…Страна печальная, гористая, влажная

01 июня 1974 года, 00:00

…Страна печальная, гористая, влажная

В июне этого года исполняется 175 лет со дня рождения А. С. Пушкина, Мы предлагаем читателям статью о работе, на которой, по-видимому, прервалась литературная деятельность поэта.

В заглавии — фраза, которая помещается в Полном собрании сочинений Пушкина; кажется, никогда не считалась принадлежащей Пушкину; на самом деле принадлежит Александру Сергеевичу Пушкину.

Столь замысловатое дополнение, конечно, требует некоторых объяснений...

Через 13 лет после гибели поэта произошло очень важное событие в истории пушкинского наследия: в помещичий возок были погружены десятки громадных тетрадей и сотни листов, исписанных рукою Пушкина, и все это отвезено из Петербурга в глухую приволжскую деревню, где на три года укрылся от мира Павел Васильевич Анненков, блестящий литератор, публицист, мемуарист.

Анненков написал в ту пору, пожалуй, лучшую биографию великого поэта, а также издал семитомное собрание его сочинений, куда впервые вошли многие тексты в стихах и прозе. Среди них фрагмент «Камчатские дела».

Постепенно на свет выходили планы, наброски и конспекты, явно относящиеся к далекому полуострову, на котором поэт никогда не был.

Только в 1933 году известный пушкинист Сергей Михайлович Бонди опубликовал последний из камчатских отрывков. И на этом их исследование почти остановилось. При всем громадном интересе и уважении к Пушкину специалисты не видели особого резона углубляться в добытые тексты...

В самом деле, Пушкин, как казалось, лишь конспектирует, хотя и довольно подробно, труд академика Степана Петровича Крашенинникова «Описание земли Камчатки». Книга эта, впервые напечатанная в 1755 году, относится к географической классике. В предисловии к ее последнему полному изданию (1949 год) отмечается, что «виднейший после Ломоносова русский академик XVIII века С. П. Крашенинников был пионером научного исследования Камчатки. Его данные о природе, о быте и языках местного населения, об открытии и завоевании этого полуострова представляют бесценное достояние географической и исторической науки. Написанное прекрасным русским языком, произведение С. П. Крашенинникова читается с неослабевающим интересом. Недаром оно в свое время было переведено на иностранные языки».

Пушкин конспектирует замечательную книгу, но если уж нам понадобится текст Крашенинникова, мы, надо думать, не Пушкина возьмем, а само «Описание земли Камчатки». Если же пожелаем новой встречи с прозой Пушкина, вряд ли станем искать ее не в оригинальном труде, а в конспекте...

И все же не будем торопиться и зададимся вопросом...

Зачем Пушкин делает большие выписки? Для своего журнала «Современник»?.. Но неужели он не может попросить кого-нибудь из членов семьи или грамотного, начитанного журналиста просмотреть известную книгу, напомнить читателям некоторые ее фрагменты? Ведь у поэта так мало времени!

На обложке одной части конспекта рукою Пушкина выписана дата — 20 января 1837 года. Очевидно, в те же дни появились и все другие камчатские страницы.

...Семь дней до дуэли, 9 дней до смерти! 20 января 1837 года — разгар трудов над четвертым томом «Современника», твердое намерение писать новые главы для «Истории Пугачева», на столе груды материалов по истории Петра; денежный долг давно перевалил за сто тысяч, ненависть и презрение к Геккерну, Дантесу отравляют мысли и сердце. Некогда, совершенно нет времени...

Но Пушкин сидит и упорно делает выписки из толстого фолианта — два тома в одном старинном переплете: «Описание земли Камчатки, сочиненное Степаном Крашенинниковым, Академии наук профессором». Выписки занимают в академическом собрании Пушкина тридцать восемь с половиной печатных страниц. Большой конспект.

Но конспект ли?

I

Крашенинников: «Камчатский мыс по большой части горист. Горы от южного конца к северу непрерывным хребтом простираются и почти на две равные части разделяют землю; а от них другие горы к обоим морям лежат хребтами ж, между которыми реки имеют течение. Низменные места находятся токмо около моря, где горы от оного в отдалении, и по широким долинам, где между хребтами знатное расстояние.

Хребты, простирающиеся к востоку и западу, во многих местах выдались в море на немалое расстояние, чего ради и называются носами: но больше таких носов на восточном берегу, нежели на западном. Включенным между носами морским заливам, которые просто морями называются, всем имена особливые, как, например: Олюторское море, Камчатское, Бобровое и прочая...»

Пушкин: «Камчатка земля гористая. Она разделена на равно хребтом; берега ее низменны. Хребты, идущие по сторонам главного хребта, вдались в море и названы носами. Заливы, между ими включенные, называются морями (Олюторское, Бобровое etc.)».

Пока перед нами конспект, хотя всегда интересно смотреть, как обстоятельный, неторопливый, старинный рассказ Пушкин «переводит» на язык более современный, сжатый, быстрый, который нам так привычен по «Арапу Петра Великого», «Повестям Белкина».

Но вот другой отрывок.

Крашенинников: «Никул речка хотя с помянутыми знатными реками величиною и не может сравниться, однако не меньше их достойна примечания, потому что за несколько лет до покорения Камчатки зимовали там российские люди, по которых начальнику Федоту называется она Федотовщиною от тамошних жителей».

Пушкин: «Никуль-речка. Зимовье Федота I и зовется Федотовщиною».

Казалось бы, мелочь — замечательный мореплаватель Федот Алексеев Попов, под чьим водительством казаки впервые обогнули Азию и Беринговым проливом прошли к Камчатке, назван Федотом I. Пушкинская улыбка или быстрая оценка ситуации: здесь, в колоссальном удалении от центра, всякий предводитель, начальник почти независим; Федот I — это, кажется, знак особой дикой вольности, о которой еще речь пойдет...

Было бы глупо сравнивать достоинства стиля великого писателя и жившего за сто лет до него крупного ученого... Каждый хорош сам по себе, и не об этом сейчас речь идет. Но мы замечаем, что Пушкин не может холодно, «молча» конспектировать, он ищет высказаться, не может или не хочет сдержать восклицания, улыбки или иного отношения к тому, что читает, и эти чисто пушкинские строки вдруг вспыхивают там и сям; нам же радостно их заметить.

Вот Крашенинников размышляет о свойстве камчатской землицы, подробно описывая климат, природу. Несколько страниц его книги Пушкин «сжимает» в следующие строки:

«Камчатка — страна печальная, гористая, влажная. Ветры почти беспрестанные обвевают ее. Снега не тают на высоких горах. Снега выпадают на три сажени глубины и лежат на ней почти восемь месяцев. Ветры и морозы убивают снега; весеннее солнце отражается на их гладкой поверхности и причиняет несносную боль глазам. Настает лето. Камчатка, от наводнения освобожденная, являет скоро великую силу растительности; но в начале августа уже показывается иней и начинаются морозы».

Да ведь это наблюдение самого Пушкина! Это у него болят глаза от снега, это ему печально (у Крашенинникова нет и слова такого в приведенном отрывке), это он стоит, обвеваемый беспрестанными ветрами, приносящими и убивающими снега...

Разумеется, тут впечатления не 1837 года, а 1737-го (год прибытия Крашенинникова на Камчатку), и все же это уж совсем не конспект. Это пушкинский текст, вроде бы давно известный и в то же время неведомый: это Пушкин вернулся из страны печальной, гористой, влажной...

II

Зачем же Пушкин туда отправлялся?

Разумеется, Пушкин не мог не оценить особой поэзии той ученой книги, того дальнего края — пожалуй, более далекого, чем Лукоморье, остров Буян и славное Салтаново царство... Крашенинников же посетил Камчатку за сто лет до пушкинского времени, когда эта земля была еще более далекой, дикой, таинственной. На каждой странице «Описания» встречаются удивительные, неожиданные, колоритнейшие подробности, и многие отмечены высоким ценителем,

...«Во время же отлива ходит по морювал с белью и с засыпьювышиною до 30 сажен» (Пушкин подчеркнул образные наименования пенистой верхушки валов).

...Крутые горы, с которых спускаются на ремнях.

...Медведи, которые обдирают кожу и мягкие места, но никогда не умертвляют людей; ободранных же «называют камчадалыдранками».

«ГораАлаидна пустом Курильском острову, — записывает Пушкин и помечает: — смотри о ней сказку».

Вот она, сказка, приведенная Крашенинниковым:

«...Помянутая гора стояла прежде сего посреди объявленного озера; и понеже она вышиною своею у всех прочих гор свет отнимала, то оные непрестанно на Алаид негодовали и с ней ссорились, так что Алаид принуждена была от неспокойства удалиться и стать в уединении на море; однако в память своего на озере пребывания оставила она свое сердце, которое по-курильски Учичи, также и Нухгунк, то есть пупковой, а по-русски Сердце камень называется, которой стоит посреди Курильского озера и имеет коническую фигуру. Путь ее был тем местом, где течет река Озерная, которая учинилась при случае оного путешествия: ибо как гора поднялась с места, то вода из озера устремилась за нею и проложила себе к морю дорогу. И хотя... молодые люди тому смеются, однако старики и женщины почитают все вышеописанное за истину, почему о удивительных их воображениях рассуждать можно».

Еще из пушкинского «конспекта»: «Молния редко видима в Камчатке. Дикари полагают, что гамулы (духи) бросают из своих юрт горящие головешки.

Гром, по их мнению, происходит от того, что Кут (1 Кут — местное божество. (Прим. авт.)) лодки свои с реки на реку перетаскивает или что он в сердцах бросает оземь свой бубен.

Смотри грациозную их сказку о ветре и о зорях утренней и вечерней...»

Мелькнуло пушкинское слово — грациозная, — и мы, конечно, присмотримся к той камчадальской сказке, которая так понравилась поэту.

«Когда их спросишь, отчего ветер рождается? ответствуют за истину от Балакитга... Сей Балакитг, по их мнению, имеет кудрявые предолгие волосы, которыми он производит ветры по произволению. Когда он пожелает беспокоить ветром какое место, то качает над ним головою столь долго и столь сильно, сколь великой ветр ему понравится, а когда он устанет, то утихнет и ветер, и хорошая погода последует. Жена сего камчатского Еоля (1 Еоль — Эол, древнегреческий повелитель ветров.) в отсутствие мужа своего завсегда румянится, чтоб при возвращении показаться ему краснейшею. Когда муж ее домой приезжает, тогда она находится в радости; а когда ему заночевать случится, то она печалится и плачет о том, что напрасно румянилась: и оттого бывают пасмурные дни до самого Балакитгова возвращения. Сим образом изъясняют они утреннюю зорю и вечернюю и погоду, которая с тем соединяется, филозофствуя по смешному своему разуму и любопытству и ничего без изъяснения не оставляя».

Пушкина, уже много лет наслаждающегося народными сказками и преданиями, конечно же, не могло не заинтересовать тонкое замечание Крашенинникова о том, что первобытные народы ничего не оставляют без объяснения.

Первобытные племена, мышление так называемых «диких» народов весьма занимают Пушкина. Может быть, тут играла некоторую роль романтическая традиция, в моде были экзотические народы, дальние страны, куда в ту пору особенно часто залетало воображение поэтов, философов, утопических мечтателей.

Впрочем, романтическая эпоха проходит. Очень любопытно, что всего за несколько месяцев до «камчатских конспектов» Пушкин «вернулся» из еще более дальних «пустынь северной Америки» и в своем очерке «Джон Теннер» заметил: «Нравы североамериканских дикарей знакомы нам по описанию знаменитых романистов. Но Шатобриан и Купер оба представили нам индийцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения. «Дикари, выставленные в романах, — пишет Вашингтон Ирвинг, — так же похожи на настоящих дикарей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных». Это самое подозревали и читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их блестящими произведениями».

…Страна печальная, гористая, влажная

Да и дело не только в романтизме. Детское, непосредственное начало, всегда присутствующее в великом поэте, неожиданным образом открывает ему многое в других «детях» — первобытных племенах и вольных полуразбойных казачьих ватагах, уходящих к неведомым землям.

С такими людьми Пушкин легко находит общий язык — достаточно перечитать «Историю Пугачева», «Путешествие в Арзрум».

Однажды он запишет о своем путешествии в Болдино, куда наступала холера: «Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами».

«Равнодушие к жизни», — замечает Пушкин, читая Крашенинникова, и отсылает к заинтересовавшей странице:

«Главной у них грех скука и неспокойство, которого убегают всеми мерами, не щадя иногда и своей жизни. Ибо по их мнению лучше умереть, нежели не жить, как им угодно. Чего ради прежде сего самоубивство было у них последней способ удовольствия, которое до самого их покорения продолжалось...»

«Камчадалы плодились, — записывает Пушкин, — несмотря на то, что множество их погибало от снежных обвалов, от бурь, зверей, потопления, самоубийств etc., войны».

Вряд ли стоит судить о том, какие отрывки еще отметил бы Пушкин, если бы довел свои выписки до конца. Выписки, которые, как мы видим, трудно назвать только конспектом — так близки они душевному настрою самого поэта.

Но что же заставило поэта предпринять путешествие на край земли?

III

Без сомнения, личность Крашенинникова была в числе важных причин, побудивших Пушкина к этой работе: он очень любит, а с годами все больше ценит прежних российских академиков, историков, географов, астрономов. Известно, как он чтил память Ломоносова и многих его современников. В чем тут дело? Поэт просто гордится успехами отечественной науки? Конечно, но это ведь и часть его собственной веры... Что может переменить, осчастливить Россию? Поэт, внимательно и пристально изучающий научно и поэтически как свой, так и прошлый век, видит глубокие причины, ведущие к историческим взрывам — народным восстаниям, бунтам, мятежам, революциям. Видит, но мечтает в это время о путях «благого просвещения». Часто сам себе не верит, что так выйдет, — улыбается, но мечтает... «Правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать стократ хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания».

Это написано примерно в то же время, когда начинались «камчатские конспекты».

Просветители, он сам, его друзья, мыслители, естествоиспытатели, смелые путешественники: их мало, но на них, благих просветителей, надежда.

Крашенинников один из таких: две замечательные личности понимают друг друга, и как не напомнить о таком человеке и деятеле? Но если бы все исчерпывалось личностью Крашенинникова.

Сохранилось черновое начало, по которому можно догадываться о замысле поэта:

«Завоевание Сибири постепенно совершалось. Уже все от Лены до Анадыри реки, впадающие в Ледовитое море, были открыты казаками, и дикие племена, живущие на их берегах или кочующие по тундрам северным, были уже покорены смелыми сподвижниками Ермака. Вызвались смельчаки, сквозь неимоверные препятствия и опасности устремлявшиеся посреди враждебных диких племен, приводили их под высокую царскую руку, налагали на их ясак и бесстрашно селились между сими в своих жалких острожках».

Чисто пушкинское столкновение разных понятий. В одной фразе эпитеты — неимоверный, высокий, бесстрашный, жалкий, — относящиеся к одному и тому же: казакам, открывателям, землепроходцам. Вот о ком и о чем главным образом должен был идти рассказ.

Тремя месяцами раньше Пушкин сказал о разных бурных и смутных эпизодах российского прошлого: «Разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов?» Он сознает неимоверную историческую сложность всего этого, видит, сколь многое восхищает и ужасает одновременно.

Казаки на Камчатке — подвиг! И в то же время вот еще несколько строчек из пушкинских записей: две большие обстоятельные страницы у Крашенинникова Пушкин передает так, что мы снова должны его заметки перевести из скромного разряда «конспект» в высокое звание прозы:

«Казаки брали камчадальских жен и ребят в холопство и в наложницы, с иными и венчались. На всю Камчатку был один поп. Главные их забавы состояли в игре карточной и в зернь в ясачной избе на полатях. Проигрывали лисиц и соболей, наконец холопей. Вино гнали из окислых ягод и сладкой травы; богатели они отнаходовна камчадалов и от ясачного сбору...»

Мы часто находим наброски, отрывки или завершенные сочинения поэта о той части его народа, которая и в самые рабские времена была вольна, хотя вольность эта легко сопрягалась с жестокостью и кровью: работа о черноморских казаках, о существовании которой точно знаем, но которая к нам не дошла, стихи и рассуждения о Стеньке Разине — «самом поэтическом лице российской истории», Пугачев... Друзья знали о замыслах насчет Ермака. Е. А. Баратынский радовался: «Мне пишут, что ты затеваешь новую поэму Ермака. Предмет истинно поэтический, достойный тебя. Говорят, что, когда это известие дошло до Парнаса, и Камоэнс вытаращил глаза. Благослови тебя бог и укрепи мышцы твои на великий подвиг».

Великий поэт Камоэнс воспевал в XVI веке португальских путешественников. Фантастические странствия российских землепроходцев должны были зажечь российского Камоэнса.

Уже первый пушкинист Анненков догадывался, что Пушкин делал камчатские выписки «для будущего художнического воспроизведения казачьих подвигов и правительственных распоряжений в этой земле».

Российский человек в необыкновенных (а в сущности, может быть, и обыкновенных!) обстоятельствах — каков он? Без крепостного рабства, но и в особенной дали от просвещения; за тысячи верст от ближайших губернаторов, за десятки тысяч от царя, но посреди первобытной природы и уклада жизни давностью в тысячелетия...

Исследуя человека, людей, народ, Пушкин искал ответ на главные вопросы и старался заглянуть через свой и прошлый век в будущее.

(Пока что мы в основном говорим о первой половине пушкинских записей. Вторая же их часть объединена под названием «Камчатские дела». Это интереснейшие подробности камчатской истории конца XVII — начала XVIII века. Извлечения из книги Крашенинникова «сгущены», сконцентрированы, обработаны Пушкиным. Здесь особенно ясно видны главные герои будущего повествования. Мелькают названия гор, бухт, поселков, ручьев, указаны годы, люди, события, будто сам поэт только что проехал там, как по пугачевскому Уралу. И хочется идти за ним — со старинными книгами, древними картами.

Однако это сюжет настолько яркий, сложный, насыщенный, требующий столь подробного сопоставления с тем, что мы знаем об этих делах теперь, что к нему нужно обратиться особо...)

Статья, история вроде пугачевской, повесть вроде «Капитанской дочки» — мало ли что выросло бы из этих фрагментов.

Из любви к поэзии, из интереса к психологии «диких» народов, к лучшим ученым и просветителям, к вольным людям невольной страны — вот зачем Пушкин берется за «камчатские дела»...

IV

«Кырганик, — выписывает Пушкин название камчатской речки, — (близ онойЯр, где камчадалы гадают, стреляя из лука)».

Имеются в виду вот какие строки Крашенинникова:

«Кырганик река... и камчатский острожек одного имени с рекою... Не доежжая до него за 24 версты есть над Камчатскою рекою высокий яр, Лотынум называемой, на которой камчадалы стреляют из луков, угадывая время жизни своей таким образом, что тот по их мнению долго проживет, кто на яр встрелит, а чья стрела не долетит до верху, тому умереть скоро».

20 января 1837 года... Пушкину умереть через девять дней.

Стрела же его летит вечно.

Н. Эйдельман, кандидат исторических наук

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4802