По Амазонке вверх

По Амазонке вверх

По Амазонке вверх

Окончание. Начало в № 4.

Дело в том, что к старости Алмейду охватили честолюбивые мечты о «политической карьере». Впрочем, с его состоянием это было совсем не трудно. Для начала Алмейда назначил себя префектом одного из своих собственных поселков, затем — неделю назад — избрался в законодательную ассамблею штата, а теперь его манила прохлада салонов Национального конгресса в столице. Этот орешек был покрепче, и поэтому будущий депутат решил осуществить несколько поездок по своим угодьям с целью подготовить общественное мнение к выдвижению своей кандидатуры в палату представителей на следующих парламентских выборах. В одной из таких поездок мы и удостоились чести быть его попутчиками.

Облокотившись на перила, мы продолжаем наслаждаться озоном ночного воздуха. Внизу стучит машина. В рубке стоит, держась за штурвал, рулевой. Соня тихо выпорхнула из капитанской каюты и, оглянувшись, побежала к себе. Где-то совсем близко плывут назад невидимые во мраке, вцепившиеся в мокрую глинистую почву, опутанные лианами, благоухающие, отдыхающие от дневного зноя диковинные деревья, которые не увидишь нигде больше на Земле. Изредка из тьмы доносятся беспокойные крики еще не уснувших обезьян.

Эти обезьяны тоже принадлежат сеньору Алмейде.

Рыба, красное дерево да сырой каучук — вот и все, что пока дает Амазония бразильцам.

Форд денег на ветер не бросает

До своей высадки в Алмейриме Жоао оставался оставался в центре внимания курительного салона «Лауро Содре». Однажды, когда кто-то из собеседников в очередной раз изумился, услышав, что мы вот уже целый день плывем мимо владений Алмейды, он вдруг неожиданно нахмурился:

— А что тут особенного? Я вовсе не самый богатый землевладелец штата. Тут у нас есть такие, владения которых нужно не на судне объезжать, а облетать на самолетах. Вон в Бревесе американец Мак-Клоун имеет четыреста тысяч гектаров.

Замечание Алмейды подогрело страсти, и пассажиры «Лауро Содре» наперебой бросились изливать накопившееся в душе каждого бразильца раздражение бесцеремонными «гринго». И курительный салон «Лауро Содре» закипел рассказами об американских геологах, беззастенчиво обшаривающих глухую амазонскую сельву. О контрабанде радиоактивных минералов и сети подпольных аэродромов, прячущихся в дебрях «зеленого ада» и снабженных новейшими средствами сигнализации и радиосвязи для приема самолетов, прилетающих сюда из США. О гигантских латифундиях янки, рядом с которыми «моя земля» Алмейды выглядит столь же убого, как обшарпанный причал Кокала по сравнению с многокилометровыми пирсами Нью-йоркского порта.

Изредка на границе сельвы и реки можно увидеть серые хижины из пальмовой соломы, стоящие на длинных сваях. На шум машин «Лауро Содре» из них высовываются любопытствующие лица, а иногда к борту судна спешит утлая лодчонка, выдолбленная по индейским рецептам из цельного древесного ствола.

— Хлеба, киньте хлеба!—кричат из лодки полуголые детишки.

Матери молча протягивают руки.

Уже на второй день рейса я обратил внимание на то, что в этих лодках всегда находились только женщины и дети.

— Мужчин днем не бывает дома, — пояснил Алмейда. — Мужчины добывают пищу в сельве или собирают серингу.

Эти люди живут здесь, как двести или две тысячи лет назад. Река для них не просто дешевое транспортное средство, а единственная нить, связывающая их друг с другом и напоминающая о существовании какого-то большого далекого мира, из которого изредка появляются белые пароходы и серые моторные лодки хозяина, приходящие за собранной ими серингой — диким каучуком, шкурками лесного зверя или орехами.

Впервые Амазония проснулась от спячки в конце XIX века, когда зарождавшаяся автомобильная промышленность Европы и Северной Америки ощутила острую потребность в резине и белесый сок скромной «гевеи бразилиенсе» неожиданно оказался на вес золота. Было безумие, о котором Жоао Алмейда рассказывал со вздохом сожаления: именно тогда он, как и несколько десятков других предприимчивых авантюристов, сколотил фундамент своего состояния. Тысячи людей устремились в сельву, ожесточенно борясь за удобные, близкие к рекам «эстрады» — участки каучуконосных деревьев. Именно тогда были заложены многие из поселков, у которых причаливал наш «Лауро Содре». Именно тогда разрослись и прогремели на весь мир никому дотоле не известные Белен и Манаус. В их портах теснились суда под европейскими и американскими флагами, разгружавшие в обмен на бесценный каучук испанские вина, голландские сыры и французские ткани. Из их кают высаживались швейцарские банкиры, «веселые девицы» из Парижа и примадонны Миланской оперы, пересекавшие океан ради единственного выступления на сцене только что отстроенного самого роскошного в западном полушарии Манаусского театра (чешский хрусталь, каррарский мрамор, французская мебель, эльзасские витражи).

В чаду тропического Клондайка сколачивались миллионные состояния и погибали тысячи серингенрос.

Никто еще не знал в то время, что на опытных участках английских ботанических лабораторий седовласые профессора колдуют над семенами «гевеи бразилиенсе», которые еще в 1876 году выкрал, подкупив экипаж бразильского судна «Амазонас», некий Уикман. Упорные англичане добились своего: в 1911 году на плантациях их дальневосточных колоний появились первые побеги окультуренной гевеи. Каучуконосы, выращенные на плантациях, разлинованных с английским педантизмом, свободных от колючих лиан, индейцев с отравленными стрелами, крокодилов и желтой лихорадки, давали куда более дешевую продукцию. Окончательный удар Амазонии был нанесен появлением синтетического каучука. Несколько десятков предприимчивых «деловых людей» вроде Алмейды спасли свои состояния. Несколько тысяч захваченных врасплох мелких дельцов с треском обанкротились, а громадная армия сборщиков серинги была брошена в дебрях сельвы на произвол судьбы, обреченная на неминуемую гибель.

В 1930 году Бразилия смогла продать всего лишь один процент потреблявшегося в то время каучука!

А в годы второй мировой войны вдруг произошло гротескное «переиздание» каучукового бума. Отрезанные немецкими подводными лодками от азиатских плантаций,) США проявили неожиданный интерес к бразильской гевее. Дело дошло до того, что объятый паникой Форд организовал в Сантарене, к которому мы должны были подойти на следующий день после высадки Алмейды в Алмейриме, громадную по бразильским масштабам серинговую плантацию. Снова подскочили акции Амазонии, дельцы в конторах Рио и Сан-Паулу потирали руки и хлопали друг друга по плечам: «Форд не возьмется за бесперспективное дело», «Форд не станет бросать деньги на ветер». Снова ринулись в Амазонию авантюристы. Увы, этот сон был еще более призрачным и коротким, чем предыдущий: не успели отгреметь победные салюты, как интерес Форда и его соотечественников к амазонской резине угас, на сей раз окончательно, и слово «Сантарен» было вычеркнуто из деловых справочников Уолл-стрита и Детройта. А тысячи легковерных мотыльков, порхнувших на неверное сияние нового бума и поверивших в проницательность мистера Форда, вновь очутились у разбитого корыта.

— Я на сей раз оказался умнее других, — вспоминает с довольной усмешкой Алмейда. — Я знал, чем это кончится, и не делал ставку только на серингу. Конечно, собирал, отправлял ее в Штаты, но вырученный капитал вкладывал в строительство лесопилок.

Коричневые воды Амазонки долго не могут смешаться с голубой водой реки Рио-Тапажос у города Сантарен. Столько ила несет Амазонка, что за века он отложился вдоль ее течения и образовал как бы берега канала.

После мировой войны Амазония вновь погрузилась в спячку, продолжавшуюся до второй половины 60-х годов, когда бразильское правительство вдруг проявило неожиданный интерес к «зеленому аду». Было создано «Суперинтендантство развития Амазонии» (СУДАМ) и проведено первое совещание «по стимулированию развития Амазонии», которое в целях, так сказать, единения науки с жизнью проходило на борту трансатлантического лайнера «Роза да Фонсека», шедшего по тому же маршруту, что и наш «Лауро Содре», — из Белена в Манаус. Ну а чтобы дело не ограничилось болтовней и теоретическими дебатами, правительство издало весьма дальновидное постановление о введении системы налоговых льгот для новых «первопроходцев» Амазонии: частные предприниматели и фирмы развитых южных и центральных районов страны получили право направлять на финансирование промышленных и сельскохозяйственных объектов в Амазонии половину своего подоходного налога

А все вновь создаваемые в Амазонии предприятия получили полное освобождение от налогов до 1982 года!

Вот почему сеньор Фернандо так заинтересовался опытом сеньора Алмейды и чуть ли не весь оставшийся до Манауса отрезок путешествия просидел на палубе с записной книжкой и карандашом в руках.

После объявления правительственных мер по поощрению развития Амазонии, пышно названных «Операция Амазония», страну охватило возбуждение. Сотни горячих молодых голов в порядке патриотического почина объявили о своем намерении ринуться в дебри «зеленого ада» во имя торжества идеалов «национальной интеграции» и освоения богатств, которые, черт возьми, должны же быть наконец поставлены на службу великой бразильской нации! Газеты печатали сенсационные репортажи, сочинялись песенки насчет того, что «Амазония наша, и мы ее никому не отдадим». Модные репортеры и лучшие фотографы столичной прессы, вооружась лекарствами от желудочных расстройств и противомалярийными таблетками «аралена», бросились в сельву... И тут-то выяснилось, что Амазония давным-давно открыта Только не бразильцами, а янки, которые, утратив интерес к каучуку, обнаружили тут для себя массу других нужных вещей. Выяснилось, что «зеленый ад» являлся адом только для неграмотных кабокло и неповоротливых чиновников губернаторских канцелярий. А вооруженные новейшими достижениями науки и техники иноземные фирмы давно успешно и без всякой рекламы ведут тут свои дела: добывают и вывозят драгоценные виды древесины, создают скотоводческие хозяйства и, что самое главное, занимаются планомерным и обстоятельным изучением глубинных районов Амазонии.

Общественность страны вабила тревогу. В конгрессе была создана специальная «Комиссия по изучению проникновения иностранцев в Амазонию». Она работала около трех лет, и в конце 1970 года опубликовала доклад, повергший страну в состояние изумления и нервного шока: в нем отмечалось, что общая площадь купленных американцами земель в Амазонии превысила двадцать миллионов гектаров. Отдельные латифундии янки превышают по площади территории некоторых европейских государств и ряда штатов Бразилии. Большая часть этих земель была приобретена в самые последние годы, словно янки предугадали «Операцию Амазония» и постарались опередить ее. Большинство этих приобретений было сделано в обход действующего в Бразилии законодательства и сопровождалось насильственным и варварским выселением мелких бразильских земледельцев и нищих батраков с насиженных земель. В этой «белой интервенции» приняли участие виднейшие воротилы американского бизнеса, в том числе Рокфеллер и Форд. Тот самый, что «денег на ветер не бросает...». Опубликованные в ходе расследования карты продемонстрировали потрясенным бразильцам, что янки захватили те участки и районы Амазонии, которые считались наиболее перспективными с точки зрения наличия полезных ископаемых, в первую очередь радиоактивных минералов. Кое-что в этих сообщениях было преувеличено падкими до сенсаций репортерами, но все же охватившее нацию волнение было вполне оправданным. Уступая требованиям националистических кругов, правительство маршала Коста-э-Силва вынуждено было пойти на некоторое, весьма небольшое, ограничение иностранцев в покупках земельных участков. Вскоре, однако, новая администрация, пришедшая к власти вместе с генералом Гаррастазу Медиси, нашла узаконения своих предшественников слишком строгими и сняла многие из ограничений.

Вот почему откровения и воспоминания сеньора Алмейды разожгли в курительном салоне «Лауро Содре» столь бурный спор, что мы едва не проглядели приближение Сантарена — третьего по значению после Белена и Манауса порта Амазонки, расположенного у устья ее крупнейшего правого притока — полноводной голубой реки Тапажос.

Девочку нарекли Лаурой

В Сантарене третий класс «Лауро Содре» получает весьма большое пополнение. Глядя на заваленные мешками и сундуками лодки, направляющиеся к вставшему на рейде судну, дона Луиза качает головой:

— И куда же это они едут, несчастные?

Словно услышав ее вопрос, какой-то словоохотливый старикашка, шамкая беззубым ртом, объяснял втаскивающему его пожитки матросу, что направляются они все «попытать счастья»: кто в Манаус, а кто в Паринтинс. Поскольку в Сантарене стало совсем невмоготу после того, как на прошлой неделе закрылась фабрика дерюжных мешков — самое мощное предприятие города. Шестьсот семей остались без работы и без средств к существованию.

На опустевших после выгрузки беженцев лодках часть пассажиров отправляется на берег. Здесь можно купить дешевые черепаховые безделушки или крокодильи шкуры, а потом продать их в Рио или в Сан-Паулу вдвое дороже. То же можно проделать и с золотом: Сантарен служит главным перевалочным пунктом между приисками Итайтубы, где добывается сей благородный металл, и ювелирными мастерскими юга страны. Кто не имеет средств для солидных операций, может в любом из баров Сантарена испить знаменитой гуараны — напитка, унаследованного от индейцев, либо просто поваляться на сером песке пляжа, раскинувшегося на несколько километров.

Самая интересная достопримечательность этого шестидесятитысячного городка — знаменитая коллекция древнеиндейской керамики, собранная местным адвокатом Убиражарой Бентесом Соузон. Я уже бывал ранее в Сантарене и видел эту коллекцию, однако не мог упустить случая, тем более что отель «Уирапуру», где она хранится, находится на самой набережной. В темных боковых комнатках и чуланах убогой гостиницы можно увидеть тридцать тысяч памятников материальной культуры вымерших индейских племен. Возраст некоторых из этих экспонатов исчисляется тысячелетиями. Серые вазы и глиняные игрушки, костяные наконечники стрел и громадные погребальные урны, украшенные тончайшей орнаментальной лепкой сосуды и ритуальные каменные идолы...

Почти все это создавалось за много веков до появления в этих краях Орельяны. Наследники великой культуры, следы которой собрал Убиражара, — индейские племена тапажос — были безжалостно уничтожены. В середине XIX века погиб последний тапажо. И о том, сколь варварски относилась бразильская «цивилизация» к индейцам, свидетельствует тот факт, что оказался потерянным язык племен тапажос. Спохватившиеся совсем недавно лингвисты с ужасом обнаружили, что им известно только три слова из языка народа, который сосуществовал с белыми целых три с половиной столетия!

...Когда мы отходим из Сантарена, на нижней палубе раздаются крики беременной мулатки Лурдес. Она все-таки не успела добраться до Обидуса, куда мы должны были подойти только завтра утром. Двое матросов спешно несут ее в каюту «докторы». Сзади шагает невозмутимый супруг, ворча себе под нос: «Держись, жена! Раз уж бог решил, так тому и быть».

Через двадцать минут Соня выносит ему дочь, закутанную в полотенце.

— Это к счастью, — говорит она. — Ребенку будет хорошо. У нас чуть не каждый рейс случается такое.

Отец смотрит на новорожденную, словно петух на зерно: сначала одним глазом, потом другим, вздыхает и говорит:

— Зато бесплатно...

Девочку тут же нарекли по требованию экипажа Лаурой. В честь судна.

Когда папаша с Лаурой в руках удаляется, из каюты Сони выходит Лурдес, поправляя волосы.

— Вам надо бы еще полежать, — говорит Соня.

Лурдес отрицательно качает головой и идет по трапу вслед за мужем.

— Боится, что, если останется у меня в каюте, придется платить, — улыбается Соня.

— А вы не хотите купить это? — раздается голос у нас за спиной.

Жозе Катарино протягивает Соне свои серьги.

— Я, понимаете, взял билет только до Манауса...

— А ну марш отсюда! — говорит Итамар, берет его за локоть и поворачивает лицом к трапу, ведущему вниз.

Солнце опускается в кофейную Амазонку прямо перед носом «Лауро Содре». До ужина остается еще около часа, но на нижней палубе уже выстроилась длинная очередь с мисками, банками и чашками. Первой в очереди, как всегда, стоит Матильда.

...После Сантарена мы плыли еще несколько дней, словно пытаясь догнать игравшее с нами в прятки солнце. Каждый день оно ускользало от погони, опускаясь в мутные воды реки где-то впереди, а на другое утро выныривало далеко за кормой.

Утренний кофе, обед, ужин, жара, комары, вода, буйная зелень берегов, убогие хибары, жмущиеся к воде... Каждый день путешествия был так же похож на другой, как крохотные поселки, у которых мы останавливались, приветствуя аборигенов басовитым ревом гудка. С плеском падали якоря, с грохотом бежали в воду якорные цепи, судно окружали лодки, нагруженные плодами манго, арбузами, кокосовыми орехами, туесками с терпким диким медом и густым домашним вареньем. Не торгуясь, мальчишки отдавали свой товар за бесценок, а потом, протягивая руки, просили хлеба.

На каждой стоянке, осведомившись у мальчишек насчет наличия или отсутствия в воде пираний, Итамар нырял с нижней палубы в реку и демонстрировал технику плавания выглядывавшей с верхней палубы Соне.

В Обидусе сошла Лурдес со своей кричащей Лаурой и невозмутимым супругом. В Оришимине мы прощались с Матильдой, которая со всем своим выводком, с мешками, собачками и курами едва не перевернула утлую лодчонку.

Каждый раз, высадив пассажиров, «Лауро Содре» басовито гудел, словно прощаясь с ними, а потом продолжал свой путь.

Все почувствовали себя по горло сытыми и этой рекой, и жарой, и «рис-фасолью» в столовой, и фантастическими закатами, и зеленью берегов. Жозе Катарино принялся в третий раз обходить первый класс с тетушкиными серьгами в руках. Из восьмой каюты сперли кошелек с полсотней крузейро, а в третьем классе у кого-то случился жестокий приступ эпилепсии. «За недостойное поведение» были высажены на берег три веселые соседки сестры Ионисии. Сеньор Фернандо исписал цифрами всю свою записную книжку. Тут мы наконец причалили к последнему перед Манаусом порту — Итакоатиара. Здесь нам надлежало разгрузить взятую в Кокале соль. Для этого нужно было стоять около двенадцати часов. Весь день и часть ночи.

Нечего и говорить, что почти все население «Лауро Содре» ринулось на берег, намереваясь размять ноги и набраться сил перед последним переходом: от Итакоатиары до Манауса оставалось около двенадцати часов хода.

Сеньор Фернандо разочарован

На грязной пристани Итакоатиары развешаны афиши, приглашающие гостей города на муниципальную сельскохозяйственную «экспозицию». Этот призыв вызывает у сеньора Фернандо приступ энтузиазма. Размахивая удочкой и хватая нас с Итамаром за руки, он предлагает отменить намеченную рыбную ловлю и немедленно отправиться туда. Однако прислушивавшийся к нашему спору грузчик, извинившись за то, что вмешивается в беседу сиятельных господ, сообщает, что лучше поехать на «экспозицию» вечером. Днем часть скота гонят на пастбище, объясняет он, а кроме того, вечером работают развлекательные заведения, в том числе буате.

Слово «буате» в «цивилизованном» мире означает ночной бар с выпивкой, танцами и, возможно, девушками. Поэтому Итамар воодушевился и без лишних слов согласился отправиться на «экспозицию», но только в конце дня. Сказано — сделано!

Вечером мы встречаемся на пристани, берем дребезжащий таксомотор, жалобно пискнувший рессорами, когда в него погружается чета Рихтеров, и катим на «экспозицию», овевая сизым дымом ночную Итакоатиару. Водитель знает службу не хуже, чем любой его коллега в Нью-Йорке или Порту-Алегри: полчаса он описывает долгие круги по городу до тех пор, пока сеньор Фернандо не заявляет, что он — человек, которого ни один таксист не мог обмануть даже в Нью-Йорке, — не позволит обокрасть себя в этой вонючей Итакоатиаре. Когда мы в третий раз видим вывеску «Площадь Жетулио Варгаса», сеньор Фернандо мягко хлопает водителя по плечу и говорит:

— Все равно я не дам тебе больше трех крузейро. И то только потому, что я сегодня в хорошем настроении, так как поймал утром две большие рыбы.

— Но послушайте, доктор! Мы возим туда за пять крузейро...

Он оборачивается, но, взглянув в голубые баварские глаза сеньора Фернандо, понимает, что спор лишен смысла. Через мгновение мы подкатываем к «экспозиции», находившейся от пристани в пяти минутах пешего хода.

Мы выходим, к нам подбегают девочки в белых юбочках с повязками «Комитет по пропаганде» и вручают отпечатанные на мимеографе буклеты, где сказано, что муниципальная выставка позволит уважаемым посетителям ознакомиться с достижениями знаменитых на весь штат Амазонас животноводов Итакоатиары. Сеньор Фернандо расправляет плечи, достает записную книжку и шагает вперед. Увы, его ожидает жестокое разочарование.

В крошечных стойлах под дырявым навесом, утопая в навозе и моче, лежат и стоят весьма заурядные, грязные и худые коровы. В соседнем «павильоне» в такой же грязи уныло разглядывают зевак несколько крутолобых буффало, завезенных сюда, видимо, с острова Маражо. В их темных глазах читается тоска и голод.

Негодованию сеньора Фернандо нет границ. Он оскорблен в своих лучших чувствах.

— Как! И это экспозиция лучшего скота штата Амазонас? Эти жалкие трупы, с которых даже шкуру хорошую не получить, нам показывают как образец?

Он прячет записную книжку, долго бранится, размахивая руками и уверяя меня, что, если бы я посетил выставку скота на юге, где-нибудь в Гуашибе, например, я бы получил представление о том, что такое хороший бразильский скот. А эти разбойники... Он подходит к ворочающему в одном из стойл серую солому человеку и спрашивает:

— Что же это ты, уважаемый, держишь скот в такой грязи?..

Человек, завидев строгого господина в сопровождении еще нескольких сеньоров, поспешно сдергивает с головы нечто напоминающее соломенную шляпу.

— Извините, доктор, — говорит он, низко кланяясь.

— Песочком чистым надо посыпать, — сердито говорит сеньор Фернандо. — Что у вас тут, песка нет?

— Сим (Сим — да (португ.).), сеньор.

— Вон сколько песка на реке!

— Сим, сеньор, — соглашается животновод, явно не способный взять в толк, чего хотят от него эти господа.

— Что, некого послать, что ли, за песком?

— Сим, сеньор.

— А где же начальство-то твое?

— Сим, сеньор, не знаю.

— О боже! — Сеньор Фернандо закатывает глаза к небу и лезет в карман за валидолом.

Я чувствую, как в его разгоряченном мозгу рушатся планы, подсказанные Алмейдой, и гаснет желание вкладывать свои капиталы в «эту авантюру».

— Фернандо! Успокойся, дорогой, — звучит контральто доны Луизы.

Она берет супруга под руку, и мы идем дальше мимо таких же унылых «павильонов» с костлявыми свиньями, тощими бычками, плешивыми баранами и равнодушными к мирской суете тружениками местного животноводства.

Из развешанных динамиков струится веселая музыка, пахнет жареными орешками, которые нам наперебой суют со всех сторон лоточники. Постепенно глубокие морщины на лбу сеньора Фернандо разглаживаются. Он обращает мое внимание на прогуливающиеся по аллеям влюбленные пары и целые семейства с бабушками, родителями и внуками и отмечает, что выставка является все же значительным событием в жизни Итакоатиары. Тем более что на ее территории находится и «зона отдыха» с качелями, тиром, аттракционами, киосками, где продается кока-кола и местный напиток — гуарана.

...У выхода с территории «экспозиции» стоит все тот же таксомотор. Шофер узнает нас и приветствует долгим гудкам. Мы вновь умещаемся, скорчившись, чтобы занять поменьше места, и сеньор Фернандо строго говорит:

— Город вы нам уже показали, теперь — прямо на пристань!

Через несколько минут мы высаживаемся на причале, по которому бегут с мешками соли на головах полуголые грузчики.

Завтра будем в Манаусе

Когда мы снялись с якорей и огласили окрестности Итакоатиары прощальным гудком, разбудившим четвероногих обитателей сельскохозяйственной «экспозиции», экипаж и пассажиры начали готовиться к окончанию рейса. Укладывались чемоданы в первом классе, завязывались мешки в третьем. Последний вечер решено было ознаменовать небольшой танцевальной вечеринкой. Только для первого класса, разумеется. В курительном салоне были сдвинуты к стенам шахматные столики и стулья. Из трансляционных динамиков грянула лихая самба.

У меня нет что-то настроения танцевать. Я выхожу из салона и, ослепленный темнотой на палубе, останавливаюсь. Где-то рядом слышится ликующий голос Жозе Катарино:

— Сеньор, я продал наконец свои серьги. Я продал их!

Он стоит в тени и смотрит в окно салона на танцующие пары.

— Кому? — спрашиваю я.

— Какой-то сеньоре в Итакоатиаре. Она сказала, что у нее девочка выходит замуж и она подарит дочке к свадьбе мои серьги.

— Поздравляю. Значит, вы едете теперь в Порто-Вельо?

— Да, да. Там у меня дядя. Он мне поможет в первое время.

— Стало быть, и там будете башмачником? Как в Сан-Луисе?— спрашиваю я.

Жозе понижает голос и, наклонившись ко мне, доверительно сообщает:

— Вы знаете, сеньор, я смотрю, смотрю вокруг и вижу что? Вижу, что все тут ходят босиком. Какой же у башмачника будет заработок?.. Нет, уж лучше я начну искать золото. Говорят, там, в Порто-Вельо, много золота.

Он уходит, довольный собой и преисполненный веры в будущее.

Я облокачиваюсь на перила и смотрю вниз. В слабом свете иллюминаторов нижней палубы видно, как пенится у самого борта черная вода. Я думаю о том, что никогда больше не увижу ночной Амазонки... Где-то внизу стонет, всхрапывает, беспокойно ворочается в своих гамаках третий класс. Двумя палубами выше танцует первый класс. Мягко урчит двигатель, увлекающий наше белое судно вперед, к Манаусу. Позади тысяча миль по Амазонке.

Игорь Фесуненко

 
# Вопрос-Ответ