великий совет, раз отец безумен и люди не в силах вернуть ему разум.

События, происшедшие во дворце, быстро стали известны повсюду. Кто-то осудил жестокость юноши, кто-то восхищался его смелостью, но все были рады ниспровержению власти жрецов. В суматохе дворцовых событий как-то забыли об узниках — старшем брате Мэн Ла и дочери Пиму. Когда послали за ними, их нигде не нашли. Долго потом говорили, что Мэн Ла сам дал приказ тайно освободить пленников и отправить их в земли Цинь, где люди были благодарны за освобождение от Белого Тигра. Мэн Ла не хотел проливать братскую кровь, и люди не осудили его за это.

Разум не возвращался к правителю, а силы покидали его. Однажды, заснув, он уже не увидел утра. Так в семнадцать лет Мэн Ла — победитель Белого Тигра, овладевший магическим жезлом Верховного жреца, — стал Великим вождем и правителем Дянь.

Мастер

...Неужели все же бронзу, огненный, благородный металл, так послушный воле человека, нельзя оживить магией искусства?

А Хоу чувствовал, что секрет этому есть, он не может не существовать. Но где найти его?

А Хоу видел скульптуры из бронзы — их привозили караваны купцов из дальних стран. Эти скульптуры не нравились мастеру. Секрет их изготовления был прост: в глиняных формах отливались две половинки будущей скульптуры, которые потом механически соединялись — обе половинки были простым повторением друг друга, и это убивало всякую жизнь в бронзовых зверях. А Хоу вспомнил того олененка, которого он вылепил когда-то из глины... Он встал, вошел в мастерскую, взял ком глины. Через несколько минут глиняный олененок смотрел на него — чуть испуганно наклонив голову, словно прислушиваясь к лесному шуму. Если бы можно было превратить всю глину этой скульптурки в металл!..

Через несколько дней А Хоу уехал в горы, где дяньцы добывали руду. Пока рабы грузили на повозки выбранные им куски породы, А Хоу ушел в лес. В, этом горном лесу росло дерево падуба, сок которого, застывая, становился податливой, послушной пальцам массой. Одно дерево, видно, забыли сборщики сока, и в глиняной корчаге, прикрепленной к надрезу, сок уже успел застыть. А Хоу взял в ладонь мягкий, как воск, комочек. Машинально его пальцы превратили этот комок в олененка — такого же, какой стоял когда-то у него в мастерской. В лесу было сумрачно и прохладно, кроны деревьев укрывали землю от лучей жаркого горного солнца. А Хоу вышел на открытую полянку и поставил воскового олененка на камень, чтобы полюбоваться игрой тети на скульптуре.

Прошло несколько минут олененок вдруг ожил. У него чуть подогнулись ноги, склонилась шея — жаркое солнце растапливало воск. Еще несколько мгновений — и от олененка осталась лужица белого сока, стекающая с камня.

И тут мастер увидел... Он увидел, как его руки укрывают слоем глины нежное тело воскового оленя. Как застывает эта глина, превращаясь в жесткий панцирь. Как в отверстие, пробитое в этом панцире, вливается огненная струя металла, расплавляя воск и выдавливая его из панциря. Как невидимо за глиняной оболочкой остывает бронза, превращаясь в того олененка, что перед этим был восковым...

Забыв обо всем, А Хоу, оседлав коня, поскакал к мастерской.

Мастер (продолжение)

Первую скульптуру он отлил в одиночестве, отослав из мастерской всех — подмастерьев, рабов, учеников. А Хоу поставил восковую фигурку олененка на столик, долго любовался ею, а затем осторожно покрыл глиной. Когда глина обсохла, А Хоу, проделав два отверстия с противоположных сторон в глиняном панцире, влил в одно из отверстий раскаленный металл и смотрел, как вытекает воск из формы. Потом легкими ударами отколол черную горячую глину.

...Уже десятки скульптур стояли в его мастерской, но он не спешил показывать их — мастер хотел совершенства.

За несколько лет он перепробовал десятки сортов глины, он колдовал с металлом, меняя его состав. И только тогда, когда на каменном возвышении, как на пастбище, собралось стадо бронзовых быков и буйволов, коров и овец, в которых он не увидел изъяна, когда удалось после многократных проб и переливок изготовить в бронзе теленка, присосавшегося к материнскому вымени, А Хоу решился открыть двери мастерской людям и рассказать другим мастерам об огненном поглощении воска бронзой. А Хоу позвал к себе в мастерскую всех дяньских мастеров и их подмастерьев, отца и даже правителя. С утра невольники прибрали в мастерской, приготовили нужное количество руды, разожгли печь, перед входом в мастерскую очистили площадку от шлака и, мусора. Установили, в центре ее на двух опорах каменную плиту. Увидев паланкин Мэн Ла, А Хоу вынес бронзовое стадо, расставил его на плите и прикрыл легкой белой тканью.

Мэн Ла вышел из паланкина и радушно приветствовал мастера. И когда все подошли к плите, А Хоу снял покрывало.

С детским восторгом правитель брал каждую фигурку. Правитель был восхищен. Он обнял А Хоу и, сняв свой пояс, украшенный бирюзой и яшмой, опоясал им творца бронзовых чудес. Робко подошли к плите мастера и их помощники. Они понимали толк в бронзовом литье, они были честными людьми и не могли не признать, что А Хоу сделал невозможное.

Ваятель понял их молчаливые взгляды и дал знак засыпать руду в печь. Сколько могла вместить мастерская, столько вошло в нее следом за А Хоу. Бурлил расплавленный металл, руки скульптора моментально слепили пеликана размером с ладонь, одели его в глиняную форму, в которой было сделано два отверстия с противоположных сторон. А Хоу залил металл в одно из отверстий, зажав форму щипцами; из другого отверстия вытекал воск. Когда форма остыла, ваятель разбил ее, и удивленные зрители увидели бронзового пеликана. Казалось, пеликан источает сияние — так стало светло в мрачной мастерской от радостных улыбок собравшихся и приобщившихся к чуду.

...Приближался праздник урожая — самый великий и торжественный день года. Именно к этому дню хотел закончить А Хоу свою скульптуру боя с Белым Тигром. Но шли дни, а то, что хотел создать мастер, все не получалось. Бесконечное число раз лепил мастер фигуры воина, тигра, обезьянки, сплетенных в смертельной схватке, но каждый раз оставался недовольным.

Однажды, возвращаясь с рудника, А Хоу увидел скалу, на гладкой поверхности которой безвестный художник прошлого выбил рисунок, рассказавший 6 празднике урожая. А Хоу долго всматривался в него и решил изобразить битву человека и обезьянки с тигром не скульптурно, а рисунком. Он сам изготовил железный остроконечник, чтобы рисовать им так, как другие мастера на лезвиях бронзовых мечей или секир ставят родовые знаки владельцев. Впервые за долгие годы в его мастерской была изготовлена форма для меча и выплавлено оружие.

Гравированный рисунок был рожден одним дыханием. По пояс обнаженный Мэн Ла — на нем только короткая запашная юбка — сжимает в правой руке кинжал. Юношу обхватил могучими лапами тигр, а рядом обезьянка готовится вцепиться зубами в тигриный хвост.

А Хоу перевернул меч и на другой стороне клинка выгравировал ту же битву, но в то ее мгновение, когда обезьянка уже вцепилась в тигра. Наутро А Хоу понес меч во дворец Мэн Ла.

Правитель и мастерПравитель и мастер

Мэн Ла принял А Хоу приветливо. Он долго смотрел на рисунки, а потом вдруг, подняв голову, неожиданно спросил:

— Творец живой бронзы (А Хоу удивленно поднял брови), — да, так тебя и твоих детей отныне будут называть, пока существует наш народ, — почему ты, равного которому нет среди наших мастеров, перестал отливать мечи и боевые секиры?

А Хоу ответил не сразу. Он вспомнил своих бронзовых зверей — быков, оленей, коней, буйволов, уже рассеянных по всей дяньской земле, ушедших с караванами купцов в неведомые страны. Как много он создал их — мирных, верных и вечных друзей человека... Перед глазами встало любимое его произведение, с которым он не может расстаться. На специальном возвышении в его доме стоит бронзовый барабан, на верхней плоскости которого он отлил бронзовых быков и золоченого всадника над ними, а на боках барабана изваял двух леопардов, приготовившихся к прыжку. Он выразил этой композицией все свои представления о мировой гармонии природы, где кровь не льется напрасно и все взаимосвязано. Но все это были лишь подступы к той великой работе, которую он задумал в тот день, когда узнал о победе над Белым Тигром.

— Великий Мэн Ла, — сказал мастер, — природа и разрушение не терпят соседства, как не могут стоять мирно друг подле друга добро и зло...

— Но каждый человек, — быстро ответил правитель, — если бог не лишил его разума, понимает, что деревья не растут в огне, и, если человек хочет, чтобы деревья росли, он должен гасить огонь... Мы давно не ведем войн, но имеем ли мы право забывать об оружии?

И Мэн Ла, положив руку на меч, сработанный А Хоу, добавил:

— Я жду от тебя, творец живой бронзы, мечей и секир, достойных твоего таланта и нашего мужества.

— Великий Мэн Ла, — не сдержал крика А Хоу, — мечи могут делать другие мастера, и у них оружие будет не хуже моего. Не отнимай у меня радость всей моей жизни — я хочу создать такую скульптуру, которая навеки прославила бы твой род и весь дяньский народ. А руки, привыкшие делать мечи, никогда не смогут создать памятник жизни...

Мэн Ла не сказал ничего. И мастер не посмел ослушаться правителя. А Хоу начал лить оружие. Но он уже не мог секиры, мечи и клевцы делать так, как их делали отцы и отцы отцов — только как орудие убийства. Каждый свой меч он украшал литыми фигурками диких зверей, животных, птиц, людей или духов подземного мира. На наконечнике одного копья А Хоу отлил миниатюрную фигурку леопарда, обвившего хвостом острие. Боевые топоры он украшал фигурками пантер, быков. Он наносил на клинки и лезвия гравированный рисунок или орнамент. Он делал оружие одновременно и боевым и праздничным, в глубине души надеясь, что на его веку дяньские воины лишь украсят им себя, но никогда не обнажат в битве. Его мечами восхищались, иметь оружие, изготовленное А Хоу, считалось высшим почетом для воина-дяньца.

Он превзошел всех, его старший сын — такой же силы мастер, как и он сам. Он достиг всего, о чем только может мечтать чернокостный дянец.

...Вот и сейчас, пока сидит он у порога своего дома, сорокачетырехлетний мастер, устало опустив меж колен навсегда почерневшие от огня и металла руки, подмастерья заливают бронзу в новые формы боевых мечей, секир и клевцов...

Но он знает, что самая великая радость, к которой он шел с того дня, как отлил первую свою фигурку, уже никогда не встретится на его пути...

Послесловие автора

Легенды и песни, которые сложили дяньцы о битве с Белым Тигром, менялись от поколения к поколению. Исчезали некоторые подробности, появлялись мотивы, угодные традиционным взглядам правителей области Желтой реки, назвавших себя владыками Поднебесной.

Прошло пятнадцать веков, и в XIII веке нашей эры в китайской исторической энциклопедии Ма Дуань-линя можно было прочесть следующее: «Во времена циньского вана Чжао Сяна был один Белый Тигр в окрестностях Шу, Ба и Хань. Он уничтожил свыше тысячи человек. Ван Чжао призвал всех, кто может убить Тигра, пообещав отличившемуся дать поселения с 10 тысячами семей. В то время в местности Ланчжун округа Ба варвары Ляо и Чжун убили Белого Тигра. Ван Чжао, поскольку речь шла о варварах, не хотел давать им надел, но высек на камне договор-обещание...» (В более раннем литературном памятнике, составленном в VII веке нашей эры, говорилось не о двух, а об одном воине — победителе Тигра.)

Вплоть до 11 века до нашей эры царство Дянь существовало как самостоятельное государство, правители которого политикой и силой оберегали его независимость от своих соседей — в первую очередь от притязаний царства Хань. Но в 109 году до нашей эры правитель Дянь вынужден был принять покровительство Хань. С того года Дянь как царство исчезает со страниц исторических летописей, и начинается новая история дяньцев. Хань считает их своими подданными, но они не признают этого и сохраняют свою независимость, свою культуру, и ни один ханьский воин не ступает на их землю. Древний китайский историк Сыма Цянь писал: «Хань воевала с юго-западными варварами, уничтожила много царств, и только Дянь вернуло к себе уважение как царство». Официально их страна не называется царством Дянь, ее величают ханьским округом Ичжоу, но она остается царством дяньских потомков.

Социальные процессы с течением веков привели к распаду дяньцев на отдельные племена, которые вели каждое самостоятельную политику. Раздробленность превращала отдельные даже крупные племена в легкую добычу многочисленных врагов, зарившихся на богатства дяньских потомков. Прошло совсем немного времени, и потомки дяньцев оказались в составе шести крупных этнических и политических объединений — чжао. Прошли еще столетия, и в VIII веке шесть этих чжао были объединены властью одного из правителей — Пилогэ. Так было образовано государство Наньчжао.

В 937 году правитель Дуаньсыпин переименовал свое царство, назвав его Дали. Шесть веков существования Нанчьжао-Дали (до его разгрома монгольскими полчищами) было продолжением, развитием высокой культуры, достигнутой в древнем Дянь.

Из глубины веков протянулась непрерывная нить исторической и этнической связи между народами древности, античности, средневековья, нового и новейшего времени. Через поколения осуществлялась преемственность культур. Исчезали царства и правители, но оставались на века достижения народа, которые свидетельствовали о его активном участии в формировании и восточноазиатской, и южноазиатской цивилизаций, о его большом вкладе в мировую культуру.

Только совершив намеренное насилие над фактами, можно игнорировать оригинальный характер дяньской культуры, ее предшественников и ее продолжателей и попытаться представить дяньскую цивилизацию всего лишь локальным вариантом ханьской. При этом отбрасываются прямые свидетельства древних письменных источников, массовый археологический материал из «Горы Каменных Крепостей», даже несомненные данные о влиянии предков дяньцев на культуру и исторические судьбы этнических групп областей у Желтой реки, на базе которых и формировались ханьцы.

Именно дяньцы достигли совершенства в бронзоволитейном деле. В царстве Дянь зарождалось пиктографическое письмо, которое заложило основы пиктографической письменности нань-чжаосцев и которое бытовало в наше время у потомков наньчжаосцев — современных народов наси и ицзу. Эти современные народы сохранили в самобытных эпических сказаниях чувство осознания глубинного культурного родства со своими далекими предками — дяньцамн.

В изумительных образцах бронзовой дяньской скульптуры, в гравированных рисунках на дяньском оружии и орудиях труда ученые видят следы каких-то древних контактов с народами Средней н Центральной Азии или даже с шумерской периферией на Южноазиатском субконтиненте.

Широким полотном история разворачивает картину возникновения, существования, процветания, гибели и последующего возрождения для одних малоизвестной, а для других и вовсе неизвестной древневосточной цивилизации — культуры античного царства Дянь.

Рудольф Итс, доктор исторических наук

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5290