Саванна пробуждается

01 августа 1974 года, 00:00

Рисунки Г. Комарова

— Что же рассказать вам о моей родине? — еще раз повторил Мапиза, задумчиво глядя в окно на белевшую за деревьями чашу Лужников.

Мы сидели в номере гостиницы «Юность», но чувствовалось, что мой собеседник весь еще был там, в огромном, празднично украшенном зале Кремлевского Дворца съездов, где со всего Советского Союза собрались посланцы Ленинского комсомола и их молодые единомышленники из десятков стран мира. Как с жаром стал убеждать меня сам Мапиза в первые же минуты знакомства, он даже сейчас никак не мог поверить, что исполнилась мечта его жизни: побывать в Москве, увидеть Мавзолей, Кремль. И при этом все заглядывал мне в глаза, словно хотел убедиться, понимаю ли я его. Да, я понимал этого невысокого парня с приплюснутым широким носом, веселыми темными глазами. Понимал и радовался с ним его какой-то приподнятой, торжественной радостью. Но, увы, у меня было четкое редакционное задание: взять у нашего гостя интервью о борьбе патриотов Зимбабве за свободу, которое нужно было выполнить здесь, сейчас, пока Мапиза опять не исчез в праздничном водовороте съезда комсомола. Поэтому я и был так настойчив, расспрашивая его о том, о чем ему явно не хотелось думать.

— У моей родины два имени: Зимбабве и Родезия, — с непривычным, немного гортанным акцентом рассказывал мне на английском Мапиза, — потому что в ней живут два разных народа. Зимбабве называем ее мы, пять миллионов африканцев. Родезией — триста тысяч белых, отнявших у нас свободу. Впрочем, можно объехать всю страну и не заметить, что находишься в Африке. В ресторанах, отелях, кинотеатрах африканцы только прислуживают, на улицах они лишь случайные прохожие, ибо живут в особых африканских кварталах, гетто, на окраинах. Да что там города! Когда едешь по стране, можно не увидеть ни одной африканской деревни, если не свернуть в сторону от шоссе. Ведь африканцам разрешается селиться только в резервациях. Вам трудно в это поверить, но это так. Вы думаете, на чем держится режим Смита? Только на терроре. Да они и сами не скрывают этого. — Мапиза внезапно замолчал и потянулся к письменному столу, на котором лежала груда тоненьких брошюрок. — Вот послушайте, что они сами пишут, — раскрыл он одну из книжиц. — «В Родезии белые имеют сильные позиции... И если африканцы зашевелятся, с помощью дубинок мы быстро утихомирим их... Мы начнем стрелять, и без промедления. Это единственное, что можно делать в такой ситуации. В случае необходимости следует перестрелять как можно больше черных. Это будет для них уроком». Знаете, кто это сказал? Генеральный секретарь правящего Родезийского фронта Фотержил. Поэтому у нас есть только один выход: борьба. Любая «конституция», как бы ни уповал на нее кое-кто из белых либералов, что любят распространяться о расовой «гармонии», не даст нам, африканцам, главного — свободы у себя на родине...

— Скажите. Мапиза, — спросил я, — на Западе в последнее время пишут, что всякое вооруженное сопротивление африканских патриотов в вашей стране подавлено...

Мапиза усмехнулся:

— Подавлено? Чепуха. Судите сами. Если раньше из-за «террористов», как называют расисты наших бойцов за свободу, был объявлен «закрытым» район Сетенари, то теперь к нему прибавился округ Урунгве. Поймите, каждый африканец сейчас готов взять в руки оружие. Хотите, я расскажу историю одного простого деревенского парня, который стал теперь активистом нашего фронта молодежи ЗАПУ (ЗАПУ — Союз африканского народа Зимбабве.)...

Джесайа всем телом ощущал раскаленный добела диск солнца, казалось застывший в выцветшем от зноя небе. Сегодня солнце было его врагом. На открытом плато, заросшем пожухлым капином с острыми, как бритва, листьями, палящие лучи, словно копья, вонзались в тело, молотом били по голове. Но Джесайа бежал. Бежал легкими, размеренными и на первый взгляд неторопливыми шагами. Ритму его бега позавидовали бы лучшие олимпийские марафонцы. Лишь изредка, когда от обжигающего воздуха начинало резать легкие, он позволял себе перейти на шаг. Впрочем, Джесайа никогда не слышал об Олимпийских играх, а чемпионы мира просто не поверили бы, если бы им сказали, что человек может десять часов подряд бежать в подобном пекле...

Канаан Мутсинги разбудил Джесайа, когда солнце только показалось над кромкой синих холмов. Кое-где в ложбинах еще висели сизые клочки тумана, верного предвестника того, что вот-вот на смену иссушенному аду октября придут долгожданные дожди. Но в Кведзу нужно было добраться сегодня. «Ты молод и силен, — сказал Канаан, — ты сможешь». И Джесайа пустился в путь.

Впереди у края леса он заметил раскидистую мсасу. Ее ствол у самой земли расщеплялся на три части, и густая листва обещала желанную тень. Конечно, можно было бы вытерпеть и до леса и там устроить привал, но Джесайа знал, как обманчива сулимая им прохлада. Ее там просто нет. Зато стоит опуститься на землю, и разгоряченное тело тут же окружает звенящее облако москитов. Нет, лучше уж устроиться под мсасой на открытом месте. Если сейчас не отдохнуть, ночью в лесу он будет ковылять словно водяная антилопа ситатонга, когда ее выгонят на сушу.

Под мсасой Джесайа остановился. Развязав узелок, он достал ломоть вяленого мяса, отломил кусок маисовой лепешки и через силу съел их, запивая теплой водой, которую обычно брал с собой в бутылке из-под скокиана (1 Скокиан — местный алкогольный напиток, приготовленный из пива, денатурата, сахара, дрожжей, кукурузной муки и табака.). Да, глоток скокиана сейчас бы не повредил. От него сразу прибавляется сил. Жаль только, потом они так же быстро покидают человека.

Наскоро перекусив, Джесайа тяжело опустился на спекшуюся в камень землю. Измученное тело даже не заметило ее твердости. Джесайа нырнул в сон, словно в глубокий прохладный колодец, в котором не было ни жары, ни тяжкого пути, ни тихого шепота Канаана, поднявшего его на ноги...

Канаан Мутсинги вернулся к ним в деревню уже с год. Джесайа он приходился дальним родственником, но пятнадцать лет назад ушел в город, и поэтому юноша не помнил его. Хотя отец перед смертью и рассказывал о нем, даже советовал Джесайа попробовать разыскать его в городе и самому перебраться туда. Он так и сделал бы, но умерла мать, и на его попечении остались двое младших братишек. Пришлось идти на плантацию к бване Лейну. У него же стал служить боем и Канаан. И хотя на ферме его назвали каким-то чужим именем Абрахам, для Джесайа он стал самым родным человеком. От него юноша узнал многое такое, что с трудом укладывалось в голове. Раньше он слышал от миссионера, что белые пришли в Африку ради негров, что, в общем, все идет как надо. Канаан же говорил совсем другое. Что черные такие же люди, как и белые. Что белые отняли у черных и землю и свободу. Что надо бороться, а не молчать. И Джесайа поверил Канаану, как отцу.

Поэтому утром, когда Канаан тайком прибежал с фермы в хижину Джесайа и, чтобы не разбудить братьев, стал шепотом говорить, что нужно сделать, юноша ни о чем не расспрашивал его. Ясно, что если белые завтра собираются устроить облаву на бойцов свободы, которые прячутся на холмах возле Кведзы, значит, нужно предупредить их. Ведь Канаан сам слышал, как бвана Лейн говорил об облаве по телефону. Джесайа твердо запомнил, как найти бойцов свободы — в ложбине за холмом, похожим на морду гиены, а дорогу к Кведзе он и сам знал.

— Скажешь, что тебя прислал Квача. Квача. Понял?

А что здесь было не понять? «Квача» на чишона (1 Чишона — язык юго-восточной группы языковой семьи банту.) значит «рассвет». Только это слово означало не тот нежно-розовый рассвет, когда до деревни со всех сторон доносятся голоса просыпающейся саванны. В нем был совсем другой смысл. Иначе бы белые полицейские не арестовывали тех, кто пишет «Квача» на стенах хижин. Оказывается, у Канаана есть второе имя. Для бойцов свободы. Квача. Джесайа запомнит его.

...Даже во сне чуткий слух юноши ловил доносившиеся до него звуки. Какими бы громкими они ни были, если в них не таилась опасность, расслабленное тело оставалось неподвижным. И наоборот, стоило треснуть сучку или зашуршать траве, потревоженной крадущимся существом, как шестое чувство самосохранения посылало сигнал тревоги.

На этот раз его разбудил рев леопарда. Мгновенно правая рука сжала рукоять острой панги (2 Панга — длинный нож для резки травы и рубки веток.), мускулы напряглись, но Джесайа продолжал неподвижно лежать на земле. Пока главное было не обнаруживать себя. Как гиену, криком пятнистую кошку не испугаешь. Если же леопард учуял его и теперь подкрадывается к дереву в высокой траве, остается один выход: успеть увидеть, как метнется из зарослей гибкое тело, и, увернувшись, всадить в бок лезвие панги. Иначе железные когти в считанные секунды разорвут тело, и лениво парящие в вышине грифы, как по команде, круто спикируют к месту трапезы леопарда.

Медленно тянулись бесконечные минуты. Джесайа продолжал лежать в заметно вытянувшейся на восток тени мсасы, напряженно вглядываясь в подступавшую к дереву пожелтевшую траву. Наконец со стороны леса донесся злобный рык леопарда. Юноша облегченно вздохнул. Видимо, зверь охотился где-то в чаще, и разбудивший его рев был просто данью ярости из-за упущенной добычи. Обычно леопард нападает молча, и лишь в последнюю долю секунды перед прыжком яростно хлещет себя хвостом.

Поднявшись, Джесайа несколько минут стоял в раздумье, решая, как поступить дальше. Идти через лес, рискуя столкнуться с хищником, или взять подальше в сторону? Если бы не подгоняло время, он бы не колебался. Хотя каранги славятся своей смелостью, безумцев среди них не бывает. Жизнь быстро учит тому, что саванна не маисовое поле. Тот, кто слишком безрассуден или беззаботен, никогда не увидит своих внуков.

И все-таки Джесайа направился прямо через лес. В голове у него слишком отчетливо звучали слова Квачи: «Нужно предупредить их до полуночи, чтобы успели уйти подальше...» Юноша осторожно пробирался между стволами, изредка пуская в ход пангу, когда путь преграждала сплошная завеса из лиан. Вскоре он вышел на небольшую прогалину. На дальней стороне отчетливо угадывалась звериная тропа. Джесайа остановился и стал внимательно рассматривать свежие следы.

— Подними лапы, черномазый! — раздался сзади повелительный окрик.

Джесайа мгновенно обернулся, правая рука метнулась к рукояти панги, которую он только что так неосмотрительно засунул за пояс, но, увидев направленное на него дуло карабина, замер.

Рисунки Г. Комарова

Из кустов вышел широкоплечий, коренастый мужчина с высоким, пересеченным волевой складкой лбом и упрямым, жестким ртом. Одет он был в выгоревшую зеленую куртку, такие же шорты и длинные гольфы до колен. На голове — широкополая матерчатая шляпа. Внешне он ничем не отличался от других белых фермеров в их округе, но Джесайа сразу понял, что это нездешний.

И он не ошибся. Рой Уолш родился далеко отсюда, в Биттерфонтейне, немало поскитался по ЮАР от Кейптауна до Дурбана, но нашел себя только в Катанге, где служил под командованием Дугласа Лорда в отряде наемников у Моиза Чомбе. Последний год он помогал спроваживать на тот свет черномазых в Мозамбике. Теперь по контракту завербовался в Родезию инструктором по обучению «черных мамб» — специальных отрядов, которые, как он любил хвастаться, дадут сто очков вперед американским «зеленым беретам». Завтра его питомцы должны показать здешним рохлям полицейским и слюнтяям фермерам, как нужно расправляться с черномазыми террористами. Пока же Уолш решил скоротать время, поохотившись на объявившегося поблизости от фермы Флетчера, где он обосновался, леопарда. Со зверем ему не повезло. В последний момент тот ушел из-под выстрела, и сколько Уолш ни лазил по зарослям, его следов больше не нашел. Хорошо хоть попался этот двуногий зверь, можно будет немного позабавиться.

— Подними лапы, — еще раз с ленивой ухмылкой повторил Уолш.

Черномазый не двигался. Это было уже вызовом. Если не понимает человеческого языка, придется дать ему урок английского.

— Лапы! — проревел Уолш и нажал на спусковой крючок.

Пуля просвистела у самого плеча Джесайа, но он даже не вздрогнул. Он достаточно знал английский, чтобы понять, чего требует этот белый. Но с поднятыми руками он не успеет дотянуться до панги прежде, чем тот продырявит его пулями. До кустов на краю прогалины было не меньше двадцати футов. Слишком далеко, даже если он резко отпрыгнет в сторону, а потом бросится в чащу. Пуля наверняка догонит его. По нарочито небрежной позе белого Джесайа безошибочно догадался, что этот человек отлично знает, с какого конца заряжается винтовка, и первый выстрел был не промахом, а демонстрацией мастерства. Броситься на него? Но какая разница, получить ли пулю между лопаток или в грудь? Ведь тот предусмотрительно остался у кустов на другой стороне прогалины.

Джесайа медленно поднял руки.

— Значит, ты, образина, все-таки понимаешь по-английски, когда тебя начинает припекать, — захохотал незнакомец. — Может быть, ты объяснишь мне, почему шляешься по лесу?

Мысль Джесайа лихорадочно искала выход. Он понимал, что белый явно наслаждается ситуацией, ждет, что Джесайа бросится на колени, будет плакать и умолять пощадить его. Но нет, он, Джесайа из племени каранги, не доставит этому человеку такого удовольствия.

— Молчишь, образина? Тогда я расскажу, что тебя ожидает. Может быть, тогда ты будешь покладистее. Там, в Мозамбике, есть хорошее правило: «Негр в лесу встречен — негр мертв». Так вот, сначала я прострелю тебе правую руку, затем левую. Потом продырявлю твои поганые ноги. А если и это не поможет, то размозжу твою дурацкую башку прикладом. Ясно?

Джесайа не старался понять, что говорил белый. Он и так знал, что тот убьет его. Поэтому нужно попутаться перехитрить этого человека. Иначе кто же предупредит бойцов свободы об облаве? Пожалуй, есть единственный выход: следить за его пальцем на спусковом крючке и, как только он начнет давить им на крючок, отпрыгнуть в сторону и метнуть в него пангу.

— Даю тебе пять минут сроку, если ты знаешь, что такое минута, — продолжал издеваться Уолш.

Захваченный волнующей игрой, так напоминавшей веселые денечки в Катанге, он не услышал едва уловимого шелеста у себя за спиной. Зато Джесайа заметил, как чуть колыхнулась листва на толстой ветви дерева футах в шести позади белого, хотя воздух был неподвижен. Последовал тихий скребущийся звук острых когтей по коре. Джесайа облизал внезапно пересохшие губы. Сейчас белый обернется, на какое-то время выпустив его из поля зрения, и тогда нужно бросаться в кусты.

Но Рой Уолш не обернулся. Ведь он не рос в саванне и не привык обращать внимания на всякие там шелесты и шорохи. Мысленно он прикидывал, как подольше растянуть удовольствие, чтобы этот ублюдок-террорист — а в этом не могло быть сомнений — слишком быстро не отдал душу своему дурацкому черному богу. В конце концов Уолш решил постараться попасть сначала в кисть, а затем в предплечье правой руки. Он даже было хмыкнул, предвкушая, как завертится и завопит этот черномазый, но смех застрял в горле: что-то огромное и тяжелое обрушилось ему на спину. Он еще попытался закричать, чувствуя, как в плечи и бедра вонзаются острые гвозди, но колкие травинки и сухая земля почему-то забили ему рот. В следующее мгновение безжалостные клыки сомкнулись у него на шее.

Когда метнувшийся с ветки леопард обрушился на белого и его винтовка от удара полетела в сторону, Джесайа в нечеловеческом прыжке успел подхватить ее прежде чем она коснулась земли. В следующую секунду он прицелился в пятнистую кошку, злобно рычавшую на спине своей мертвой, поверженной жертвы. Он уже хотел спустить курок, но внезапный порыв удержал его: зверь был стар и, судя по худобе, чуть не умирал от голода. Теперь, заполучив добычу, леопард явно не собирался нападать на Джесайа.

— Что ж, пожалуй, ты прав, старик, — пробормотал юноша, опуская винтовку и пятясь к кустам. — Ведь он охотился на тебя, у вас был честный поединок, ты выиграл его.

Рой Уолш вырос не в саванне, охотился только на людей и не знал, что преследуемый леопард всегда старается оказаться позади охотника.

Мапиза умолк. Повернувшись к окну, он задумчиво смотрел на белевшую за деревьями чашу Лужников.

— Скажите, а что стало потом с Джесайа? — спросил я.

— Когда он вернулся в деревню, то, как и его родственник Квача, тоже взял себе второе имя. Для бойцов свободы. Мюкайи. На чишоня это значит «пробудись».

Д. Лихарев

Просмотров: 4045