Дорожные встречи

01 июля 1974 года, 00:00

...оснащенные по последнему слову техники Гданьские верфи. Здесь со стапелей сходят морские гиганты.

Эту березу — влево! И дорога ее отбрасывает. А липу — вправо! И дорога вправо отбрасывает липу. А рощу — в сторону. И роща в сторону летит. Летит, пролетает и скрывается. И хутор назад. Пролетел, промелькнул и хутор с каменным домом, сараем и садом. Аллея же, высокая аллея из берез, пусть никуда от дороги не сворачивает, пусть она так и летит по обеим сторонам, исхлестывая длинными ветками и белой чащей стволов рябя. Вот какой хозяин всех здешних предметов тут появился! Куда хочу, туда все и расставляю. Так, наверное, думает про себя мой шофер. Это он все направо и налево раскидывает вдоль шоссе. Да так, что дух порой захватывает.

Польские дороги красочны и неповторимы. И в то же время в них много общего с дорогами Подмосковья и Смоленщины. Порой здесь что-то напоминает Прибалтику. Уютные и какие-то свойские шоссе журчат среди нарядных аллей. Листва, листва над ними рассыпает свой зеленый свет, осень уводит эти дороги в листопады, когда кажется, что самый будничный грузовик из Варшавы или Гданьска спешит не куда-нибудь в Лодзь или Белосток, а прямо в сказку или в песню. Зима развешивает над ними гарусное сияние инея, и у девушки, которая окажется в такой день рядом с водителем, глаза делаются перламутровыми и загадочными. Иная дорога тянется гладкой, совершенно однообразной равниной, как у нас где-нибудь в Барабинской степи. Такой дорогой вы проезжаете к священным холмам Желязовой Воли, и шутливая выдумка строителя поставила вам на пути ресторан «Кузница Наполеона». Здесь когда-то император замешкался в начале своего злополучного похода в Россию.

Ночные улицы старого Кракова похожи на длинные пролеты храмов. Чуток здесь каждый нечаянный звук. Здесь чье-то затаенное дыхание замерло за каждым углом, здесь высота стен затянута решетками, карнизами, каменной резьбой. Можно долго ходить переулками и постоянно выходить с разных сторон в одно и то же место, к старой площади — Главный рынок.

Башня Ратуши, Сукеннице, Мариацкий костел умело подсвечены с разных сторон электричеством, смотрятся чеканенными из старой меди. На площади пустынно, валяются рассыпанные после дневной торговли цветы да ходят в обнимку полуночные туристы. Все замерло. Только ночные такси, эти неутомимые букашки, снуют на площадь и в стороны — улицами, похожими на переулки, переулками, похожими на костелы или на часовни.

Войско Польское снова на родной земле (фото военных лет).

Дорога из Кракова в Освенцим живописна и солнечна. В воскресный день она залита праздничной, можно сказать, райской красотой, светом. Останется далеко позади замкнутой безлюдной крепостью монастырь норбертанок над Вислой. Перестраиваясь, прорастая башнями, надстройками, монастырь здесь живет с XII века. По правую руку начинаются горные хребты. Хребты лесисты, но одомашнены. В них мелькнет здесь башня, там купол или просто высокие крыши монастыря камедулов, где пребывают в назначенном им наказании провинившиеся ксендзы. Села бегут одно за одним, одно за одним. Сады и улицы чисты, опрятны. Дома деревянные, бревна покрыты красной охрой. Люди одеты со вкусом, с достатком. Прямо-таки процессиями гуляют из села в село. Детей множество. Их, может быть, больше, чем взрослых. И обязательно вам попадется молодая мать на велосипеде. К рулю пристроена изящно сплетенная корзина. В корзине сидит младенец. И мать, счастливая, веселая, не едет, а летит по воздуху.

По левой стороне, а позднее и по правой — холмы, холмы вздуваются, как пышки. На холмах снопы. Незаметно и все же внезапно дорога уходит в леса. Высокие, глухие. Леса просвечены солнцем, но тяжестью веет от них. Сердце начинает биться медленно. И в голове всплывает чудовищное слово: «Освенцим».

Какая странная судьба у некоторых, казалось бы, безобидных слов. До второй мировой войны кто когда-нибудь слышал это слово? Да и ничего в нем не было грозного, даже какая-то разбитная звучность раздается в нем. Ну стояли себе до 1939 года здесь унылые солдатские казармы, да и все. А сегодня?! Приснись оно среди ночи, жуткие видения поползут, на тебя одно за другим, и проснешься в холодном поту, в смертельном страхе.

Здесь, в Кракове, в этой близости, все время думаешь об Освенциме. Постоянно возвращаешься мыслью к нему, к этому колоссальному промышленному комбинату смерти. И все труднее и труднее укладывается он в голове. Освенцим!.. Это действительно просто фабрика, множество фабрик, которые ничего не вырабатывали. То есть работали наоборот. Уничтожали то, что создала природа. 14 июня 1940 года в шестидесяти километрах от Кракова в бывшем военном городке перед строем двухэтажных казарм начальник новоучрежденного лагеря обратился к первой группе заключенных. Начальник был откровенен. Он сообщил заключенным, что те «прибыли в концентрационный лагерь, из которого есть только один выход — труба крематория». Что чувствовали тогда эти несчастные? Как продолжал жить этот большой город? Как все-таки выжил он, пока в королевском замке на Вавеле сидел гитлеровский наместник Ганс Франк? Как дождался того наполненного радостной тревогой дня, о котором позднее маршал Конев мог сказать: «Говорят, будто солдатское сердце привыкает за долгую войну к виду разрушений. Но как бы оно ни привыкло, а смириться с руинами не может. И то, что такой город, как Краков, нам удалось освободить целехоньким, было для нас огромной радостью». Такие слова поистине достойны великого солдата и почетного гражданина этого города.

Иной раз летишь в машине и не догадываешься, что это не просто дорога, шоссе, а величественная и бесконечная улица. Так оно и есть на Побережье. Гданьск — от центра через Вжещ, Оливу, Сопот и дальше в сторону Гдыни — просвечен широкой, временами переходящей просто в парковую аллею улицей. Тянется она не один десяток километров, и такое ощущение, будто это не город, а целая страна, с лесными полянами, романтическими коттеджами, глухими казармами, стеклянными корпусами заводов, флагманскими районами новых застроек, тупичковыми старыми квартальчиками, застревающими в одомашненных садиках. Море то покажется, то мелькнет вдалеке, то совсем его нет. Здесь припоминаешь дорогу на Ораниенбаум, Юрмалу, Сочинское побережье. Но с налетом курортности тут чувствуется рабочая деловитость, трудовая будничность порта со всеми пристрастиями и заботами.

В Гдыню разворачивается высокий рыболовный траулер. Он откуда-то из Атлантики. На берегу ждут моряков родные и друзья. От судна пахнет рыбой, словно недоспелыми арбузами. А дальше в море — все суда и суда. Свои и чужие. Они подступают к городу, сами как большой город под множеством разных флагов, но город дружественный. Гудит и напрягается порт. И рядом забавная, но вполне серьезная опереточность.

В этом смысле замечателен в Гданьске Главный вокзал. Со стороны его принять можно за что угодно: за ратушу, за театр, за почтамт, за рынок. Длинное кирпичное здание с полубашенками по крыше, мощный кирпичный неф поперек, башня высокая, полуроманская, с часами, на ней прилеплены барочные купола — чистая колокольня. Видно обязательное желание жить по-своему, с прихотью.

На железной дороге это сразу дает себя знать. В иных вагонах стеклянные двери отделяют купе от коридора. В таких купе всегда светло и ощущение многолюдности, как на улице. На стенах немного старомодные фотографии различных городов и местечек. Тут пассажиров четверо. Но есть вагоны, в которые билеты продаются вне зависимости от количества мест, и в них вы можете чуть ли не через всю страну ехать как в трамвае.

Во всех польских вокзалах есть что-то тревожное, грустное и в то же время приподнятое. Тут всякому видно, как живет вся страна, торопливо, неудержимо, как она полна сил и надежд. И как живо в памяти людей, даже самых юных, все, чем обрушилась на страну последняя война. Словно еще не затихли прощальные солдатские марши с мягкими мелодиями славянских напевов, еще доносятся беспощадные и оглушительные ритмы нацистских гимнов, злые выкрики военных команд, лай овчарок, бушующий огонь Варшавы и «Танго смерти» Треблинки.

Героизм советских людей спас древний Краков от разрушения

Вообще на всех дорогах Польши осел и слышится горьковатый дымок прошлых бед и превратностей. И в самом деле, за последние полторы тысячи лет чему только не была свидетелем эта равнина. И бронзовая поступь последних римских легионов, и вой несметных гуннских стрел с костяными наконечниками, и гул татарской конницы, и ледяной звон тевтонских доспехов, и тупая мерность царских полков, и мальчишеская храбрость кавалерийских атак на танковые клинья, эшелоны Освенцима, безумие Варшавского восстания... Когда я видел на вечерних, на ночных вокзалах Кракова, Гданьска, Варшавы польских женщин, молодых и старых, я не мог уйти от ощущения, будто они кого-то тревожно провожают или встречают, в нетерпении ждут или смотрят вслед. Их лица в этот момент необыкновенно красивы и печальны. Кто-то дарит кому-то цветы, кто-то танцует в стороне на площади вальс, где-то слышатся марш, полонез... И одинокая женщина почему-то уходит с перрона, и долго слышны шаги ее высоких каблуков в старых каменных переулках.

Там за Познанью, среди равнины, лежит небольшой городок Шамотулы, до которого ехать пригородным поездом с вагонами времен первой мировой войны. В этом городе со старинной усадьбой и дворцом устроилось правление комбината, объединившего десять государственных хозяйств. Здесь производят мясо, молоко и яровую пшеницу. Пшеницу сеют семенами разных стран, и на польской земле соседствуют сорта советские и сорта из ГДР. Здесь работают машины, собранные в цехах ГДР, Болгарии, Венгрии и Советского Союза. Во дворце со старинной лепкой, с богатым паркетом поселились дирекция комбината, клуб, библиотека, кафе, бар. И вы можете вечером поболтать с рабочими, сидя за свежими газетами, которые продаются тут же, если приедете сюда из Познани в забавном пригородном поезде с необычной, во всю длину вагона, подножкой, в каждое купе которого ведет отдельная дверь.

Я видел, как горит над Новой Гутой молодое солнце новой Польши. Отсюда, с могильских полей, 19 января 1944 года наступали на Краков советские войска. Здесь гремело тогда поле сражения на старых кладбищах. Теперь Новая Гута на многие километры вытянула бесконечные корпуса цехов и колоннады труб. Кажется, невиданный корабль идет в далекое плаванье, клокоча неистовым нутром своим, нутром безостановочных машин. Гута похожа на дредноут, который уходит из-под низкой дымовой завесы. Оттуда пахнет окалиной, переваренным в чудовищных желудках антрацитом и всем, что сопутствует рождению металла.

А Вавель! Вавель тоже вздымается перед Гутой и тоже силится казаться кораблем. Над ним как будто бы сверкают паруса и горят вымпелы. И колокольный звон стелется над Вавелем. И в парусах звенят песни. А на носу этого замечательного судна, подобно ростре, поднимается конная статуя Тадеуша Костюшко. Костюшко, не упираясь в стремена, крепко сидя в седле, широким жестом сообщает городу величественную весть о том, что солнце не погасло, а светит.

В центре Варшавы есть перекресток улиц Новый Свят и Свентокшыска. Я видел здесь девушку. Стройная, длинноногая, на самом перекрестке она танцевала. Мы с переводчиком Эдмундом ехали в легковой машине, и шофер затормозил. Надо заметить, что затормозил не только наш таксист, замерли даже пешеходы на тротуарах. Они восторженно смотрели на девушку. А та уверенно и лихо танцевала. Девушка была в милицейской форме. В белом кителе, в белой фуражке, в белых перчатках и сама блондинка. Она поворачивалась на месте и отщелкивала каблуками, ни на кого не глядя. Это была артистка! Не знаю, какому замечательному фантазеру пришло в голову время от времени на улицах устраивать такое великолепное представление. Все замерли, и никому не хотелось уходить. А Эдмунд смотрел совершенно зачарованными глазами, хотя и без удивления. Потом он шепнул мне с некоторой гордостью:

— Не очень давно, я уж не помню когда, в Токио проводился международный конкурс регулировщиков. И что бы вы думали, в этом конкурсе участвовала одна полька. Всего одна женщина на весь конкурс. И она заняла второе место.

— Я думаю, проходи этот конкурс в Польше, ей дали бы первое место, — сказал я.

— Безусловно, — согласился Эдмунд, — у нас женщине обязательно бы отдали предпочтение.

И Эдмунд совершенно прав. Я сам видел, как на широкой Маршалковской улице ранним утром, когда еще пешеходов мало, не очень молодая женщина спешила через мостовую. На полной скорости летит низкая палевая машина. Женщина остановилась. По-утреннему веселый паренек за рулем лихо затормозил. Он улыбнулся женщине, кивнул ей и элегантным жестом руки пригласил продолжать переход. Женщина поклонилась и пошла.

Но сейчас на перекрестке Нового Свята и Свентокшыской нашей машине тоже дали дорогу. Шофер щелкнул языком, и мы двинулись дальше. До сих пор я помню эту сцену. Стоит на солнечном перекрестке девушка в коротком, кажется мне, сверкающем платье. Белые волосы развеваются, она громко поет и смеется во время пения, и танцует, и весело размахивает в воздухе сверкающим на солнце смычком.

Юрий Куранов

Просмотров: 3861