Идущие в лабиринт

01 апреля 1974 года, 00:00

В «кают-компании», на глубине 60 метров, можно отдохнуть, пообедать и проверить свое самочувствие.

Я иду по земле. Это удивительная штука —идти, не нагибая головы, не глядя под ноги, расслабив плечи и шею. Волны горьковатого чистого воздуха прохладно прикасаются к щекам, ветер пахнет, все вокруг движется, кивают желтые осенние травы, в огромном голубом небе плывут облака... Я оглядываюсь и вижу, как на кромке оврага один за другим появляются люди в коричневых от глины комбинезонах и красных касках. У них бледные, заросшие щетиной лица и смеющиеся воспаленные глаза. Над степью летит тишина. Там, откуда мы только что поднялись, тоже была тишина, но совсем другая.

Мы идем по земле, или, как говорят спелеологи, по поверхности. У меня такое состояние, словно я узнал жизнь еще в одном измерении... На глубине шестидесяти метров, в безмолвии и темноте, существует каменный лабиринт, в гротах стоят озера, в залах и галереях цветут кристаллы, текут подземные воды, образуя тысячи ходов. Десять дней мы провели в «Озерной», под Тернополем, и теперь, чувствуя, как в меня снова входит небо и солнце, я пожимаю руки ребятам, которые только что ползли рядом со мной в лабиринте, и говорю, словно вижу их впервые:

— Привет!

Всю неделю снятся цветные сны. Это из меня «выходит» пещера. Она вошла в меня мрачной, недоступной, а теперь во снах видятся скалы, озаренные мягким светом. Я легко иду по ним, иногда даже бегу, наслаждаясь своей ловкостью, пролетаю знакомыми залами, любуясь звездным потолком «Чумацкого шляха», сверкающими снежными глыбами «Зимней сказки», великолепным хаосом «Помпеи»...

Холодным ноябрьским утром двадцать молодых ребят стояли в огромной воронке у входа в пещеру, вглядываясь в узкое отверстие колодца. Ветер гулял по степи, в черноту колодца летел резкий колкий снег.

— Ничего, в пещере согреемся, — шутил инженер Юзеф Зимельс.

Юзеф подошел ко мне, заботливо подтянул ремень с системой батарей, проверил выключатель на каске.

— Вначале будет очень грязно, — участливо шепнул он. — Но, ей-богу, стоит повозиться в грязи. Грунин! — крикнул Юзеф. — Пойдешь за корреспондентом.

Пока первая десятка спускалась в колодец, Зимельс рассказал мне, как в прошлом году перед самой экспедицией неожиданно сползли края воронки и засыпали вход сотнями кубометров земли. Спасать пещеру приехали добровольцы из Тернополя, Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Хмельницкого, Одессы, Львова. Копали круглосуточно — десять суток подряд.

...Стоя на распорах колодца, я видел, как в темноте вспыхивали нимбы: на касках зажигались фонари. Ботинки сразу же утонули в хлюпающей вязкой глине. Надо было бы раньше повернуть выключатель на каске — глухой царапающий удар пришелся прямо надо лбом. Я упал на четвереньки, затем на живот, глина втянула в себя, и тогда, загребая ее руками, я пополз в направлении чьих-то ног. По тому, как они двигались, было ясно, что человек полз на боку. Он ввинчивался, как штопор, в лаз между камнями. Трещина вилась подобно змее, стискивала грудную клетку, каска скрежетала об острые выступы. Я терял дыхание, чертыхался, ноги беспомощно толкали скользкое глинистое дно. На мгновение обернулся, чтобы подтянуть транспортник с продуктами. Свет фонаря ударил в лицо ползущему следом.

— «Китайский» поворот, — засмеялся Грунин.

— И долго так? — просипел я.

— Метров двадцать...

Метров двадцать... Казалось, что мы ползем уже целую вечность. До подземного лагеря, как мне говорили, по прямой — три километра. Несколько дней назад, когда в лагерь доставляли основное снаряжение, заброска длилась почти двадцать часов...

Потом шли узкой глинистой дорожкой, согнувшись в три погибели под низким пещерным сводом. Здесь спелеологи почти бежали, видно экономя время на таких вот «легких» участках. На первом привале я хотел одного — перевести дух, но Сережа Грунин весело предложил:

— Рядом озеро Капитана Немо. Хотите, покажу?

И поволок меня, истекающего потом, в сторону, через огромные валуны. Мы спустились куда-то вниз, в черный провал. Теперь, когда нас было только двое, фонари едва пробивали мрак. Грунин остановился и повел лучом снизу вверх. Над темной водой нависали стены грота, трещины образовывали на них террасы, в потолок уходил стрельчатый готический «камин». Мы были в нескольких шагах от ребят, но сюда не доходил ни один звук, чавканье глины под ногами лишь усиливало эту тишину. Сережа черпнул каской воду, отпил, подал мне. Я молча пил незнакомую воду, чувствуя, как входит озноб под мокрый комбинезон...

Десять лет назад, 5 ноября 1963 года, тернопольские спелеологи впервые штурмовали «Озерную». Тогда еще не было у пещеры этого названия и вообще ее не было, ибо, как говорят спелеологи, «пока пещера не исследована, она не существует». По три экспедиции в год совершали спелеологи — и вот наконец тридцать вторая, которая должна была отвоевать у пещеры юбилейный, сотый километр. Теперь, когда я прошел этот лабиринт, мне отчетливо представляется, каков был этот десятилетний поединок.

...Спустя два часа мы отдыхали на озере Нежданном. Лампы были выключены, в темноте ярко вспыхивали огоньки сигарет.

— Вы обратили внимание? — говорил Зимельс. — Вода в этом озере смыкается с потолком грота. Такое явление называется сифоном. Французский спелеолог Норберт Кастере, рискуя жизнью, проплыл в гроте Монтеспан под таким сифоном и обнаружил на другой его стороне самую древнюю в мире стоянку людей, самые древние скульптуры.

Тернопольские спелеологи часто упоминали имя Кастере. Для них это был человек, не просто открывший 1200 пещер, но и властно позвавший в еще не изученный мир. Все началось с книги Кастере «Тридцать лет под землей», которую когда-то принес Юзефу отец, заядлый альпинист и пещерник.

Сигареты гасли одна за другой, и нас обступила плотная тьма. Казалось, никого нет рядом. Я включил лампу и посмотрел в темноту. Там угадывались очертания каких-то гигантских трещин.

— Каменная решетка, — тихо сказал кто-то.

Давным-давно вода промыла туннель в гипсовых породах, и теперь полутора-двухметровый проем разделял каменные распоры. Жутко было видеть эти острые скользкие скалы, между которыми вился широченный зигзагообразный ход; на дне его бежал глубокий поток. Иногда распоры обрывались, и нужно было перескакивать со скалы на скалу, чтобы продолжить путь. Я видел, как двигались по этому трехсотметровому туннелю спелеологи: то на полушпагате, упираясь ногами в скалы, то вытянув над пропастью тело — ногами в один распор, плечами прижавшись к другому. Я двигался за ними как в полусне...

Кристаллы сохраняют свою первозданность только здесь, в пещерном климате.

Американский спелеолог Холидэй писал: «Как бы вы ни исследовали пещеру, нельзя быть уверенным, что она не имеет продолжения». На карте «Озерной», которую мне показали перед экспедицией, был обозначен ход в лагерь. Я обратил внимание на слово «квитка». Так назывался сплошной каменный завал, по другую сторону которого стоял крестик. Здесь семь лет назад спелеологи поставили точку, считая, что пещера пройдена до конца. Было в ней тогда 26 километров. «Квитка» в переводе с украинского означает «цветочки» (в украинских селах, закончив постройку хаты, ставят «квитку» — на коньке крыши привязывают букет цветов).

Три года спустя к «Квитке» пришла очередная экспедиция. Несколько дней шла оконтуровка — разведка на продолжение. Неожиданно обнаружили очень низкую галерею; свод пещеры в этом месте почти приникал к земле. Можно было ручаться, что там ждет тупик. Но Светка, начинающий спелеолог (она так и осталась у всех в памяти — Светка), пожелала все же сползать на разведку: «Я худенькая, не застряну». Спустя час она принесла ошеломляющую весть: «По ту сторону открывается огромный район!»

...И теперь мы ползем этой самой Светкиной галереей. Здесь нельзя было поднять ни голову, ни спину, подбородок оставлял борозды в глине. Приникший к телу свод своими острыми выступами грозил сорвать комбинезон. Я слышал, что по ту сторону находится подземный лагерь — всего в получасе ходьбы по высоким галереям и залам, которые так поразили когда-то воображение незнакомой мне Светки. В слове «лагерь» грезились уют, шумное дыхание паяльных ламп, щи с тушенкой (я видел, как в транспортники укладывали капусту) и, наконец, сон...

У самого входа в лагерь прямо из земли росли серебряные кристаллические иглы.

Похоже, что пещера живое существо. Она дышит: через каждые три-четыре секунды выпускает воздух и с такой же скоростью, лишь на мгновение замерев, вдыхает его обратно. Она имеет постоянную температуру; плюс десять градусов, независимо от того, какая погода снаружи — жара или мороз. Ее лабиринт — подземные ручьи, реки, озера — напоминает кровеносную систему. Нутро пещеры совершенно стерильно; кажется, здесь не было ни одной бактерии до прихода людей.

Я размышляю об этом, глядя, как руководитель нашей съемочной группы Юра Апостолюк определяет по компасу азимут новой галереи. Рядом с ним сидит Люда Ковальская с пикетажным журналом и карандашом и влюбленно ловит слова командира.

— Положи на тот перекресток 38-й пикет. Запиши азимут...

Я уже заметил, что девушки обязательно влюбляются в камеральщиков. Женщины вообще любят увлеченных делом мужчин, а работоспособность спелеологов не знает границ. Мы работаем посменно — по десять часов, — и я поражаюсь способности камеральщиков за все это время ни на минуту не прекращать съемки. Мне рассказывали, что в одной экспедиции съемочники проработали 36 часов подряд! Председатель клуба и будущий врач Федя Немчук, ведущий в пещере психологические наблюдения, уверял, будто особенности пещер — круглосуточная ночь, микроклимат — в первые дни пребывания под землей необыкновенно повышают энергию человека. Правда, потом отсутствие разнообразия притупляет ощущения, и тогда устраивается разгрузочный день.

Апостолюк снимает карту методом «полигонов», который открыли тернопольские спелеологи. Он закладывает на карту магистраль, а в ней проводит вспомогательные линии, которые позволяют разбить лабиринт на отдельные полигоны. Затем «камералит», не пропуская ни одного перекрестка, ни одного тупичка. Это очень кропотливая и тяжелая работа — ведь приходится работать в завалах, на скалах, в труднопроходимых ходах и лазах. В таких лазах легко застрять и выбраться можно только с помощью лопаты и кувалды. А «если застрял — лежи, пока не похудеешь», — есть и такая поговорка...

Помню, как мы вступали в нехоженые места. Выйдя из лагеря, шли сначала по чужим пикетам — здесь в прошлом году снимала группа Белоусова, на каждом пикете стояла стрела, цифра и крупно АБ. Когда кончились метки Белоусова, Апостолюк как-то сразу замер, и я понял, что дальше лабиринт не исследован.

Мы находились в небольшом зале с низким сводом, вокруг был сплошной гипсовый хаос; в каменных завалах змеились узкие ходы, ведущие неизвестно куда. Юра опустился на глинистый пригорок, зажег свечу, вынул из целлофана свою канцелярию: тетрадь, карандаши, линейку, транспортир, компас, рулетку и карту. Он развернул карту, и мы приникли к ней, пытаясь сообразить, где находимся. Карандаш Апостолюка двигался к юго-западу пещеры; там на карте растекались белые пятна.

— Мы находимся в местах, где еще никогда не ступала нога человека, — торжественно сказал Юра. — Сережка, — он протянул рулетку своему помощнику Шевчуку, — клади отсюда первый пикет...

В тишине и мраке вспыхивали фонари и раздавались глухие голоса. Мы кружили с перекрестка на перекресток, ходы резко подымались вверх и уходили в подвалы. Рулетка отмечала заснятые метры лабиринта, и эти метры отныне становились добычей спелеологов.

Обнаружено русло подземной реки.

Работа останавливалась лишь в те минуты, когда, пораженные, мы замирали перед архитектурным ансамблем, покрытым, словно снегом, пудрой мельчайших кристаллов, или когда вступали в зал, потолок которого в свете фонарей мерцал десятками тысяч звезд... Меня удивляла детская радость спелеологов при виде зрелищ, к которым, они, казалось бы, давно должны были привыкнуть. И я понял, что заставляло этих студентов каждый праздник, каждые каникулы спускаться в пещеры, ползать в грязи, жить под землей среди холодных камней, сырости, просыпаться и надевать на себя мокрый комбинезон и работать, работать...

— Что привело тебя в пещеры? — спросил я Юру Апостолюка во время короткого завтрака.

— Старший брат. Он и отец — врачи, занимаются исследованием пещер в лечебных целях. Пещеры — неисчерпаемое поле деятельности для многих специалистов. Ну а без спелеологов им делать нечего. Для исследований прежде всего нужна карта лабиринта.

— А знаете, как Юрку прозвали польские спелеологи? — сказала Люда. — Они как-то были в гостях у нас в «Озерной». Так вот поляки назвали его Пещерным львом!

Хорошо после десяти часов каменной тишины войти в просторный зал с глиняным столом посредине, где звучат голоса, кто-то бренчит на гитаре, горят свечи, движутся огромные тени. В зал-гостиную ведет длинная галерея-передняя, в которой висят каски, комбинезоны и стоит полевой телефон. Прямо за залом — галерея с тупиком, спальня. Между гостиной и спальней — уютная кухня среди валунов. Тут гудят паяльные лампы и варит щи Лида Евтушенко.

За кухней в каменной нише висят умывальники. Я бреду туда, на ходу снимаю мокрый тяжелый комбинезон, вычесываю из волос застрявшие комки глины. Здесь уже фыркают в темноте ребята из группы киевлянина Валерия Миронова, трет полотенцем свою могучую спину фрунзенский спелеолог Толя Дрянных. Толя впервые работает в такой огромной гипсовой пещере, с каждой съемки приходит счастливый и возбужденный.

— Сегодня открыли новый зал, убранство и архитектура совершенно в восточном стиле. Назвали «Киргизия»...

— А мы никак не можем прорваться в новый район, — устало говорит Миронов. — Завтра возьмем с собой пару штыков.

Мы надеваем сравнительно сухие фуфайки и, чувствуя себя гостями, выходим в зал. В эти поздние вечерние часы за столом собираются все: те, кто вернулся со смены и после ужина залезут в спальники, и та смена, что готовится уйти в лабиринт. Научные деятели во главе с Федей Немчу-ком ловят эти мгновения. Разложив на столе свой медицинский скарб, меряют у спелеологов давление, частоту дыхания, пульс. Немчук мне рассказывал, что еще в экскурсионных пещерах заметил: под землей у людей уменьшается артериальное давление. Опыты в «Озерной» подтверждают это наблюдение. Значительно быстрее под землей происходит и восстановление нервных тканей. «Участником» прошлой экспедиции был кролик, которому надрезали седалищный нерв. Его рана зажила в два раза быстрее, чем во время такого же опыта наверху.

В галерее звонит телефон. Немчук берет трубку.

— У вас утро? Какое число?

...Метрах в пятистах от нас живут и работают студенты из Киева Сережа Левашов и Юра Ягодзинский. У них нет часов, они связаны с нами только телефоном, по которому сообщают, какое, по их представлению, сейчас число и время суток.

У них сейчас утро пятого ноября, а у нас уже кончается шестое, и это еще раз подтверждает выводы, сделанные в свое время французским спелеологом Мишелем Сифром: «Сутки под землей равны сорока часам на поверхности».

На стол несут щи и картошку с тушенкой.

— Уж полночь близится, а Зимельса все нет! — восклицает вдруг Грунин. И камеральщики понимающе переглядываются.

— Это же не Зимельс, а пещерный вездеход. Обязательно ему надо всех обскакать. Томочку Марченко, наверное, замучил...

— А вот и нет! — слышится голос Томочки, и она, маленькая и румяная, выскакивает из галереи. — Смотрите! — Томочка протягивает руку вверх, и в устремленном на нее свете фонарей мы видим прозрачный и чистый, как льдинка, монокристалл. — Нашла в «Зимней сказке».

Я представляю, как бережно она несла среди каменных завалов этот редкий кристалл гипса, чтобы положить его в подземную сокровищницу клуба — минералогический музей. Только здесь, в климате пещеры, кристаллы сохраняют свою первозданность.

— Сколько? — ревниво спрашивает Апостолюк вышедшего к свету Зимельса.

— Почти километр, — нарочито равнодушно говорит Юзеф. — И на завтра забили целый полигон.

Он поворачивается к своему бывшему наставнику, руководителю юношеской секции спелеотуризма Радзиевскому.

— Открыли новый район «Каменных сосулек». Напоминает замок в Алупке. Эдакие башни с трезубцами, арки... В зале «Сороконожка» десятки ходов. Обнаружили русло подземной реки. Туннель вьется серпантином. На крутом повороте вода бурлила и ударяла в потолок — пробит «камин» высотой девять метров. На втором резком повороте вода разбила борт туннеля и устремилась вниз, образовав гигантский колодец. Ученые могли бы прочесть историю гидрогеологии этого района как по учебнику...

— Ну-ка покажи на карте, — просит Владимир Александрович.

Ужин забыт, возбужденная толпа теснится возле карты. Оказывается, Зимельс работает на юго-западе, по соседству с самой большой гипсовой пещерой мира — «Оптимистической». Ее хозяева — львовяне прошли уже 106 километров лабиринта. Не исключено, что обе пещеры где-то соединяются, и если это так, если это действительно одна пещера, то она будет уступать разве лишь объединению «Флинт Ридж-Мамонтова» в США — 252 километра. Но «Флинт Ридж-Мамонтова» не гипсовая пещера, а известняковая; к тому же лабиринт ее, судя по карте, присланной в клуб из Чехословакии, с международного конгресса спелеологов, намного проще. Достаточно сказать, что только за три дня работы наша экспедиция положила на перекрестках «Озерной» больше пикетов, чем их имеется в пещере «Флинт-Ридж-Мамонтова».

— В общем, не знаю, как дальше дело пойдет, но за сто километров мы выскочим, — задумчиво говорит Радзиевский. — Наверное, и «Оптимистическую» обгоним. Вот так-то, ребятки...

Поздней ночью, когда весь лагерь спал, мы беседовали с Радзиевским при тусклом свете догорающей свечи.

Я говорил Радзиевскому о том, что все время чувствую себя в. пещере как некий солнечный предмет, который излучает.

— Со мной и другими происходит то же самое, — соглашается Владимир Александрович. — Излучаем, а что взамен? Темнота постепенно как бы высасывает из человека солнце, при этом из нас выходит огромная духовная энергия. Вот почему так важно в пещере работать, не щадя сил. Работа, а вместе с ней открытия возвращают эмоциональные силы...

— Спелеологию никак не назовешь чисто спортивным занятием. Спорт в нашем деле только как средство достижения цели. Я лично приветствую отмену у пещерников спортивных нормативов, это отпугивает начинающих...

Радзиевский рассказывал о работе студентов-медиков по изучению микроклимата, флоры и фауны пещер, о наблюдениях, которые проводят под землей студенты — геологи и гидрогеологи. Я вспомнил, что вода, текущая под каменной решеткой, имела зеленоватый цвет. Это был след флюоресцеина, который спелеологи запускают в подземные воды, чтобы проследить скорость и направление их движения. Это важно и вот почему. Во-первых, подземные воды — один из источников питания родников и колодцев. Во-вторых, гидрорежим пещер дает возможность определить распространение карста; без разведки пустот под землей нельзя, например, строить, заниматься сельским хозяйством. На карстовых рельефах плывут поля, надо эти места засаживать лесом. Именно по совету спелеологов колхозники посадили целую рощу над пещерой «Млынки».

Мы определяем размеры новой галереи.

Сегодня в лагерь пришли Павел Горбенко и Галя Ткачук. Павел, один из ветеранов клуба, после окончания в Тернополе медицинского института служит врачом в воинской части где-то в Закарпатье. Ему дали увольнительную на два дня, и он тут же примчался в «Озерную». Галя Ткачук — наша гостья из пещеры «Оптимистическая». Десять лет она уже ходит по лабиринтам.

— Кончается наша «Оптимистичка», — грустно говорит она. — Завидую я тебе, Пашка. Вам в «Озерной» еще лет на семь работы хватит.

Мы сидим у большой глинисто-мергелевой высыпки, и Павел «ловит» в капельницах пещерный «жемчуг». Годами образуются эти капельницы. Вода через перекрывающие пещеру известняковые породы падает в высыпку, образуя лунки. В лунках находятся песчинки или мельчайшие обломки породы. Насыщенный карбонатом кальция раствор воды образует вокруг песчинок слоистую оболочку, и они начинают расти. Под действием падающей все время воды песчинка вращается, как бы варится в котле. Аналогичен процесс образования морского жемчуга. Отсюда и название красивым звонким камушкам, которые Павел осторожно, стараясь не разрушить капельниц, достает и дарит мне на память.

Мы сопровождаем его сегодня весь день. Павел взялся показать мне и Гале свои любимые залы. И, зная, что завтра экспедиция уходит наверх, за нами последовала целая свита, вооруженная фотоаппаратами. Мы были в «Аленушке», где кристаллы лежали золотыми слитками. Снежинками падали они прямо на коричневую глину, бахромой свисали со скал и расщелин. Были в «Помпее», где огромные сталактиты обрушились с гипсовых потолков под своей тяжестью. Сталактиты весьма редки в гипсовых пещерах, и Горбенко повел нас в «Крымский» зал: натеки известняка на гипсе поражали формой, рисунком и цветовыми гаммами — черными, красными, коричневыми, зелеными...

Мечта Павла Горбенко — продолжить опыты, начатые отцом и братом Юры Апостолюка.

— В пещерах Вестфалии, — рассказывает он по дороге, — во время налетов авиации союзников пряталось более пяти тысяч немцев. Среди них были и больные бронхиальной астмой. Позже они уверяли, что после отсидки в пещерах чувствовали себя значительно лучше. Теперь там находится специальный санаторий. Он дает очень эффективные результаты. В известных всему миру теплых и холодных пещерных лечебницах Западной Германии, Чехословакии, Венгрии, Италии лечат и нервные заболевания, и гипертонию...

Большую популярность, как известно, приобрела и первая у нас в стране подземная лечебница в Солотвине. Она находится в соляных копях на глубине 240 метров. Однако успешные опыты по спелеотерапии в пещерах Тернопольщины почему-то не встречают поддержки у руководителей областного отдела здравоохранения.

— Интересна и психология человека под землей, — продолжает Павел. — Я собираюсь провести серию экспериментов, в которых, конечно, и сам буду участвовать. Кстати, вы собираетесь проведать наших подопытных?

Рано утром он будит меня.

— Пойдемте. Ребята звонили, что только пришли с работы. У них сейчас праздничный вечер седьмого ноября...

Опыт с киевлянами — это лишь подготовка к будущим серьезным экспериментам. Например, к такому: забросить в пещеру одного человека сроком на месяц.

Сережа Левашов и Юра Ягодзинский несказанно рады нашему приходу. Наливают чай, по случаю праздника предлагают отведать собственного пирога, начиненного сгущенкой и шоколадом. На стене висит плакат: «Ударим дружным храпом по одиночеству и тишине!»

— Какое сегодня число?

— Как будто праздник...

— Сегодня уходим, — поправляет Горбенко.

— Смотри-ка! — удивляется Левашов. — Значит, мы отстали на двое с половиной суток? А мы с Юркой думали, что обгоняем вас часов на пять-шесть.

— Однажды вы проработали двадцать часов подряд. Вы этого не заметили?

— Нет. Но я обнаружил, что однажды мы проспали дольше обычного.

— Каким образом?

— Спустил надувной матрац.

— Чем занимались в промежутках между работой и сном?

— Читали «Двенадцать стульев»... Пели.

— Было острое желание узнать время?

— Было. Но мы старались уйти от этой мысли.

— Галлюцинации случались?

— Однажды совершенно отчетливо слышали восточное пение.

— Перед сном вижу цветные картинки с сюжетами из жизни. Преобладают розовые и зеленые тона...

— А у меня синее море, голубое небо, красные закаты...

— Какой срок могли бы выдержать, живя и работая в пещере?

— Если из университета отпустят, то, пожалуй, с полгода, — смеются ребята.

Мы уходим. Ребята укладывают транспортники, снимают с каменных стен карту, плакаты, стенгазеты. Остальное консервируют до весны.

Мне грустно видеть, как обжитой зал пустеет, становится холодным и неуютным. Догорают свечи у подножия минералогического музея. В их зыбком свете виден висящий над музеем флаг спелеологов: на белом полотнище черный квадрат, а в нем — кристалл и парящая летучая мышь.

Спелеологи один за другим молча уходят в темноту. Последним, кинув на бывшую гостиную прощальный луч, покидает лагерь Немчук.

— Вот и все... — вздыхает он так, будто прощается с пещерой навсегда. Через несколько часов мы увидим солнце.

Спустя месяц после экспедиции я получил от спелеологов письмо, в котором они сообщали, что один из залов «Озерной», открытый в этой экспедиции, назван именем журнала «Вокруг света».

Л. Лернер, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5502