Р. Штильмарк. Волжская метель

01 мая 1974 года, 00:00

Рисунки Г. Филипповского

Продолжение. Начало в № 2—4.

Глава четвертая. Летчик Шанин

1

На унженской пристани в Макарьеве ждал рейсового парохода летчик в кожаном реглане с вышитыми на рукаве крылышками и в суконном шлеме со звездой. Накануне он отметил у макарьевского военного коменданта свое отпускное свидетельство, удостоверявшее, что комиссару Военного учебно-опытного авиаотряда Сергею Капитоновичу Шанину разрешено увольнение от службы для розысков семьи. За четыре года войны и девять месяцев революции это был первый отпуск летчика Шанина.

Дальняя родственница, чье новое жилье в Макарьеве он отыскал с трудом, поведала ему, что летом 1912 года Мария Шанина с дочерью Антониной поехали в Ярославль, но по пути заболевшую Машу сняли с парохода. Где сняли, родственница не знала. Название же парохода запомнила — «Кологривец».

Оказалось, что пароход уцелел. Может, и часть команды осталась прежней? На счастье комиссара выяснилось, что пароход этот ожидается через сутки и следует до Юрьевца.

...Длинный одноэтажный «Кологривец» был весь заставлен мешками, бочонками, деревянными сундучками. На палубах, на крышах, в проходах и на трюмных люках ехал народ, в одиночку и Целыми семьями, кто в соседнее село, а кто на край света. Кого ждала лучшая доля, кого — мать сыра земля. Сергей Капитонович тоже вдавился в человеческое месиво, и через минуту, тоненько прогудев, пароходик заторопился на фарватер.

Шанин подождал, пока на борту все маленько утрясется и люди притерпятся друг к другу, обомнутся. Затем летчик поднялся в штурманскую рубку. Как всегда, здесь были лоцман и штурвальный матрос, вахтенный помощник и обычный гость — судовой ревизор. Он-то и дал новую нить для продолжения поисков.

— Гражданка с дочерью, говорите, товарищ красвоенлет? В августе 12-го? Давненько, но был я тогда на этом пароходе и припоминаю, что действительно врач снимал примерно в ту пору с нашего «Кологривца» двух молоденьких... Все думали — сестры, оказалось, мать и дочь. У матери тиф случился, на носилках выносили, вроде бы на пристани Яшма...

В яшемской земской больнице никаких следов Маши и Тони не оказалось.

Местный монастырь? Говорят, гам есть пункт фельдшерский или перевязочная. Оказывают помощь и пассажирам... Заглянуть разве?

Однако и здесь не удалось что-либо выяснить. Нет, мол, надобности хранить документы шестилетней давности.

— А вы бы, добрый человек, — сказала ему монахиня, — не пожалели труда на кладбище наше заглянуть. Там у нас бывший пономарь сторожем. Он, не в осуждение будь сказано, к винопитию привержен, но всех покойничков пишет в тетрадь да и так, по памяти, любую могилку, покажет. Ибо если супруга ваша в тифозной хворости сюда вошла, то выход ей был один: стопами вперед, вон в тую калиточку.

Комиссар последовал мрачному совету. Перед закрытием кладбищенских ворот на ночь шагал он в сопровождении сторожа по тенистой дорожке. Привела она комиссара к выступу кирпичной беленой стены, и тут, у поворота тропы влево, под молодой березкой, Сергей Капитонович медленно снял свой краснозвездный шлем. Потому что на сосновом кресте увидел он жестяную табличку с засохшим венком из лютиков. Комиссар прочитал: «Здесь упокоилась с миром раба божия Мария Алексеевна Шанина, усопшая 30 августа 1912 года. Жития ей было 29 лет».

...Часа через два незнакомец снова постучал в сторожку, извлек из глубин своего реглана банку мясных консервов и пачечку керенок, быстро терявших цену.

— Приведи, дед, в порядок ту могилку. Цветы посади. Сделаешь?

— Спаси, Христос, батюшка кормилец! Кем она вам приходилась, Мария-то Шанина?.. Ах ти господи! У нас в селе из сотни баб едва ли единая мужика с войны дождалась, а вот и наоборот, оказывается, бывает: мужик цел, молодуха преставилась! Тоже, чай, воевали?

— С самой японской. Я военный летчик.

— Летаете? Чудеса? Чай, от хорошей жизни не полетишь?

— От хорошей не полетишь, а к хорошему прилететь можно... Скажи, дед, кто все-таки ходил за могилкой? В запустении она недавно. Кто надпись заказывал? Кто веночек сплел и повесил? Девочка... сюда не ходит? Впрочем, теперь уже... девушка? Не помнишь? Не замечал?

— Надписи монахини малюют, как им отец Николай, протоиерей наш, указует. За могилкой послушница одна ходила. Может, отец Николай такой послух на нее наложил.

— Я разыскиваю дочку. Как мне ту послушницу найти и расспросить?

— Не помню, батюшка, которая ходила. Их у нас с полсотни. Теперь я сам тебе могилку поберегу, будь покоен!

— Постой! Ты на похоронах моей жены был?

— Не ее ли в тифу с парохода сняли? Ту при мне отпевали.

— Не помнишь у гроба девочку, двенадцати лет?

— Вроде бы не было такой. Панихиду отец Николай благолепно служил, кутью нищим раздавали... Не сумлевайтесь, все чин по чину шло. А ежели при больной девочка была — надобно у отца Николая справиться, он все помнит. Только в отъезде нынче, в Костроме. Скоро воротится, ярмарка началась, самые дела.

— Дед, пароход мой гудит! Но скоро вернусь, дочь Антонину искать. Если что услышишь о ней, вот мой адрес, напиши мне в авиаотряд, под Москву. До весны адрес, верно, не изменится.

...Русинский пароход «Князь Пожарский», наверстывая опоздание, сократил стоянку в Яшме. Грузов и пассажиров оказалось мало, время было позднее, темное, и капитан «Пожарского» велел отвалить побыстрее.

Подбегая к береговому обрыву, Шанин услышал третий гудок. Внизу слабо виднелись четыре освещенных дебаркадера, и нельзя было разобрать сразу, от которого отваливает пароход. Где же, черт побери, та высокая монастырская лестница? Или рискнуть — прямо с откоса? Там круча, камни...

И вдруг перед летчиком — фигурка босоногого парнишки.

— Товарищ военный, вы с парохода?

Шанин тяжело дышал от быстрого бега.

— Да, да, друг. Обязательно надо поспеть. И притом ног не поломать. Без них и ходить плоховато, а летать и подавно!

— Так вы летчик? Бегите за мной, покажу.

Внизу, у пристани общества «Русь», пароход просигналил тонким гудочком: «туу-ту-туу!» Пароход чуть сдал назад — нос отделялся от дебаркадера.

— Сюда! Быстрее вниз!

Под ногами Шанина — узкая лестница с перильцами. Стремительно работая ногами, мальчишка ссыпался вниз. Шанин еле догнал его — спуск был словно на парашюте, в секунды! Полоса гальки. Пристанские фонари... Поднятые сходни... И корма парохода, плывущая как раз под черным бортом дебаркадера.

Прыжок над вспененной водой — и «Князь Пожарский» принял на борт комиссара Шанина. Сквозь шум колес и шипение пара до комиссара донесло мальчишеский голосишко:

— Товарищ военный! А вы правда по воздуху летаете?

Парнишка бежал вдоль перил дебаркадера, догоняя уплывающую в ночь корму парохода.

— Так точно, друг! Как ангел божий летаю! Спасибо тебе. Скоро прилечу к вам на аэроплане, найду тебя, покатаю по воздуху! Звать как? Где живешь?

— Звать Макарий Владимирцев: На горке живу. Спросите дом протоиерея отца Николая Златогорского. Он мой дядя. Слышите?

Летчик показал, что слышал. А сам подумал:

«Опять этот отец Николай, протоиерей яшемский. Никак его тут, видно, не минуешь!»

2

А сам отец Николай, представительный муж зрелых лет, но еще без пролысин и седин в шелковистых, хорошо промытых и расчесанных волосах, спешно собирался покинуть Кострому.

Служебная его поездка прошла успешно, разрешение на устройство Яшемской трудовой сельскохозяйственной религиозной общины-коммуны получено, иначе говоря, новая ипостась для сохранения яшемского Назарьевского монастыря благополучно найдена.

Закончив дела в губернском городе, отец Николай сперва терпеливо ожидал выздоровления старца Савватия и послушницы Антонины. Их привезли в костромскую больницу вскоре после спасения с баржи.

Антонина причастилась и исповедалась у отца Николая. Выслушав исповедь, пастырь помолился за упокой души раба божия Александра, принявшего смерть мученическую за други своя. Священник послал соболезнование старшему брату погибшего Ивану Овчинникову. Затем он потолковал с Савватием, и оба иерея пришли к одному выводу: после гибели жениха Антонине самим божьим промыслом начертан иной путь — не простой семейный жребий, а высокий удел служения церкви.

Отец Николай гордился Антониной, самой заметной, самой любимой своей послушницей в монастыре. Недаром он первым приметил ее, разгадал подвижницу будущую в юной сиротке. Сиротке?..

Господи, жив ли, нет ли ее родитель, можно ли без содрогания сопоставить мысль о непорочной Антонине, юной христианке, с образом безбожника-революционера? Портрет этого человека умирающая Мария Шанина, Тонина мать, передала в руки исповедника. Он сохранен. На обороте адрес... Нередко отцу Николаю попадается на глаза этот портрет летчика с упрямым лицом и печатью антихристовой. Портрет хранится в заветной шкатулке, и, когда отцу Николаю случается перебирать бумаги и ценности, глаза летчика с фотографии встречаются с глазами священника. Именно такие, как летчик Шанин, отрекаются даже от предсмертной исповеди. Жив он или нет — не назовет его Антонина отцом! Об этом сумеет позаботиться ее духовный отец, соборный протоиерей Николай Златогорский!

Досадно было опаздывать к ярмарке — тут-то и пустить бы умелый слушок о чудесном спасении узников с баржи силой чистой молитвы Антонины яшемской... Ведь в монастыре Назарьевском есть уже немало притягательных вещей: чудотворная икона, литургии на пристанях, образцовое хозяйство, лучшее в губернии, архиерейские молебны с водосвятием, крестные ходы по всей округе... Не хватает собственной святой, о чьих подвигах, славе и пророчествах далеко разносилась бы молва по всему православному миру... Давно задумывался об этом отец Николай, и теперь замысел близок к осуществлению.

Но тут-то и произошло нечто столь неожиданное, что и заставило отца Николая заторопиться из Костромы, несмотря на недуги спутников!

Его позвали исповедовать умирающего в одну из костромских городских больниц. Исполнив эту обязанность, он неторопливо шел по коридору к выходу. Дверь одной палаты была открыта, и священник невольно обратил внимание на знакомое лицо с синими страдальческими глазами.

Рисунки Г. Филипповского

У больного была забинтована нога и рука.

Вот он повернул голову, увидел шедшего мимо палаты отца Николая и приветливо улыбнулся ему, как доброму знакомому. Отец протоиерей хмуро прошествовал мимо; не ответив на поклон, однако сомнений быть не могло: на койке лежал Александр Васильевич Овчинников, притом явно выздоравливающий!..

Нет, нет, никаких помех святому делу теперь уже быть не может! Невозможно отнять Антонину у бога! Значит, скорее в Яшму, где все должно совершиться быстро, чтобы пути назад уже не осталось! Обитель обретет свою святую!

Два знаменитых русских князя, самолетский «Князь Иоанн Калита», шедший вниз, и русинский «Князь Пожарский», торопившийся вверх, встретились ночью в Томне, у одной угольной баржи. Пароходы стали бок о бок и лишь перед рассветом закончили бункеровку.

Комиссар Шанин спал на кожаном диване в салоне «Князя Пожарского». Он с головой укрылся своим черным летным регланом с крылышками и не мог видеть, как вышла на пустую палубу «Иоанна Калиты» тоненькая большеглазая девушка в черной одежде. Человек, знакомый с живописью, мог бы принять ее за оживший образ с нестеровской картины.

Девушка придерживалась за перила, как выздоравливающая, и неуверенно шла кругом палубного настила. Так обошла она тихонечко всю палубу и стала на корме в тень, когда пароходы, включив прожекторы, начали работать колесами и медленно отдаляться друг от друга.

Луч прожектора соскользнул с черной женской фигурки на корме, сбежал вниз и расплылся слабым желтым пятном на воде: «Князь Иоанн Калита» разминулся с «Князем Пожарским».

И опять за бортом «Калиты» лишь темная река в просторных и пустынных берегах.

Как величаво ее медленное шествие к югу, под буйные ветры Каспия! Течет и течет изо дня в день спокойная вода, обходит перекат за перекатом бакен за бакеном. Течет и плещет в меловые скалы и глинистые обрывы, течет под солнцем и под снегом, под ливнями и градом, течет и под струями смертоносного свинца. Ведь еще так недавно и так близко отсюда вскипала эта волжская вода от пулеметной ярости и взяла навек в свои глубокие недра черную лодочку и отважного пловца..

Скорей бы к бревенчатому срубу в лесах, чтобы уж не видеть больше ни этой жестокой реки с пароходами, ни мятущихся в суете людей.

Вот он, уже различим с палубы, остров спасения от скорбей, остров забвения всех земных горестей и печалей — женский Назарьевский монастырь на взгорке.

Но даже здесь, в святом месте, где спит вечным сном родная мать, не чает сердце обрести успокоение. Здесь перед очами все та же река с пароходами и большое село с людской суетой на ярмарках и пристанях. Нет, прочь и отсюда, от места божьего, но многолюдного! Здесь лишь положено совершиться обряду, навеки отрешающему душу от земного. Сразу же по свершении обряда — в скит, за ту зубчатую, как пила, синюю стену на краю окоема, в глухой заречной заболотной стороне!

«Князь Иоанн Калита» сбавляет ход. Его долгий гудок будит звучной своей медью утреннее эхо в яшемских верховьях и низовьях. Монастырской лестницей-уже спускается отец Афанасий с хором знакомых послушниц и монахинь встречать пароход..

Сошла с «Калиты» на пристани Яшма и артель мужиков-торговцев. Артель привезла на ярмарку самый ходовой товар — десяток пудов русского масла. Еще на пароходе многие приценялись к их маслу, хорошую цену давали, но артельщики желали совершить сделку на самой ярмарке. Контроль придрался, почему тяжелые ящики идут не багажом, а как ручная кладь. Задобрил контролеров староста артели— дескать, груз принадлежит девятерым пассажирам, превышение веса невелико. Пошли себе с миром! Только насчет сделки, видимо, что-то передумали: купили лошадь и телегу, на пароме переправились со своими тяжелыми ящиками за Волгу.

Видели их будто проездом в деревне Козлихе, потом и слуху о них не стало...

...Холодными и ненастными сумерками, уже перед ледоставом 1918 года, в калитку яшемского монастыря постучался одинокий путник. Одет он был в латаную и потертую крестьянскую одежку с чужого плеча. Привратница с неудовольствием открыла бедному богомольцу. У таких и на гостиницу обычно не хватает, в часовне ночуют, где по ночам не заперто и читают акафисты.

— Ну входи, что ли, родимый. В гостиницу направишься или в часовню тебе стежку показать?

— Слушай, мать Гликерия, в монастырь покамест я не войду...

— Батюшки-светы! Никак... Ивана Овчинникова... младший брат?

— Он самый, Александром звать, коли забыла.

— Да ведь отпели тебя в соборе! И сейчас поминания поют. Брат заказывал отцу Николаю.

— Отцу Николаю? Вот как? Чудно мне это...

— Да все мы слыхали, дескать, потонул Алексашка в Волге, ближних выручая. Иные даже всплакнули по тебе, молодцу. А матушка ваша от горя во гроб легла. Скоро сорок дён справлять. На могилку сходил?

— Не успел еще. Нынче из Кинешмы пешой пришел. Ты мне скажи: Тоня воротилась в монастырь или нет?

Сашка мял в руках шапку. Холодный ветер из Заволжья шевелил его светлые кудри, отраставшие после больничных ножниц. Привратница глянула на Сашку, вздохнула и произнесла:

— Антонина-послушница для мира умерла. Уже три месяца, как в соборе сам владыка епископ ее в монахини постриг...

Сашку будто покачнуло ветром. Он ухватился за каменный выступ стены. Привратница было заговорила, но он перебил:

— Постой! Где сейчас Антонина?

— Да говорят же тебе, нет больше Антонины-сестрицы! Есть монахиня, инокиня скитская, святая целительница Анастасия. В лесах она спасается, и где — про то нам говорить не велено! А то уж тут летатель один про нее сторожа расспрашивал...

3

Первый сухой снежок присыпал бумажные цветы венков, ленты с черными надписями и хвойные лапы, успевшие пожелтеть. Теперь оба родителя Александра Овчинникова покоятся рядом, как жили. Шаги сзади. Сашка сидел на скамеечке внутри ограды. Думал, идет брат Иван. Ко встрече с ним Сашка себя еще не подготовил, не хотел слушать уговоры насчет старого конского ремесла... Нет, идет не брат, а подгулявший кладбищенский сторож.

— Александру Васильевичу почтение! Мамашу помянуть пришел? Постой, постой! Да ведь тебя же самого... того-с! Теперь, стало быть, за здравие бы надо, коли жив и здрав... Чего молчишь?.. А ты, я гляжу, гордец! Нехорошо! Знаешь, какие люди ко мне с полным доверием идут? На, читай письмо от воздушного летчика. Мой первый друг!

На свежем конверте — твердый почерк: от Сергея Капитоновича Шанина, Московская губерния, авиаотряд...

Сашка вынул сложенный листок и прочел письмо. Комиссар авиаотряда справлялся, в порядке ли могила Марии Шаниной, нет ли новых вестей о пропавшей дочери, Антонине Шаниной...

— Во! Видал! Только что получил, это уже второе с осени. Отец Николай про это письмо еще не знает, а то отберет, как и первое... Обижает он меня, зверь косматый! Трое суток надысь связанным держал, от владыки прятал, пока владыка тут послушницу в монахини постригал.

Владимир Данилович Дементьев, сын яшемского рыбака, был назначен капитаном на самолетский пароход уже при Советской власти. Освободил досрочно Дементьева от последних осенних рейсов 1918 года бандитский обстрел парохода из-за лесных левобережных зарослей невдалеке от Яшмы, против Жареного Бугра на Волге. За выздоравливающим ухаживала дома, в яшемской Рыбачьей слободке, жена, учительница Елена Кондратьевна. Сидя за письменным столом, Дементьев раздумывал, как наилучшим образом применять речные суда для боев гражданской войны.

Снаружи на крыльце что-то зашуршало. Прихрамывая, Дементьев подошел к дверям. Чья-то тень на окне в сенях. Затаился, что ли?

Револьвер остался в комнате, но в сенях прислонен к стене топор. Дементьев гуж потянулся за ним, но уловил из-за двери не то вздох, не то стон. Капитан отодвинул засов, но снаружи кто-то так привалился к ней, что хозяину пришлось поднажать — и к самым ногам его рухнул человек в латаной одежде.

Когда домой вернулась Елена Кондратьевна с прислугой, на кухне, к их удивлению, уже была истоплена печь, пахло жженым тряпьем и банным духом. А в столовой сидел бледный, исхудавший Сашка Овчинников, бывший ее ученик, облаченный в капитанский китель и форменные брюки. Владимир Данилович был очень взволнован и сказал, что Сашку надо поскорее поставить на ноги.

Главное же, чтобы Елена Кондратьевна потом, как Сашка окрепнет, не вздумала чему-либо удивляться в его дальнейшем поведении... Ей самой надлежало немедленно отправляться в Кинешму с письмом в Москву на имя комиссара Шанина... Никто в Яшме не должен увидеть даже адрес на конверте. Было там и про лесную банду, обстрелявшую пароход, и про скитскую монахиню Анастасию. Советовал капитан агитэскадрилью прислать, крестьянам помочь «красное рождество» в селе провести...

...Эх и довелось посудачить сельским яшемским сплетницам и монахиням над разнесчастными приключениями воскресшего Алексашки! Ни в какую ячейку партейную не пошел, как вначале грозился! Поокреп у капитана с приезда, да тут и понял, как горек-то чужой хлеб! Прямехонько к брату Ивану прилетел: мол, прости, хватил горя на чужой сторонке, принимай обратно под отчий кров! Дома и стены лечат!

Ну выпивка тут у них была большущая, Иван выговаривал Сашке за дела его неразумные. А вскорости взобрался Сашка на коня своего доброго и обычным манером, как Иван велел, подался вниз, за конями. Говорили, будто он их из области Войска Донского, что ли, пригонит для хозяйства монастырского.

Борис Сергеевич Коновальцев, бывший управляющий зуровским поместьем Солнцево, теперь окончательно перебрался в Кинешму.

В ожидании обеда Борис Сергеевич глядит на снежные заволжские дали. По случаю воскресного дня не нужно идти на службу. Супруги, карточек ради, устроились служить: он — преподавателем хорового пения в здешней «муздрамстудии» при клубе, она — секретарем совтрудшколы, шкрабом.

Коновальцев придвинул кресло ближе к окну и благодушно следил, как, минуя вешки и проруби, ползет по снежной целине крошечная человеческая фигурка. Вот ведь чернеет среди снегов козявочка, и тоже, поди, сердчишко у нее стучит, в голове какие-нибудь мысли роятся, в тепло ей охота, но гонит житейская надобность, и ползет она, болезная, в человеческий муравейник, городок Кинешму. Борис Сергеевич даже поднес к глазам бинокль — память о сыне-артиллеристе.

В бинокль видно: мужчина. Бородат. Папаха. Котомка за спиной. Неизвестно, что именно привлекло внимание Коновальцева к этой фигурке, но он следил за ней, пока человек с котомкой не исчез за кромкой берегового откоса...

...Встречу бывшего управляющего зуровским поместьем с бывшим зуровским адъютантом нельзя было назвать сердечной. Анна Григорьевна сидела за столом с поджатыми губами. Бедный Николенька наспех зарыт в Ярославле, а вовлекший сына в эту безумную авантюру Михаил Стельцов опять явился в дом, теперь к мужу. Уплетает за обе щеки и поглядывает, что налито в графине... Простая вода из Волги, да-с! Ведь опять, верно, заговорщицкие планы? Ну уж теперь не ждите!..

После обеда хозяин и гость проследовали в спальню, но Анне Григорьевне их беседа хорошо слышна.

— Ну рассказывайте... Откуда к нам?

— Это, знаете ли, длинная история. В общем-то, из лесов.

— Да ведь кое-что известно из газет. Вы что же, участвовали там, в солнцевском деле?

— Участвовал.

— Н-да, жаркую вы там баню учинили. Ни села, ни жителей, ни посевов. Даже рощи вокруг села выгорели... А обстрел парохода «Василий Шуйский» и ранение капитана Дементьева тоже ваш подвиг?

— Наш.

— Все это, знаете ли, жесты безнадежного отчаяния. По моему разумению, нехорошо-с! Сеете ненависть, пожнете беду сами.

— Это дела уже минувшие Сейчас надо смотреть вперед.

— А впереди, смею спросить, усматриваете маяк надежды?

— Помощь белому движению растет Формируются новые армии против большевиков. Тот запоздавший к июлю морской десант союзников все-таки высажен в Архангельске, хотя, увы, и поздно. 17 кораблей! Армада! Эх, не опоздай они тогда — мы бы сейчас с вами в московском ресторане сидели! Словом, Европа понимает, что Россию большевистскую надобно свалить любой ценой. Это цель!

— Желал бы, господин подпоручик, прежде всего осведомиться, какова цель... вашего визита ко мне? Верно, вы здесь не для обмена вчерашними новостями?

— У меня к вам поручение нашего командира, капитана Зурова.

— Вот оно что! Значит, Павел Георгиевич жив?

— Как и я, капитан случайно покинул здание за минуты перед взрывом. Отрядом, действия коего вам известны, командует он. Но мы прекращаем действия в тылу и выводим отряд на соединение с главными силами добровольческих армий, в направлении Перми.

— Прекрасно, но... я-то тут при чем?

— Капитан Зуров хотел бы иметь при себе юридические бумаги на свое имение Солнцево. За ними я и прибыл к вам.

Рисунки Г. Филипповского

— Хм. Отнюдь не простой вопрос. Вы сами, господин Стельцов, изволили деятельно участвовать прошлой осенью в переоформлении поместья Солнцево на другое, подставное лицо. Или забыли? Законным владельцем числится на бумаге мой подопечный, юноша Макарий Владимирцев.

— Он по-прежнему в Кинешме?

— Да, с матерью. В школе учится. Летом гостит в Яшме.

— Каков же ваш практический совет капитану Павлу Зурову?

— Таков же, каков был и Зурову-отцу. Пусть держит этого юношу Макария Владимирцева поближе к своей особе. Пусть припугнет его, будто красные рыщут по следу солнцевского помещика и бывшего кадета. Мать у него неумная и напуганная женщина. Только... стоит ли вся эта овчинка выделки? Вы рискуете быть узнанным.

— Это уж моя печаль. Дело все же о четверти миллиона.

— На мой взгляд, более чем сомнительных, пока красные в силе. Скажите-ка, где же сейчас дислоцируется зуровский отряд?

— О, вы хотите выведать военную тайну! Вам-то скажу. Понимаете, один из наших офицеров, некто Иван Губанов...

— Хромой пулеметчик-артист?

— Он самый... Подсказал нам укрытие, где сам черт нас не сыщет: заволжские скиты! За непроходимым болотом. Глушь, волков полно. Население реденькое, к богомольцам привычное. Нашли один скит заброшенный, на отшибе. Стены — дубовые, на века срублены, тын еще крепкий, по углам — наши пулеметы на турелях...

— Откуда же турели, подпоручик?

— Ну это я для красного словца. В пень вгоняем тележную ось, насаживаем колесо, а к нему пулемет привязываем за катки. Круговой обстрел...

— А в скитах этих одни мужчины спасаются?

— Сперва видели только мужчин, потом оказалось, что в восьми верстах, за лесом, есть и женский скит. Тут даже опасность некоторая для нас таилась.

— Опасность? Какая же?

— Да появилась там совсем недавно некая новоявленная святая. Только стали мы обживать нашу крепость, тут и привозят в женский скит эту чудотворицу.

Сразу по всей округе разнеслось. Переправа через болото тяжелейшая, опасная, тайная, а все равно потянулись богомольцы! Нашлась, мол, от всех напастей утешительница и святая целительница. Пришлось нам дополнительные меры маскировки принять. Видите, бородки отпустили, а как из крепости выходим, то подрясники надеваем и скуфейки. Зуров старцев сшить заставил. В таком виде двое побывали в женском скиту.

— Небось сразу себя и выдали?

— Нет, Зуров приказал соблюдать полнейшую осторожность. Он сам и ходил с ротмистром Сабуриным. Редкостный, знаете ли, циник, но даже он диву дался, как эту целительницу Анастасию увидел. Молода, красива, держится просто, но так строга — не пошутишь! Видимо, страстная фанатичка какая-то... Ей там все подчинились, даже, говорят, звери лесные.

— М-да, прямо лесная сказка о деве Февронии... Чего только у нас на матушке-Руси не водится! Что ж, Мишель, рад был вас видеть, прошу передать сердечный привет капитану. Готов посильно ему помогать в деле с поместьем, но... исход этой внутренней, или, как стали говорить, гражданской, войны в России мне далеко не ясен! «Народ отвык в нас видеть древню отрасль воинственных властителей своих», — как сказано у Пушкина... Охотно предложил бы вам гостеприимство, но сами изволите видеть, квартирка чужая.

Макарий Владимирцев, в черной шапке, сползавшей на лоб, и в непомерно больших валенках, шагал рядом с нагруженными санями. Яшемские мужики возвращались из Кинешмы с покупками к рождеству. Кто-то узнал «попова племянничка», одиноко шедшего в сторону Яшмы, и подозвал к обозу: мол, в компании дорога веселее!

Утром, на зорьке, увидел он кресты яшемских монастырских храмов и сельской церкви, впервые увидел все это зимой, в непривычном уборе из снега и морозного инея.

Мальчика не радовала эта рождественская праздничная краса. Он часто озирался назад — не скачут ли следом, чтобы поймать и засадить в тюрьму бывшего солнцевского помещика! Как страшно говорил вчера про злых чекистов дядя Миша Стельцов! Оказывается, они давно ищут Макара, как только разузнали, что в дни восстания он был в Ярославле, желая примкнуть к белым. Он-то, собственно, и не желал вовсе, но разве им докажешь! Спасение теперь в бегстве! Надо спрятаться у попадьи Серафимы. Туда на днях заедет с бумагами из Ярославля подпоручик Стельцов, дядя Миша. Вдвоем с Макаром они тронутся дальше, к белым партизанам Павла Зурова.

Обозники миновали монастырскую пасеку, кладбище, кирпичную стену со «святыми вратами». Дорога с разлета выбежала на простор торговой площади и потерялась, как речка, впадающая в озеро. Обоза вмиг не стало — все мужики пустились рысцой к своим дворам. Макарка поправил котомку за плечами и уныло побрел к волжскому откосу, продрогший, голодный и несчастный. Вот и берег. Макарка глянул вниз, ожидая увидеть на месте пристаней ту же белую пустыню, что и в Кинешме. Но увидел нечто совсем другое!

На реке, вдоль берега, тянулась расчищенная от снега ледяная дорожка, похожая на каток для коньков. Множество яшемских школьников работали там лопатами и метлами. Немало было и взрослых. Макар сразу узнал учительницу Елену Кондратьевну, ее мужа капитана Дементьева, милиционера Петра Ивановича. По концам ледовой дорожки воткнуты были шесты, на них натянуты кумачовые плакаты: «Даешь красное рождество» и «Привет агитэскадрилье».

Не успел Макар оправиться от изумления, как с реки раздались еще и звуки музыки. Ребятишки тесно обступили музыкантов. Пристанский матрос Клим растягивал мехи русской гармошки, яшемский партийный секретарь Михаил Жилин дул в трубу, и еще какой-то парень в шинели бил в барабан одной рукой, а в другой держал палочку и ею позванивал о медную тарелку, приделанную к барабану. Лучше, чем на ярмарке летом!

Тоскливые мысли как метлой вымело из Макаркиной головы. Он узнал товарищей летних игр, своих ребят! Вылетели из головы чекисты, дядя Стельцов, забылась усталость, холод... Он не своим голосом завопил: «Ребятки! И я с вами!» — и ринулся вниз по стремянке. Пролетел мимо попова дома, даже не глянув на него.

Этот бег-полет напомнил, как летом, в дни ярмарки, он помог незнакомцу-летчику так же вот спуститься и поспеть на пароход.

— К нам, Макарушка! — кричали ему девочки из группы Елены Кондратьевны. — У нас мальчиков маловато!

Им возражали другие школьники:

— Ишь хитрые! Сами-то какие здоровущие! Вам легко расчищать, а нам каково большие лопаты ворочать! К нам иди, Макар!

Внизу он сбросил котомку на снежный отвал, схватил огромную лопату, от которой вкусно пахло чуть прохваченной морозом осинкой, и взялся за расчистку так рьяно, что вскоре рядом с котомкой лежало и Макарове пальтишко. Никто и не поверил бы, что Макар прибыл продрогшим и иззябшим. От него шел пар. Наконец Жилин объявил:

— Хватит, ребята! Сколько летчики просили, мы расчистили. Даже с запасцем. Роздых всей команде!

Ребята угостили Макара пирожком с луком. Две молодки притащили из чайной большой самовар. От него шел дымный и парной дух, как от парохода. Прямо на льду молодицы стали поить желающих горячим медовым сбитнем, какой в старину разносили на ярмарках. Макар еще и в очередь за кружкой стать не успел, как из-за откоса будто налетела снежная буря и прямо над толпой простерли бело-голубые крылья две огромные искусственные птицы.

До этого дня Макар не видел самолетов — в Ярославле он их проспал, здесь их отроду не бывало. Аппараты сделали круг над излучиной Волги. Головной чуть-чуть набрал высоту и пошел на второй круг, а задний прямо устремился на расчищенную дорожку. Макар зажмурился от страха, выронил изо рта кусок пирога, страшась, не превратится ли самолет в груду обломков и не провалится ли под ним волжский лед...

Когда мальчик отважился приоткрыть глаза, аэроплан уже успел пробежать треть дорожки, а летчик в шлеме махал с борта рукой. Сквозь треск и хлопки мотора звучала гармоника, труба и медная тарелка. Вся толпа запела песню, которую Макар уже выучил в школе: «Вставай, проклятьем заклейменный». Макар тоже подхватил торжественный мотив, и как бы в такт песне самолет развернулся и отрулил на боковую площадку. Скоро оба самолета стояли на ней рядышком. Четверо летчиков в кожаных костюмах, меховых сапогах и огромных рукавицах спрыгнули на лед. Школьники и взрослые сгрудились около аппаратов.

Один из воздушных гостей поднялся на крыло, как на трибуну, поздравил крестьян села Яшма с добрым начинанием — красным рождеством и стал доставать из кабины связки книг для яшемских школьников.

Теперь Макар смог отчетливо разглядеть летчика-оратора. Да, это тот незнакомец, которому в дни ярмарки Макар показал дорогу на пристань, к пароходу «Князь Пожарский». Он же обещал прилететь... Летчик попросил минуту тишины и объявил, что сейчас оба аэроплана покатают лучших учеников яшемской школы. Их поднимут в воздух!

Макара сразу оттеснили. Он не пытался протискаться вперед, не смея и мечтать о таком счастье. Он, верно, согласился бы пожертвовать за это полжизни, но сам понимал, что двум аппаратам не успеть прокатить даже первых учеников.

И вдруг случилось чудо. Человек на крыле громко спросил:

— Ребятки! Кто из вас знает Макария Владимирцева?

Мальчик остолбенел. Но его тотчас подхватили под руки и потащили к самолету. Он близко увидел и натянутые струны расчалок, и красный пропеллер, и дутые шины колес. И лицо своего старого знакомого, обрамленное вырезом кожаного шлема.

— Здорово, друг! — услышал он будто сквозь сон. — Что же ты, брат, даже без пальтишка? Так простудиться можно и на реке, не только наверху, в полете! Вот, ребята, я первым подниму в воздух Макара, потому что не забыл услуги, которую он оказал мне осенью. Помогите ему потеплее одеться. Ты не боишься, а?

Нет, Макар, робкий тихоня в обстановке обычной, сейчас ничуть не боялся. Он только сильно волновался, но не от страха, от радости. Вмиг оказалась на нем шубенка. Учительница укутывала его теплым шарфом, а милиционер держал наготове меховой тулупчик, чтобы завернуть в него первого воздушного пассажира-яшемца. Кругом галдели ребячьи голоса.

И вдруг что-то тревожное уловил Макар в этом щебетании. Всем существом он почувствовал, что над его безмерным счастьем нависает угроза. Она исходит от привычного, но такого ненужного сейчас слова: «Попадья! Попадья!»

И беда грянула!

Резкий голос Серафимы Петровны прозвучал рядом, покрывая галдеж. Из расступившейся толпы шла к нему тетка. Она раскинула руки будто для материнского объятия, но глаза метали молнии гнева.

— Сейчас же отпустите ребенка, гражданин летатель! Что за моду взяли, детей увозить! Макарушка, домой сейчас же!

Кругом сделалось тихо. Тетка уже вцепилась в Макаркино плечо, рванула с него чужой шарф и прихватила при этом шапку.

— Вы простудите мальчика, гражданка, — спокойно сказал летчик. — Что же вы его на морозе раздели?

— Молчал бы лучше, разбойник! — потеряла спокойствие матушка Серафима. — Ступай домой, Макарушка, вон и батюшка наш, отец Николай, сюда поспешает на выручку тебе. Иди, миленький, отсюдова, не позволим летателям увезти тебя, сердечного!..

— Граждане, — обернулся летчик к толпе, — кто она ему?

Но сам отец Николай уже подошел к аппаратам.

— Кто она ему, — сказал он мягко, — не столь важно, ибо на ней лежит ответственность за сего отрока в отсутствии матери. Против желания родственников никому не дозволено...

— Макар! — крикнул летчик. — Да сам-то ты чего же молчишь? Если тебе хочется полететь — скажи это гражданину служителю культа!

Но мальчик уже понял, что все погибло. С опущенной головой он неподвижно стоял без шапки у крыла аэроплана.

— Уведи отрока, Серафима! — строго приказал отец Николай, покидая поле боя как победитель. — Ступай, Макарушка!

— Шапку хоть наденьте ему, заботливые пастыри! — вслед сказал летчик. Мимо милиционера, еще державшего тулупчик, мимо расступившихся школьников повели супруги Златогорские убитого горем Макара. Кто-то протянул ему котомку, но Серафима Петровна перехватила ее и понесла сама. На Макара напялили шапку. Еще на лестнице-стремянке отец Николай стал пояснять, что нынешний смиренный отказ Макара от греховного удовольствия зачтется ему в будущем как проявление главной христианской добродетели — смирения.

...Дома, когда Макар уснул в слезах, попадья извлекла из котомки письмо и прочла мужу.

— Ну подумай, отче, — возмущалась она вслух, — до чего ребячлив этот малец!. Кинуть на снегу котомку с таким письмом!

Рисунки Г. Филипповского

Рукою Макаркиной матери, но явно под диктовку подпоручика Стельцова было в конце приписано: «Сима! Пошли весточку новым богомольцам, что брата Михаила старец Борис благословил податься, ко святыням ярославским. Назад будет через недельку. Отрок должен дождаться его у тебя Потом вкупе с отроком брат Михаил пристанет к остальной братии. Если потребуется, пусть богомольцы справляются у Марфы».

Про «новых богомольцев» на заволжской стороне отец Николай знал давно. Монастырские и скитские решили помочь опасным гостям пройти лесным путем на Керженец и Ветлугу к скитам староверов. С теми у заволжских скитников есть постоянные сношения. Вот-вот собирались уйти из-под Яшмы опасные постояльцы, отлегла было забота, и вдруг новая напасть — прилетели эти бесовские самолеты. В предчувствии опасности отец Николай потек следом за матушкой на реку, чтобы поближе взглянуть: нет ли среди них того...

Худшие опасения подтвердились. Прилетел именно тот. Летчик с фотографии, что хранится шесть лет в железном ларчике. Какие у него могли быть прежде встречи с наивным Макаркой? Что за услугу успел оказать ему Макар? Как примет инокиня Анастасия весть о том, что родитель ее жив и давно разыскивает дочь? О нет, нет! Этой встрече необходимо помешать! Иначе беда. Ведь через любимую духовную дочь отец Николай надеялся обрести незримую власть над монастырем, чтобы превратить его в духовную твердыню с прославленной святой. И вдруг угроза! Дочь может узнать, как пастырь «разыскивал» отца. Дальше комиссар неминуемо установит и еще кое-что... Ни патриарх, ни епархия не снимут тогда с пастыря позорного пятна... Как же быть дальше?

Макарку удалить из Яшмы! Исключить его повторную встречу с авиаторами. Но... сама инокиня? Тридцать верст за рекой — слишком ничтожное расстояние для энергичных авиаторов. Значит, отослать и Анастасию-монахиню подальше в леса?

С кем отослать? Куда? Пожалуй, вернее всего в те же глухие керженские скиты старообрядцев, куда уходят гости-офицеры. Не агнцы они, не столпы добродетели, но выбора нет, да и сила духа ее велика, сумеет внушить к себе уважение. Значит, спешно послать гонца в скит с приказанием инокине и письмом начальнику отряда...

Ох уж эти проклятые моторы на реке! Дрожит весь домик на откосе. Пришли две подводы с бензином из Кинешмы. Вот как анафемская власть веселит сельских ребятишек! Чтобы на празднике рождества Христова они стояли не в соборе, внимая песнопениям, а на реке торчали, около самолетов Впрочем, это мысли попутные...

— Серафима! — кричит он супруге. — Сбегай к Андрейке-мужику, собери Макарушку в дорогу, к Марфе. Стельцова он дождется там, в трактире... А потом отца Афанасия ко мне!

...От Яшмы до придорожного Михайловского трактира, известного прежде под названием «Лихой привет», — верст двадцать. Через час после того, как отец Николай начал распоряжаться, Макарка уже лежал в крестьянских розвальнях, укутанный в овчинный тулуп.

Макарка дремал, смутно ощущая, что скрипят сани все заунывнее и тише. Наконец скрип и вовсе прекратился. Мальчик почувствовал, что его трясут. Он ощутил на лице морозный воздух.

Кругом стлалось снежное поле, а прямо по дороге чернела зубчатая стена леса. Было темно.

— Ты слышь, паренек! — тормошил его возница. — Не поеду я дале. Потому как мужики в одиночку мимо этого «привета» не того... Пешком дошагаешь. Верст пять лесом. Либо семь. Тулуп, вестимо, назад свезу, в нем не дойдешь. Прощевай, парень, будь здрав!

Лошадь, нелепо разбрасывая ноги в стороны, полезла в сугроб, поворачивая вспять. Макар же двинулся к лесу. Малоезженую дорогу занесло поземкой, ветер мешал глядеть вперед, шапка наползала на глаза. Слева, из-за деревьев, приоткрылся белый простор Волги. Сзади поднимался месяц, и на лесной дороге мальчик видел теперь собственную тень.

Между дорогой и откосом долго тянулась поросль голых кустов и молодых сосенок-елочек. Всматриваясь сквозь эту поросль в заволжскую даль, Макар заметил на том берегу зеленовато-желтые огоньки, недалеко от противоположного берега. Подумал, деревушка. И лишь пятью минутами спустя, когда огоньки мелькнули уже на снежной целине реки, мальчик сообразил, что они движутся. Еще через не сколько минут до него долетел протяжный вой.

Путь лежал навстречу огонькам и звукам! И хотя прошел Макар уже не меньше пяти-шести верст и трактир не мог быть очень далек, но каждый следующий шаг доставался с трудом. Мальчик вздрагивал, когда с дерева падал снежный ком или скрипел ствол сосны. По-зимнему темное небо вызвездилось, и первый месяц девятнадцатого года высоко встал над лесным краем.

И вдруг слева от дороги в белом сиянии месяца Макар увидел плетень. Он протянулся вдоль дороги, а затем перешел в подобие тына или частокола. Макарка вспомнил школьные картинки о городьбе древних славян... Вот и ворота старинного покроя с навесом и толстой доской-подворотней. Сбоку от ворот — калитка, крепко запертая изнутри.

Рисунки Г. Филипповского

Сквозь щелочку в воротах Макар увидел во дворе строение — жилой дом. судя по проблеску света между створками закрытых ставней. Во дворе проснулась собака, не спущенная на ночь с привязи. Кто-то вышел в сени унимать расходившегося пса. Валенки скрипнули по снегу — лесной житель подошел к калитке и окликнул путника:

— Кого бог принес?

А Макар вдруг испугался, что его могут не впустить и что опять придется брести одному по темному лесу и ждать поминутно встречи с волками на дороге. Он только кашлянул слабо, поперхнулся и... умолк!

Человек во дворе спросил:

— Сколько вас там?

В ответ послышался чуть не плач:

— Один.

— Откуда ты взялся?

— Из Кинешмы. А сейчас из Яшмы.

— Кого здесь ищешь?

— Ма-ма-р-фу Овчинникову!

Засовы громыхнули, калитка отворилась.

— Проходи в избу.

Крыльцо у дома было широкое, ступени вымыты, и снег под крыльцом разметен старательно На ступенях лежал домотканый половик. Просторны были и сени, озаренные лампадой перед суровым ликом Николы-угодника, заступника странников и путников

Из горницы пахнуло духом зажиточного крестьянского жилья: тут и запах кожаной обуви, и мясных щей, и дегтя, и кислого молока, и гарного масла для лампад, и смолистый аромат сосны от стен, от дров, от кучки стружек, брошенных у печи для растопки.

Перешагнув порог, Макар всем существом своим окунулся в теплую волну этого запаха довольства и покоя. Сутуловатый мужчина в полушубке, накинутом на плечи, — это он открывал Макару калитку — показал вошедшему на хозяйку дома и сказал:

— Ну вот она, Марфа Никитична Овчинникова, самолично!

Гость вытащил из кармана шубейки глубоко запрятанный пакет — от попадьи Пока Марфа читала письмо, Макар украдкой разглядывал обитателей придорожного трактира, о котором ходила в Яшме столь недобрая молва. Марфа Овчинникова была на первый взгляд как-то безлика, не худа и не дородна, не молода и не стара Двигалась незаметно и неслышно, но движения были точны и быстры, как у хищника. Хозяин подворья, Марфин муж Степан, оказался угрюмым мужиком с седеющей бородой и глубокими складками на лбу...

— А иконам поклониться — голова отвалится, что ли? — этот сердитый старческий окрик исходил откуда-то сверху. Макар и вовсе растерялся: в школе он действительно отвык класть по клоны, и дома мать не принуждала... Он глянул вверх

Окончание следует

Рубрика: Повесть
Просмотров: 4873