Один на один с Мараньоном

01 июля 1974 года, 00:00

Один на один с Мараньоном

Говорят, что в наши дни путешествие в значительной степени утратило свою первозданную привлекательность и, уж во всяком случае, не связано с риском. Возможно, в этом и есть доля правды, но только в том случае, если путешествовать реактивными лайнерами или океанскими яхтами. Я же решил пройти верхнее течение самой полноводной реки в мире Амазонки, полагаясь лишь на собственные силы, ибо считаю, что только один на один с природой человек может проверить, чего же он стоит.

На протяжении столетий географы и исследователи спорили, откуда берет начало Амазонка: считать ли ее истоками Мараньон или Укаяли, после слияния которых она превращается в знаменитую реку. И лишь в прошлом веке итальянский ученый Антонио Раймонди, изучив сток обеих рек и химический состав их вод, пришел к выводу, что пальму первенства следует отдать менее длинному, но более полноводному Мараньону. С ним-то мне и предстояло помериться силами. Причем именно в его диких верховьях, где индейцы называют реку «Золотой змеей» за ее извилистость и коварство. Не зря о ней есть старая индейская песня с такими словами: «Река Мараньон, дай мне пройти! Ты упрямая и сильная, ты не щадишь никого. Река Мараньон, я должен пройти! У тебя есть твои воды, у меня — мое сердце».

На восточных склонах Перуанских Анд из крошечного ледникового озера вытекает узеньким ручейком Мараньон, который после слияния с Укаяли превращается в третью реку мира Амазонку.

Я вспоминаю эти слова, когда наша маленькая экспедиция — мой друг итальянец Марио Аллегри и проводник перуанец Артуро Сориано — пробирается к перевалу, по колено проваливаясь в снег и таща за собой в поводу лошадей. Позади остались серебряные рудники Раура. Одолев перевал, мы оказываемся на восточных склонах Перуанских Анд, где из крошечного ледникового озерка вытекает узенький ручеек, который через тысячи километров превратится в третью реку мира. Я не могу отказать себе в удовольствии попробовать перекрыть будущего гиганта с помощью собственной ступни. Впрочем, прохлаждаться некогда. Впереди еще двадцать километров пути по талому снегу и грязи. В маленькой индейской деревушке, умудрившейся остаться без названия, мы прощаемся с Сориано.

Настала очередь испытать нашу надувную лодку, на которую возлагаются большие надежды. На глазах изумленных индейцев мы надуваем ее и спускаем на воду. Мараньон воспринимает это вполне доброжелательно, видимо еще толком не разобравшись, что мы задумали. Быстро грузим наше нехитрое снаряжение и, помахав на прощание глазеющим на нас жителям деревни, отталкиваемся от берега. Нас подхватывает течение, проходит минута, другая, и на дне лодки уже плещется маленькое озерко. Река явно раздражена и то и дело обдает нас фонтанами брызг. Ощущение не из приятных, но ребятишкам, сопровождающим нас по берегу, это кажется забавным. Внезапно впереди над водой вырастают буруны: приходится смотреть в оба, чтобы не налететь на камни. Пройдя три опасные стремнины, мы все-таки вынуждены причалить к берегу, чтобы не перевернуться на порогах, которые в качестве следующего сюрприза приготовил Мараньон. Ликованию ребятни нет предела. «Впереди будет еще хуже!» — радостным хором кричат они.

Действительно, после порогов, которые мы обошли по берегу, река почти исчезает среди невообразимого нагромождения огромных валунов. Признаться, на минуту закрадывается сомнение: стоит ли упорствовать? А вдруг верхнее течение Мараньона вообще непроходимо даже для таких малюток, как наша надувная лодка? И все-таки трудно отказаться от заманчивой идеи пройти истоки реки именно по воде. Ведь кто-то должен же точно установить, возможно ли это. Два дня мы проводим в неравной борьбе с водоворотами, порогами, стремнинами, пробираемся по береговым скалам, таща груз на плечах терпим три кораблекрушения и, наконец, когда гибнет большая часть продуктов, отказываемся от своей затеи. Первый раунд остается за непокорным Мараньоном.

Впрочем, урок, который он преподал нам, не проходит даром. Ясно одно: покорить своенравную реку все же можно, но для этого нужно путешествовать по берегу. А пока мы с Марио Аллегри решаем вернуться в Лиму, чтобы тщательно продумать предстоящий поединок. К сожалению, мой друг не располагает временем, чтобы еще раз сопровождать меня хотя бы часть пути, как мы планировали раньше. Делать нечего, придется идти в одиночку...

И вот я опять в селении Кулквише, крайней точке, куда два месяца назад нам с Марио Аллегри удалось добраться. Вопреки предсказаниям синоптиков о том, что дожди ожидаются только через 20 дней, целую неделю льет как из ведра. Река вздулась и превратилась в бешеный поток. Придется идти пешком, взяв в проводники старого знакомого перуанца Артуро Сориано. Во-первых, он знает здешние места. А во-вторых, поможет подучить кечуа — единственный язык, на котором говорят в этих долинах, да и вообще без Артуро мне будет трудно объясняться с индейцами, необычайно замкнутыми и недоверчивыми.

Позади остались два дня карабканья по скользким, размытым тропинкам. Сориано возвращается обратно, а я стою под ледяным душем на крутом обрыве над рекой и не могу заставить себя тронуться с места. Подо мной в густом тумане шумит вода. На душе грустно и тревожно: что-то ждет впереди?

...На каменистом берегу Мараньона я соорудил себе плот из трех пустых бочек из-под бензина.

...Постепенно я начинаю привыкать к одиночеству, к тяжести рюкзака и даже к голоду, так как в бедных индейских селениях далеко не всегда удается купить что-нибудь съестное, а мой неприкосновенный запас я предпочитаю не трогать. Единственная надежда, что река наконец успокоится, пока, увы, не сбывается. Наоборот, Мараньон становится все более грозным. Иногда на протяжении десятков километров он ревет и беснуется между отвесными скалами высотой до 500 метров, словно дикий зверь в клетке. В таких случаях приходится лезть вверх и пробираться боком по краю обрывов, рискуя совершить головокружительный полет в стремительный поток. Теперь понятно, почему на сотни километров Мараньон до сих пор не исследован. Никто не смог бы проплыть при таком течении по воде, а карабкаться вдоль его отвесных берегов занятие не из легких. Тем более что тропинки здесь то и дело исчезают, редкие селения прячутся в стороне в горах, и путнику, отважившемуся пуститься по этому маршруту, остается полагаться лишь на собственную интуицию и везение. Чтобы лучше представить себе, что значит путешествовать по Экваториальным Андам, приведу отрывки из путевого дневника: «Когда я добрался до Иркана, кучки жалких хижин, подступал вечер. Пробую найти на ночь приют и что-нибудь поесть. За два соля индейцы продают мне несколько клубней сладкого картофеля, который здесь едят сырым. Я совсем было собрался устроиться на ночлег в одной из хижин, но тут узнаю, что сравнительно недалеко находится селение Ламеллин. Решаю попытаться добраться до него. Быстро темнеет, а через полчаса начинается дождь. Я убыстряю шаг, кутаясь в плащ-палатку. Дождь усиливается. Укрыться негде. Останавливаюсь под большим деревом и, хотя дрожу от холода, измотанный многочасовым переходом, незаметно засыпаю. Меня будит холодная струйка воды, которая течет по спине. Сначала я немного колеблюсь: уж очень неприятно опять шагать под дождем, но потом пересиливаю себя. Возможно, впереди я найду какую-нибудь хижину.

На сей раз мне повезло. Вскоре сбоку от тропинки вырисовывается темное пятно. Подхожу ближе и обнаруживаю крошечную хибарку. В ней явно никто не живет. Зато у входа я наталкиваюсь на пару свиней, которые протестующим визгом встречают мое появление. Итак, это свинарник, но тут, по крайней мере, можно укрыться от дождя. Насквозь промокший я вхожу внутрь, зажигаю свечу. Это будит спрятавшуюся, где-то неподалеку собаку. К хрюканью прибавляется заливистый лай. Стараюсь не обращать на него внимания, ложусь и заворачиваюсь в плащ-палатку. Я так замерз, что зуб на зуб не попадает. Непрерывный лай ближайшего сторожа будит других собак. Их хриплые от злости голоса окружают хибарку. Я стараюсь не шевелиться, но они чуют мое присутствие. Если они такие же злые, как и все пастушеские собаки, то, стоит мне высунуть нос наружу, они тут же набросятся на меня и разорвут на куски. Стараюсь не спать, но усталость берет свое. Рассветает, собак вроде не слышно, да и дождь немного утих. Пора. Я осторожно выскальзываю наружу и ступаю на петляющую между скал тропу.

...Когда река Мараньон выбросила нас с Аллегри на камни, вымокшие и усталые, мы карабкались по скалистому склону, пока не наткнулись на одинокий дом.

...Ближе к Ламеллину передо мной возникает глубокое ущелье. Придется идти через горный перевал на высоте 4500 метров, на который я взбираюсь лишь к заходу солнца. Там я нахожу нескольких пастухов. Еще издалека я радостно кричу и машу им. Наконец-то можно будет узнать дорогу! Увы, испугавшись, они исчезают в скалах. А ведь им было бы достаточно сделать знак рукой, чтобы указать, в каком направлении идти. Делать нечего, я прибавляю шаг. В сумерки поднимаюсь на очередной отрог. Справа вижу невысокую вершинку. Запыхавшись, забираюсь на нее и обнаруживаю на противоположном склоне две тропинки.

Выбираю тропу попроторенней, но через полчаса она исчезает. Моросит. На душе гнусно. Возвращаюсь назад и вдруг обнаруживаю, что в седловине мерцает свет. Я кричу несколько раз, но никто не отвечает. Яркое пятнышко словно поддразнивает. Может, это чье-нибудь жилье? Я осторожно спускаюсь в этом направлении и выхожу к маленькому озеру. На берегу горит костер, однако никаких признаков жизни нет. К счастью, нащупываю еще одну тропинку, которая, кажется, ведет вниз, в долину. Продолжаю спуск. Проходят роковые полчаса — пропадает и эта тропинка. Прямо какое-то наваждение! Откуда-то доносится лай собак. Скорее всего там пастухи. Кричу что есть мочи. Никакого ответа. Уже глубокая ночь, а я все еще так же далек от любого пристанища, как и перед выходом из Иркана. Единственное, что остается, — сделать привал и дождаться утра. Как назло, ни одного скалистого выступа, под которым можно было бы скоротать ночь. Наконец нахожу небольшую выемку под огромным валуном. Выбирать не приходится. Забираюсь внутрь, ложусь. Дождь усиливается. Впереди не особенно воодушевляющая перспектива до утра дрожать от холода в промокшей одежде.

Незадолго до рассвета я выползаю из своего убежища. Небо чуть посветлело, и можно хоть немного ориентироваться. Но едва я успел прикинуть направление, как все погрузилось в густой туман. Нудно забарабанил дождь. С огромным трудом я добираюсь до горного перевала. Здесь идет сильный снег. Спускаюсь в следующую долину. Главное — не покатиться кубарем и не переломать кости. Рюкзак норовит предательски столкнуть с кручи. Немного погодя вижу двух индейцев, которые поднимаются по тропинке, параллельной моей. Рискуя сорваться вниз, спешу к ним и спрашиваю, где Ламеллин. Индейцы с удивлением разглядывают меня, а потом молча машут вперед вдоль долины. Ура! Значит, я все-таки держался верного направления!»

...Через четыре дня на каменистом берегу Мараньона я соорудил себе плот из трех пустых бочек из-под бензина. На сей раз меня выручил миссионер: подарил «плавсредства» и дал лошадей для их перевозки. Столь необычный вариант дальнейшего путешествия был избран мною, так как, по слухам, в двух днях пути река становится судоходной, хотя здесь она шумно вырывалась из каньона бурыми валами с гривой пены землистого цвета. Правда, у меня копошились сомнения: как может быть судоходным подобное «чудовище»? Неужели сведения индейцев опять окажутся ошибочными? Волнуясь, я кончаю строить плот на глазах у изумленных индейцев, которые пригнали лошадей с бочками. Остается разрешить одну проблему: обеспечить мое будущее судно рулевым управлением. Выход напрашивается сам собой: я беру толстую ветвь и вытесываю из нее подобие весла. Теперь можно отправляться в путь, хотя бы с некоторой надеждой, что моя затея завершится благополучно...

К сожалению, своенравная природа далеко не всегда милостива к тем, кто осмеливается бросить ей вызов. Течение с силой подхватывает мой плот и начинает бросать его из стороны в сторону, словно на гигантских качелях. В последний раз бросаю взгляд на удаляющиеся фигуры индейцев, и вот я уже втянут в смертельно опасную игру. Меня подкидывают огромные волны, стараясь сбросить с ненадежной опоры. Я выпрямляюсь, но тут же в плот с яростью бьет следующая волна. Пока держусь. И все же благоразумие диктует пристать к берегу: мое судно слишком ненадежно. Задача, увы, невозможная, так как плот все время крутят водовороты. Я сижу, судорожно вцепившись в веревки, обдаваемый ледяными волнами. Нас двое: плот и я. Только бы не подвести друг друга. Мы несемся вниз по реке с головокружительной скоростью. Стремительное течение, мчащее нас, тащит за собой солидные валуны. Кажется, что воздух вокруг превратился в противную грязную пену. Смирившись, я жду неминуемого крушения. И все же оно происходит внезапно, как выстрел. Я опрокидываюсь на спину и падаю с плота головой вниз, успев подумать, как, наверно, нелепо выглядят мои взлетевшие вверх ноги. Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем я всплываю. Волны слепят меня, я захлебываюсь. Плот мчится в двух метрах от меня. Вдруг я с ужасом обнаруживаю, что не могу плыть: ноги запутались в одиннадцатиметровом страховочном шнуре, которым я привязался к плоту. Теперь не поддаваться панике. Пытаюсь выпутаться, глотая воду и пуская пузыри. Освобождаю левую ногу. Хоть как-то можно держаться на поверхности. Остается правая нога, все еще захлестнутая шнуром. Ножа под рукой нет, я беспомощен. Стоит шнуру зацепиться за скалу или за ветку, и для меня это будет конец.

Что ж, мне и раньше доводилось висеть на волоске от смерти. Правда, сейчас вместо него проклятый капроновый шнур. Острые камни больно рассекают кожу, избитое тело отказывается повиноваться.

«Нет, я не сдамся! Ни за что!» — мысленно повторяю я себе, продолжая отчаянный поединок...

...Хижина с соломенной крышей, в которой нас приютили, была типичной для этих мест и состояла из одной длинной комнаты без окон, с низким потолком.

Ура! Мне наконец-то удалось освободить ноги! Сделав отчаянный рывок, забираюсь на перевернутый плот. Проходит несколько секунд, и, словно издеваясь, поток вновь подбрасывает меня в воздух и швыряет в волны. Опять нужно догонять плот, который старается унести бешеное течение. Наконец мое упорство вознаграждено. Теснина остается позади, у берегов местами появляются каменистые отмели. «Золотая змея» извивается в глубокой долине: крутые повороты с такой быстротой следуют один за другим, что трудно уследить за несущимся мимо пейзажем. В конце концов я решаю отказаться от славы покорителя Мараньона: ногти на руках сорваны, правая лодыжка распухла. Бреду вдоль берега и тащу по воде перевернутый плот. Когда силы окончательно покидают меня, останавливаюсь на ночлег у небольшой заводи.

Рюкзак, привязанный к плоту, пробыл в воде целых два часа, и, несмотря на целлофановые мешки, все в нем промокло. Предвечернее солнце почти не грело, но я все .же разложил на камнях сушиться одежду, фотоаппараты, пленку, документы и деньги. Небольшой запас продуктов безнадежно испорчен. Не успел я разбить лагерь, как надвигается гроза. Спешно натягиваю навес из пленки, а потом гоняюсь за одеждой, которую пытается похитить у меня ветер. Всю ночь льет дождь. В небесной канцелярии явно задались целью превратить меня в земноводное. Однако я не сдаюсь. Бросив чуть не погубивший меня плот, на следующее утро отправляюсь дальше пешком.

...И все-таки самое страшное ждало меня впереди. Узкая береговая отмель, по которой я шел, уперлась в отвесные скалы. Нужно переправляться на другой берег, но для этого я должен переплыть реку. Я раздеваюсь и делю вещи на две части: сразу мне с ними не выплыть. Увы, я не учел силу течения. Оно подхватывает меня, как соломинку, и несет со скоростью курьерского поезда. С ужасом вижу, что неудержимо мчусь к водовороту, но дна под ногами все еще нет. Захлебываясь, из последних сил борюсь с течением. Кажется, что сердце вот-вот разорвется. Каменистая отмель на противоположном берегу уже на две трети позади, остается каких-нибудь двести метров, где еще можно выбраться из водяной ловушки. Наконец под ногами твердое дно. Обессиленный, дрожа от холода, я буквально рухнул на берег, даже не сняв рюкзак.

Скалы, где я входил в воду, кажутся невероятно далеко, и одна мысль, что предстоит вернуться туда, нагоняет уныние.

К счастью, второй заплыв без груза дался мне немного легче. Теперь нужно пересечь Мараньон в третий раз. Рюкзак кажется еще тяжелее, но сейчас главное — не думать об этом. Вхожу в воду, стараясь удержаться на ногах. Боль в одеревеневших мышцах почти парализует меня. Но я продолжаю плыть. Отмель постепенно приближается, а дна все еще нет. Собираю последние силы и делаю рывок вперед. Увы, проклятое течение никак не хочет выпустить меня из своих цепких объятий. Руки и ноги не слушаются, рюкзак тянет вниз. Чувствую, что тону. Лихорадочно пытаюсь освободиться от рюкзака. Пусть я потеряю все, но только не жизнь. И тут происходит чудо. Передо мной небольшое дерево, склонившееся над рекой. Отчаянно подпрыгиваю и хватаюсь за ствол. Ура, я спасен! Смеясь и плача, с рюкзаком за спиной, совершенно голый, я карабкаюсь по почти отвесной скалистой стене, высокой, как башня.

На следующий день я вышел к селению индейцев...

...Жизнь в индейских деревнях в Андах скучна и монотонна, но раз в году наступает праздник, длящийся целый день.

Позднее меня спрашивали: неужели желание помериться силами с природой оправдывает риск подобного путешествия? Может быть, у меня были какие-то дополнительные «меркантильные» соображения? Не буду кривить душой: были. Я хотел ближе познакомиться с теми, кто населяет затерянный мир.

Вся жизнь индейца в Кордильерах состоит из одной только работы, тяжелой, изнурительной работы. На крошечных полях, словно полки, приткнувшихся к склонам гор, он сеет пшеницу, лучше которой я никогда не видел, и маис, из которого, между прочим, варят чичу, по вкусу напоминающую пиво, выращивает сладкий картофель. Причем сельскохозяйственная техника, имеющаяся в его распоряжении, ограничивается примитивным плугом из двух заостренных деревянных палок. Еду обычно готовят в обожженных горшках, а тарелками служат выдолбленные тыквы. Магазинов в маленьких деревнях, как правило, нет, но разноцветные флажки на домах указывают, что вы можете там купить: красный означает чичу, зеленый — коку, белый — хлеб или поджаренный маис.

В первый раз, когда река Мараньон выбросила нас с Аллегри на камни, вымокшие и усталые, мы карабкались по скалистому склону, пока не наткнулись на одинокий дом. В нем оказались две женщины, две сестры с пятью детьми. Должно быть, у нас был такой несчастный вид, что они, ни о чем не спрашивая, сразу же разожгли очаг и стали варить нам горячую похлебку. При этом они горестно качали головами и восклицали: «Если бы вас видели ваши мамы, они бы заплакали!» Потом пришел муж одной из сестер, и вся семья оказалась в сборе. Хижина с соломенной крышей, в которой нас приютили, была типична для этих мест и состояла из одной длинной комнаты без окон, с низким потолком. В углу между двумя камнями тлели угли: этот очаг служил и для приготовления нехитрой еды, и для отопления. Камни побольше и пни заменяли стулья, стола не было, ели прямо на земле. Трапеза была скудной и невкусной, камни жесткими, но все это искупалось теплотой и сердечным гостеприимством хозяев. Глаза детей, которые неотрывно смотрели на нас, сияли счастьем. Нам предоставили лучшую кровать в доме: она была сделана из утрамбованной земли и напоминала катафалк, накрытый коровьей шкурой вместо матраса и одеялом из конского волоса. Всю свою одежду индейцы свернули в узел и положили нам под головы.

Жизнь в индейских деревнях в Андах скучна и монотонна, но раз в году наступает праздник, длящийся целый день. В нем удивительно сочетаются культ бога Солнца, унаследованный от инков, и христианство, принесенное испанскими завоевателями. В каждом селении есть собственный «храм» — обычная хижина с совершенно голыми стенами, без окон. Из земли сделан даже алтарь, над которым висит распятие. Священник живет далеко, а деревень, которые ему надо посетить, очень много, да и расположены они на большом расстоянии друг от друга. Поэтому пастырь приезжает на лошади в каждую из них лишь раз в год, и этот день становится праздником. Священник разом совершает все обряды, накопившиеся за двенадцать месяцев: крестит, причащает, сочетает браком и читает проповедь. За стенами церкви, олицетворяя праздничное веселье, гремит оркестр. Трубы и барабан исполняют одну и ту же нехитрую мелодию, состоящую всего из нескольких нот. Она одновременно и празднична и печальна, и кажется, что звуки рождает сама суровая природа.

Индейцы проводят этот день то в церкви, то дома, молятся, пьют чичу, танцуют. На всех праздничные одежды, мужчины щеголяют а котелках. Модницы надевают ожерелья из разноцветного стекла. После вечерни, на которую собирается вся деревня, песни и танцы продолжаются до утра. И только на рассвете, когда священник взгромоздится на лошадь, чтобы отправиться в следующую деревню, где его ждет очередной оркестр, праздник кончается. Его участники возвращаются к повседневной молчаливой и упорной борьбе за хлеб насущный.

Вальтер Бонатти, итальянский журналист

Сокращенный перевод С. Паверина

Просмотров: 5207