Корабли приходят в Ленинград

01 апреля 1974 года, 00:00

Корабли приходят в Ленинград

Не успели мы с ледокола перейти на лоцманское судно «Ленинец», как на горизонте появились неясные очертания идущих кораблей. Нам даже не удалось прилечь на аккуратно прибранные койки в каюте, отведенной для дежурных лоцманов: матрос сообщил, что судно «50 лет Советской Украины» на подходе. И все же лоцман, с которым мне предстояло подняться на встречаемое судно, открыл бельевой шкаф, достал постельные принадлежности, но, подумав, положил обратно. Пока мы шли на ледоколе из порта сюда, на кронштадтский рейд, я надеялся познакомиться с лоцманом поближе, но ни на ледоколе, ни здесь, на «Ленинце», такой возможности не представилось. Сняв ботинки и укладываясь на диване, он ответил на мой удивленный взгляд:

— У лоцмана главное: уметь использовать любое свободное время для отдыха, чтобы в любой час быть готовым к работе. После этого стало очевидным, что знакомство может состояться только в деле, во время проводки.

Когда в диспетчерской мне сказали, что в море я выйду с Василием Тюхиным, самым молодым лоцманом порта, сорокового года рождения, — это меня и удивило, и обрадовало. Обрадовало потому, что легче будет найти с ним контакт, а удивило потому, что лоцманы — это, как правило, люди в возрасте, уже отплававшие капитаны и штурманы с большой практикой. На современном флоте можно встретить немало молодых капитанов, но лоцманов...

Вокруг нас белое ледовое поле Финского залива, и на нем одинокие, с зияющими бойницами форты, которые начал строить еще Петр Первый. В те времена пушки стреляли недалеко — восемьсот метров, и поэтому перекрестный артиллерийский огонь преграждал кораблям шведов путь к городу. Строительство фортов продолжалось до начала нашего века. Недалеко виднеются башни Кронштадта; артиллерия и корабли этой крепости в Великую Отечественную войну не пропустили вражеские суда к морским воротам Ленинграда.

Здесь, на кронштадтском рейде, круглый год дежурит лоцманское судно «Ленинец», чтобы встречать суда, идущие в Ленинград, указать им ориентиры, высадить лоцмана, обеспечить безопасность плавания по узкому извилистому фарватеру протяженностью в двадцать семь морских миль.

Ледокол «Семен Дежнев», встретив у приемного буя за горизонтом два судна, приближался к нам, оставляя за собой канал чистой воды. В кильватере у него шли небольшое западногерманское судно и за ним громадное, еще не ясных форм «50 лет Советской Украины».

После короткой команды взревели мощные двигатели «Ленинца», и судно начало разворачиваться по битому льду среди торосов. Василий Тюхин подошел к радиотелефону:

— «Семен Дежнев», я — «Ленинец»... Выходим вам навстречу. Встанем в пяти кабельтовых.

Темнеет. Небо низкое, с багровым горизонтом. Ледокол проходит за кормой «Ленинца». На подходе небольшой западногерманский лесовоз с надстройками на корме. Видно, что он идет на балласте — без груза. Высоко на корпусе, над белой кромкой льда видна грузовая ватерлиния. «Ленинец» медленно разворачивается кормой к его корпусу.

— Курс триста пятьдесят...

— Триста пятьдесят, — повторил рулевой.

Лоцманское судно, работая машинами назад, как бы вошло в ледовую траншею, чтобы твердо, без дрейфа, подойти кормой к встречаемому судну, мягко коснувшись его корпуса. «Ленинец» дал один длинный гудок. Лесовоз ответил тем же. Значит, понял маневр лоцманского судна. На «Ленинце» ребята волновались: боялись, что на лесовозе не поймут и не остановятся. Такое случалось с иностранцами. Лоцман Анатолий Селезнев уже стоял на корме, ожидая лесовоз, а Василий Тюхин через палубный динамик (по рации с лесовозом связаться не удалось) передал на английском языке, чтобы западногерманское судно гасило инерцию и встало серединой корпуса к корме лоцманского судна.

Подходит и «50 лет Советской Украины», водоизмещением около двадцати тысяч тонн, длиной сто шестьдесят метров, и на борту виден матрос, который держит на планшире свернутый штормтрап, поджидая лоцмана.

— «Ленинец», я — «Яне», — раздался по рации голос Анатолия Селезнева с лесовоза. — Как слышите меня?

Кто-то из ребят пошутил:

— Пришел русский лоцман и наладил связь.

Наконец настала и наша очередь. Предстояло с кормы «Ленинца» подняться на высоченный борт по обледеневшему веревочному трапу, который наверху, на палубе, страховал матрос. На флоте есть вещи, о которых не говорят вслух: например, умеешь ли ты плавать или можешь ли в открытом море в шторм подняться с катера по штормтрапу на большое судно. Об этом деликатно умалчивают, но непременно подстраховывают, и делают это не навязчиво, не задевая мужского самолюбия и не подчеркивая, что ты не моряк. Конечно же, Василий Тюхин не знал, бывал я раньше в море или нет, терпел ли бедствие. На подробное обоюдное знакомство времени не было, и лоцман до последнего момента вел себя так, словно не замечал меня. Но едва я шагнул к трапу, как услышал за спиной его спокойный голос:

— Когда поднимаешься по трапу, все время надо чувствовать три точки опоры.

Я понял, что его безразличие было чисто внешним, до сих пор так он подчеркивал свое отношение ко всему, что не относилось к его работе. Может быть, это объяснялось его молодостью.

Корабли приходят в Ленинград

Наверху у борта нас ждал матрос. Он подал руку, и я вспомнил, как всегда, поднимаясь на суда по трапу, чувствовал твердую руку матроса, помогающую сделать последний рывок через высокий борт, руку, подхватывающую тебя на последней ступени, иногда самой трудной.

Продрогнув в ожидании на палубе «Ленинца», мы с удовольствием ощущали тепло просторной и уютной рубки. В рубке темно, но она заполнена разноцветными огоньками контрольных приборов.

После короткого приветствия капитан отходит в сторону, и с этой минуты командует лоцман.

— Самый малый вперед... — Лоцман как бы осваивается и знакомится с судном, с его ходом. А все остальные, и я в том числе, — с лоцманом, с его умением и опытом.

— Самый малый, — повторяет штурман, отводит ручку телеграфа. Я замечаю, что он, как и капитан, и матрос, и я, поначалу несколько удивлен молодостью лоцмана.

— Руль лево пять...

— Руль лево пять, — отозвался матрос.

Капитану судна Юрию Николаевичу Алыбину сорок шесть лет. Это крупный, крепкого телосложения одессит. Сейчас он возвращается после шестимесячного плавания. Его судно заходило в Хайфон, Бангкок, Рангун, Сингапур, в порты Малайзии — Кланг и Пенанг, в Европе — в Булонь, в Антверпен, Гамбург, Роттердам, пересекло экваториальные воды, вышло в Атлантику и затем в северные моря. «50 лет Советской Украины» прошло не одну тысячу миль, и это чувствуется в атмосфере ходовой рубки корабля, в настроении капитана. Он укутан в шубу, словно все еще не может согреться после того, как вошли в Балтийское море. Его можно понять: несколько месяцев плавали и работали при плюс двадцать семь — тридцать градусов — и вдруг льды... На первый взгляд кажется, что Юрий Николаевич «выключился», не думает о судне. Он ходит по рубке и иногда позволяет себе говорить вслух:

— Сейчас меня встретят жена и дочь... Интересно, как их там устроили?

Его жена и дочь должны были приехать в Ленинград из Одессы на время стоянки судна в порту.

Проходим Кронштадтскую стену. Стемнело.

— Лево руля двадцать, — командует лоцман.

— Лево руля двадцать, — отвечает матрос.

— Слушайте внимательнее, — неожиданно обращается капитан к матросу. — Выполняйте команды точнее.

Капитан увидел, что лоцман чуть поторопился с поворотом, и выговорил матросу, а не лоцману. Лоцман почувствовал, что капитан заметил его небольшую ошибку, деликатно принял это замечание и скомандовал:

— Одерживай нос вправо...

С этой минуты стало ясно, что между капитаном и лоцманом установились взаимопонимание и доверие, которые возникают в начале, в середине или к концу пути, но лучше, как сейчас, в начале.

Темноту рубки рассек матрос в белом халате. Он тихо поставил поднос с кофе и бутербродами, а капитан приправил все это хорошими сигаретами.

Ветер принес снег, и видимость была нарушена. Теперь лоцман часто выходит на открытый мостик, где морозный воздух обжигает лицо, и подолгу стоит, вглядываясь в темноту. В рубке тихо. Только ровно, на одной ноте поют машины. Едва виден силуэт матроса у штурвала, где-то в углу у иллюминатора прислушивается и наблюдает капитан. Его присутствие хоть и ощущается, но оно деликатное, ненавязчивое: ведет судно лоцман. Судно идет в наступившей темноте, но за ним ведут наблюдения радиостанции береговых диспетчерских служб. Они вдруг возникают в рации и слышно:

— Я — УМА-3. Прием... Слышу вас хорошо...

— Нам нужны два буксира на двадцатый причал, — включается в разговор лоцман. — Через полтора часа...

Судно все еще идет в открытом море — по каналу, отмеченному буями. Я пытаюсь разглядеть впереди створные огни, но вижу лишь тусклые одинокие огоньки, разбросанные в беспорядке. То, оказывается, мы проходим мимо землечерпалки, то мимо встречного судна. И только один лоцман как будто видит красные и белые буи, бочки, створные огни... Вглядываясь в ночь, он по одному ему знакомым приметам и признакам точно знает, как провести корабль по узкому каналу, по фарватеру, шириной шестьдесят метров.

Постепенно начали проявляться в ночи огни Ленинграда. Справа мы на траверзе Петродворца, слева — более тусклые огни Васильевского острова. В хорошую погоду Ленинград открывается далеко с залива, и видно, как на солнце блестит купол Казанского собора, шпиль Петропавловской крепости, и город вытягивается в одну линию, но, чем ближе к порту, на первый план выступают новые дома, и весь дворцовый Ленинград закрывают собой башни-новостройки Васильевского острова.

Кронштадтский рейд. Лоцман поднимается на судно, идущее в Ленинград. Фото А. Абрамова

Город возник неожиданно, словно до поры до времени в нем не было света, но вот включено все освещение разом, и оно сливается в одну плотную стену огней. Оборачиваюсь на голос из темноты рубки у иллюминатора и слышу:

— Ни один город в Союзе не распахивается с моря весь, сразу, во всю величину, как Ленинград.

Лоцман пересекает рубку и подходит к радиотелефону:

— Трансфлот, я — «50 лет...». Где находятся прибывшие члены семей экипажа?

— У нас в гостинице, а сейчас звонили еще с Московского вокзала...

— Если спросят еще, скажите, что мы в канале, скоро должны подойти.

— Подойдете к причалу, проинформируйте меня, — просит диспетчер трансфлота.

— «50 лет..,», я — «Ленинград»... вам навстречу идет судно.

Это уже береговая служба «Раскат». Весь канал разбит на пять секторов, и пять операторов по радиолокационным установкам следят за продвижением судов. Иногда корабль может пройти фарватер порта без лоцмана, с помощью службы «Раската». Но это могут себе позволить только свои ленинградские капитаны, которые хорошо знают обстановку канала, все его каверзные участки. «Раскат» помогает лоцманам в основном при плохой видимости и когда по каналу интенсивное движение.

Наблюдая за работой лоцмана, понимаешь, что есть ситуации, когда никакая техника не заменит человека. Капитан, прошедший тысячи миль, возвращаясь в порт, не станет рисковать судном. И одно то, что лоцман первым поднимается на судно как представитель города, провожая корабль, последним сходит с судна, говорит о том, что, как бы технически ни изменился флот, эта фигура человека всегда будет дорога морякам и, пожалуй, ничто не изменит эти старые, добрые традиции... Когда к порту подходит иностранное судно, то на его борт первым поднимается лоцман как представитель государства. По его внешнему облику, по его работе иностранные моряки судят о стране, о людях.

...В октябре 1955 года в Ленинград с визитом дружбы пришла Британская эскадра.

Октябрь для лоцманов в ленинградском порту — самый трудный месяц. В море за Кронштадтом на «Ленинце» ждал эскадру лоцман Владимир Васильевич Герасимов. Он принял авианосец «Триумф» и провел корабли через все узкости морского канала до моста Лейтенанта Шмидта. Все прошло благополучно. Но, когда эскадра должна была возвращаться обратно, с моря задул сильный ветер. Выход из порта и проход по узкому, извилистому фарватеру были небезопасны. И британский адмирал запросил: «Каково мнение лоцмана?» Владимир Васильевич предложил переждать пять-шесть часов. Казалось бы, британский адмирал мог бы обойтись и без мнения лоцмана, тем более что советов со стороны высокого начальства было много, но он приказал ждать. Позже ветер немного стих. С большими трудностями прошли трассу канала. Лил сильный дождь, а мостик на «Триумфе» был открытым, и все стоявшие на нем вымокли, и потом сойти с авианосца из-за шторма оказалось сразу невозможным. Пригласив Владимира Васильевича в каюту, отогреваясь у камина, адмирал восторгался отличной работой русских моряков. Все знают, что британцы хорошие мореплаватели, и из эпизода ясно, как высоко они оценили ленинградского лоцмана...

Профессия лоцмана одна из старейших.

В этих местах, когда Санкт-Петербурга еще не было, лоцманскую службу завели новгородцы. Они выходили в Финский залив Волховом, Ладожским озером и Невой. В Новгороде даже был специальный суд, который разбирал конфликты между капитаном, лоцманом и хозяином, устанавливал плату за лоцманский труд.

На берегах Финского залива лоцманская служба официально появилась при Петре Первом. Рассказывают, что когда Петр Первый шел из своей новой столицы в Кронштадт, то корабль его часто садился на мель. Глубина местами была настолько мала, что царь прыгал в воду в своих ботфортах и сталкивал парусник вместе с матросами. Когда в очередной раз его судно село на мель, а какое-то суденышко, ловко и умело управляемое, проскочило мимо и пошло дальше, Петр остановил это судно, опросил хозяина (он оказался жителем прибрежного района), а затем сказал: «Отныне ты, твои дети и внуки будете лоцманами». В фильме «Петр Первый» есть эпизод, в котором лоцман Родалевский празднует день рождения сына — и в нужный момент оказывается не в состоянии осуществить проводку голландского судна. Тогда Петр переоделся и лично принял судно и провел в столицу. Действительно, Родалевские были в Ленинграде потомственными лоцманами, и последний из них погиб во время блокады в 42-м году у главных ворот морского торгового порта.

...Наше судно входит в закрытую часть канала: слева начинается Канонерский остров, а с правого борта причальные строения, краны, склады, и повсюду суда, и переплетения мачт и стрел кранов в ослепительных лучах прожекторов. Отчетливо видно красные створные огни порта. Канал стал уже от стоящих тесными рядами кораблей.

— УМА-3, — запрашивает лоцман, — какие буксировщики будут работать?

— Я — УМА-3... Буксировщики «Туман» и «Ураган».

— Кто капитан на «Урагане»? Шубин? Хорошо. Передайте, что будем поддерживать связь по шестому каналу.

Мне показалось, что, услышав фамилию капитана Шубина, лоцман остался доволен.

— «Туман», добрый вечер. Вы будете работать у двадцатого причала. Будьте примерно у середины корпуса.

— «Ураган», зайдите к носу, возьмите буксирный конец и ведите судно на середину канала.

— Я — «Ураган», вас понял.

Что ему сказал лоцман, чтобы тот понял? Почему на середину канала, когда причал на правой стороне? Их язык кажется сложным. Работа буксировщиков незаметная, не разрекламированная. Они скромны, избегают красочных интонаций, не нажимают на слова и порой говорят даже в сложной ситуации два-три слова — начало мысли и дальше не договаривают, ибо знают: кому надо, тот понял. Непосвященные, смотрят ли они с берега или с палубы судна, не оценят работу буксира. Долго наблюдать устают и, ничего не поняв, решают, что скучнее и проще работы буксировщика и быть не может. И только лоцманы и капитаны по-настоящему знают им цену. В современной морской практике с появлением судов большого водоизмещения потребовалось при встрече и проводке судов прибегать к помощи этих суденышек, небольших, невзрачных на вид, но с мощными машинами, которые разворачивают океанские корабли, помогают им встать к причалам, но сами никогда не уходят в далекие плавания. Судно сбавило ход, и команды лоцмана стали частыми:

Нева. Установка швартовых бочек. Фото В. Орлова

— Руль лево пять... Стоп машина... Самый малый.

Увидев свободную причальную стену, я догадался, что это и есть двадцатый причал. С правого борта показался буксировщик «Ураган». Дойдя приблизительно до первого трюма, он развернулся, привалил к носу нашего судна и исчез за его огромным корпусом.

— Вниманию экипажа, — раздался голос капитана, — швартовой команде — на бак и на корму.

Показалось, что атмосфера в рубке стала напряженной: прекратились разговоры, никто не задает лишних вопросов. В голосе лоцмана появились нотки собранности и напряжения:

— «Ураган», следите сами, чтобы не было лишних команд.

Теперь судно шло, буксируемое маленьким «Ураганом». Точнее говоря, наше движение можно было определить лишь по приближающейся стене причала.

Момент был ответственный, и нетрудно было понять сейчас капитана и лоцмана. Можно прекрасно провести судно через сложный и узкий фарватер, но, если не завершишь работу удачной швартовкой, если у судна будет помят борт, или врежешься в причал, или заденешь чужое судно, вся твоя работа идет насмарку. Судно необходимо поставить к причалу с математической точностью, красиво, так, чтобы не осталось и тени сомнения. И потом, наконец, от того, как швартовалось судно, зависит и настроение капитана на всю стоянку. Со стороны кажется, что швартовка — плевое дело, сложнее пересечь штормующий океан. Одинаково не просто и то, и другое. И как бы сейчас ни был напряжен капитан, мысленно ни обрабатывал все команды лоцмана, он должен быть уверен, что у того всегда есть один маневр в запасе.

Судно мягко коснулось причальной стены. Запасного маневра не понадобилось. Лоцман отдает последнюю команду в темноту рубки:

— Погасить ходовые огни. Швартовка окончена.

Лоцман подходит к рации:

— «Ураган», «Туман», благодарю за хорошую работу.

У трапа собрались матросы. Провожая Василия Тюхина, кто-то сказал:

— Отличная швартовка, лоцман.

— С благополучным прибытием в город Ленина, — ответил лоцман и начал спускаться по трапу.

Это были дни, когда город отмечал пятидесятилетие присвоения ему имени Ленина.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6195