По Амазонке вверх

01 апреля 1974 года, 00:00

По Амазонке вверх

 

Первый и третий классы «Лауро Содре»

Ровно в восемнадцать часов объявили посадку, и по брошенным на причал сходням, толкаясь и суетясь, сотни пассажиров третьего класса устремляются в темное чрево «Лауро Содре». Беря штурмом нижнюю и верхнюю палубы, пассажиры кидаются к стоикам, расчалкам, перилам и, пытаясь опередить друг друга, захватывают лучшие места, куда можно привязать цветастые гамаки.

Шум, крики, плач детей, проклятья, просьбы повисают над причалом белемского порта. Счастливчики, пристроившие гамаки подальше от машинного отделения и поближе к умывальникам, со снисходительной улыбкой наблюдают за суетой менее удачливых попутчиков.

Умостившись в сером гамаке по левому борту нижней палубы, тихо стонет Лурдес — мулатка с громадным животом.

— Крепись, жена, — увещевает ее пожилой негр, раздирающий зубами кусок сушеной трески, — даст бог, доплывем. А ежели, по воле божьей, родишь на судне, так это бесплатно!

Жозе Катарино — молодой башмачник из Сан-Луиса — влез по ошибке в бар первого класса и принялся там привязывать свой гамак. Разумеется, он был изгнан бдительным буфетчиком. Жозе спускается вниз, но и средняя и нижняя палубы уже забиты. Парень долго еще мыкался бы без места, если бы его не окликнул земляк Карлос. Кое-как Жозе втискивается со своим гамаком между гамаками Карлоса и какой-то негритянки с двумя грудными детишками. Сверху над гамаком Жозе свесил правую ногу старик японец, который влез на судно одним из первых и с тех пор тихо лежит себе в гамаке, закрыв глаза.

Неподалеку весело галдят три девицы — обладательницы древнейшей женской профессии, направляющиеся попытать счастья в объявленный недавно открытым портом и заполненный иностранными моряками Манаус. По непостижимой иронии судьбы рядом с ними оказалась монашка сестра Ионисия, возвращающаяся в Уаупес — поселок на реке Риу-Негру, где в составе одной из салесианских миссий она денно и нощно обращает индейцев в католическую веру. Поджав губы и перебирая четки, сестра старается не глядеть на своих шумных соседок.

Часам к восьми по трапам пошла «чистая» публика первого класса. Этим спешить не нужно: в билете у каждого указан номер каюты и места. Сопровождаемые вереницами носильщиков с чемоданами, саквояжами и баулами, они подымаются на самую лучшую — верхнюю палубу, наиболее удаленную от вони трюмов и грохота машин. Размещаются по каютам, а затем выходят на прогулочную палубу, начиная знакомства с попутчиками.

В соседней каюте слева от меня разместился сеньор Пауло — худой бухгалтер из Сан-Паулу, вышедший недавно на пенсию и решивший прокатиться на старости лет по просторам родины. В соседней каюте справа копошится чета Рихтеров: сеньор Фернандо — розовощекий толстяк с седыми волосиками на розовом черепе, и его упитанная супруга — дона Луиза. За ними — каюта элегантного молодого человека, отрекомендовавшегося Итамаром. Ему уже тридцать пять, он занимается коммерцией: нанялся в какую-то фармацевтическую фирму на должность агента по рекламе. Итамар разъезжает по северу и северо-востоку Бразилии с образцами «новых, патентованных, быстро действующих, наиболее эффективных, без противопоказаний» медикаментов, убеждая провинциальных врачей и аптекарей, что только лекарства его фирмы считаются самыми лучшими, тогда как товар конкурирующих лабораторий является «подозрительным, недостаточно изученным, не апробированным, вызывающим побочные эффекты».

Поскольку ничто в Бразилии не совершается в назначенное время, никто не удивляется, когда «Лауро Содре» не отходит по расписанию — в десять вечера, как было указано в билетах. И в третьем и в первом классах (второго класса на судне нет) начинаются ленивые споры, отойдем ли мы раньше или позже полуночи. Кто-то предлагает пари, что проторчим тут до утра. Но где-то около полуночи судно начинает подавать признаки жизни: внизу загудели машины, зазвякали сигналы машинного телеграфа. На правом крыле мостика появился капитан — молодой парень в бесшабашно заломленной на затылок белой фуражке. Раздается низкий гудок. Тяжело повернувшись кормой к как-то провалившимся сразу во мглу огням пристани, «Лауро Содре» неторопливо направляется в черную ночь, начиная очередной рейс по маршруту Белем — Манаус, протяженностью в тысячу миль.

Тысяча миль по самой полноводной реке нашей планеты — Амазонке.

 

Отчего богатеет гринго

 

«Лурдес Сантана из Абаэтетубы извещает свою сестру Франсиску в Алмейрине о том, что доктор нашел у ее дочери Марии верминоз». «Внимание, Педро да Роша с рудника Массангана. Твоя подруга Лусия сообщает из Итапиранги, что из 145 крузейро, что ты ей послал, она получила только сто. Остальные сорок пять ей вручены не были».

Это «радиопочта». Все радиостанции Амазонки по нескольку часов в сутки передают короткие объявления и извещения, заменяющие отсутствующую здесь почтовую службу. С утра до поздней ночи равнодушный голос диктора, читающего эти записки, звучит из транзисторов, привязанных к гамакам третьего класса. В шесть утра тихий писк какого-то уже щебечущего, как ранняя пташка, транзистора перекрывается гулким динамиком внутренней трансляции. Сердито посопев, раздраженный голос объявляет:

— Первая смена — дети с сопровождающими — приглашается на утренний кофе в салон, находящийся в носовой части средней палубы. Остальные пассажиры будут приглашены через час.

Скрипя откидными койками, стукаясь лбами и локтями о тесные переборки, лениво пробуждается первый класс.

Утро дождливое, серое. Лениво ползут над водой грязные клочья тумана. Буйная зелень на плывущей назад земле кажется какой-то вылинявшей.

— Будет очень мило, если такая погода сохранится до Манауса, — вздыхает дона Луиза.

— Не думаю, — отвечает ее супруг. — Говорят, что сезон дождей начинается тут не раньше, чем через месяц.

Выйдя из каюты, сеньор Фернандо приветствует соседей: сеньора Пауло и дону Флору, накинувшую легкий плащ поверх ночного пеньюара.

Дона Флора возмущена: кто это додумался — будить на утренний кофе в шесть часов?

— Я говорила, что так и будет, я не хотела ввязываться в эту авантюру, — закатывает она глаза и шаловливо хлопает супруга по руке.

В третьем классе — свои проблемы. Наступив на правую руку Жозе Катарино, спускается со своего гамака старик японец. Он направляется в уборную и обнаруживает, что там нет воды.

Нет воды! Зловещая новость разносится по обеим палубам третьего класса. Нет воды! И гудящая толпа ползет в туалеты первого класса. Это уже непорядок! Капитан распоряжается убрать «интервентов» обратно, и несколько матросов быстренько загоняют неумытых третьеклассников вниз. Механик отправляется ремонтировать систему водоснабжения в трюме, и спустя полчаса из ржавых кранов третьего класса тонкой струйкой засочилась теплая мутная жидкость.

Моментально у умывальников выстраивается длинная очередь. В самом хвосте — нерасторопный башмачник Жозе Катарино. Вытащив из кармана серьги, он показывает их своему соседу:

— Не нужны тебе?

— Нет, зачем? Что я — индеец, что ли?

— Ну, может, у тебя есть невеста?

— Нет у меня невесты.

— Ну а просто девушка?

— Нет у меня девушки.

— Жаль, — вздыхает Жозе. — А у меня, понимаешь, денег хватило только на билет до Манауса. А еду в Порто-Вельо. Так вот, чтобы купить билет до Порто-Вельо, я должен продать эти серьги. Хорошие серьги. Мне их тетка подарила. Сказала, что лет сто назад ее бабке-негритянке эти серьги подарила хозяйка. За хорошую службу: бабка у нее поварихой была. Значит, не нужны тебе серьги? Жаль...

— А что делать будешь в Порто-Вельо? — интересуется сосед.

— Да то же, что и в Сан-Луисе: башмаки.

— Давай, давай, — говорит сосед. — Желаю удачи! Тут у нас, на Амазонке, только дурак не разбогатеет.

Почесав за ухом, он добавляет:

— Хотя, конечно, лучше начинать, имея деньги. Почему гринго (1 Гринго — распространенное в Латинской Америке название светловолосого и светлокожего иноземца, чаще всего североамериканца. — Прим. ред.) тут быстро богатеет? Он приходит сюда с капиталом. А деньги к деньгам липнут.

— И много тут гринго? — спрашивает Жозе.

— Говорят, даже бывают индейские деревни с белобрысыми детишками, — качает головой сосед и, перегнувшись за борт, показывает рукой: — Вон, видал?

К борту замедляющего ход «Лауро Содре» идут с берега лодки. В каждой сидят мальчишки, подымая над головой корзинки, сплетенные из пальмового лыка, соломенные игрушки.

— Видал? Вот такие мы — бразильцы. Всю жизнь копошимся с этими соломенными игрушками. Или, в крайнем случае, каучук собираем. А гринго — нет! Гринго сразу в землю лезет. Руду ищет: пока мы возимся, он миллионы зарабатывает.

Лодки идут с убогого причала, к которому подходит «Содре». Вероятно, именно тут можно было бы снимать фильм «Типичный поселок Амазонии». На каком-то невидимом пятачке земли, отвоеванном у реки и непроходимой сельвы, приютились на границе леса и воды черный причал, длинный сарай, сколоченный из серых досок, два десятка прижавшихся к мутной воде хибар. Дощатые тротуары. Сквозь щели между досками виднеется вода. Рядом со складом — лавка. На ее длинных полках — галантерея, пакеты с рисом, грампластинки.

— Будем стоять до вечера, — говорит метущий нашу палубу стюард Франсиско.

— Как? До вечера? Но почему? — ужасаются дона Луиза и дона Флора.

— Потому что будем грузить соль, — говорит капитан, — пять тысяч мешков.

В Кокале на борт подымаются еще две пассажирки. Двадцатилетняя мулатка Матильда, худая, беззубая, в рваном выцветшем платье, сопровождаемая семью детьми мал мала меньше и тремя беспородными собачками, тащит в руках сумку с убогим скарбом и ящик с курами. Спустя полчаса все судно будет знать, что Матильда едет в Оришимину к матери, что она убежала от мужа, потому что «устала рожать».

Вслед за Матильдой по трапу поднимается худенькая, бледнолицая девушка лет восемнадцати.

— Роземери, будь осторожна! — кричит с причала мать, осеняя дочку крестным знамением. — Не высовывайся, ради бога, не упади в воду! И не позволяй ничего матросам! Слышишь, Роземери?

 

По Амазонке вверх

«Это — моя земля!»

Мы действительно простояли в Кокале весь день и даже часть ночи. И лишь где-то перед рассветом машины «Лауро Содре» вновь глухо заворчали, и редкие огоньки керосиновых ламп Кокала погасли в черноте амазонской ночи.

 

Утро следующего дня совсем не похоже на серую погоду Кокала. За кормой показывается краешек громадного багрового солнца. Радостно вскрикивая, носятся над пенистым буруном чайки. Оглушительно кричит петух в дощатой клетке. Сбежавшая от мужа Матильда вскакивает, достает, порывшись в мешке, пригоршню зерна и засыпает ее курам. Потом зевает и, встрепенувшись, бежит в туалетную: нужно успеть умыться до того, как начнут просыпаться остальные, иначе полдня простоишь в очереди. Потом Матильда будит детишек, ведет их умываться, а затем направляется с ними к окошку камбуза. Окошко откроется для раздачи утреннего кофе часа через полтора, но Матильда предпочитает занять очередь заранее, чтобы получить кофе горячим и свежим. Тем, кто окажется в хвосте, достанутся чуть теплые остатки, похожие на воду, в которой мыли посуду.

Показывает признаки жизни и первый класс. Хлопает дверь в каюте сеньора Фернандо. Он выходит на палубу с биноклем в руках и, жадно припав к нему, оглядывает берег.

— Это — моя земля! — говорит ему Жоао Алмейда, фазендейро с острова Маражо, морщинистый, безгубый старик с обтянутым кожей худым лицом, с седыми висками и маленькими хитрыми глазками. Вот уже второй день рассказывает он нам со снисходительной улыбкой бывалого человека о том, как умножал свое состояние, достигшее сейчас, к старости, весьма внушительных масштабов; одних только каучуковых деревьев у него около двух с половиной тысяч. Скота тысяч пять голов. Ну и прочее: орехи, джут, лесопилки...

— Мангровое дерево хорошо покупается в Европе, — рассказывает Алмейда, щурясь на начинающее набирать силу солнце. — А вот каучук доживает последние годы. Синтетика вытесняет.

— Трудно было наладить дело? — спрашивает сеньор Фернандо.

Слово «дело» звучит в его устах весомо и значительно. Он обращается к Алмейде с уважительным интересом, хотя при первом знакомстве этот Алмейда его просто покоробил: за столом он рвал руками рыбу с таким остервенением, что капли жира летели на платье доны Луизы!

Но сегодня сеньор Фернандо чувствует доверие к этому дельцу. Имения, земли и деловые интересы сеньора Фернандо лежат совсем в другой географической и климатической зоне — в прохладных южных степях Риу-Гранди, но он считает, что было бы ошибочно ограничивать себя узкими рамками своей второй родины (сеньор Фернандо — немец, натурализовавшийся в Бразилии). В его обстоятельных вопросах угадывается нечто большее, чем простое любопытство: он начинает подумывать о возможности помещения части своих капиталов здесь, в Амазонии.

— Сегодня здесь рай, — рассказывает Алмейда, затягиваясь дешевой сигарой. — Тишина и спокойствие. А вот когда я начинал, было трудно. С одними индейцами сколько пришлось повозиться, очищая от них наши земли! До сих пор у меня шрам на спине. Господь милостив, не позволил умереть от руки нечестивца: стрела угодила в лопатку. Три сантиметра вправо — и не разговаривал бы я с вами сегодня.

— А вы сами-то много прикончили индейцев? — спрашивает подошедший Итамар.

— Я-то? Да не считал. А потом, как и сосчитаешь: ведь стрелять приходилось в сельве и на реке: иной раз видишь, что он упал. А насмерть или только ранен, кто его знает?

Он закуривает новую сигару и продолжает:

— Потом, когда очистили землю от индейцев, начались другие беспокойства: когда созревает урожай орехов, нужно было нанимать пистолейрос для охраны. Иначе голытьба из окрестных поселков растащит урожай. Однажды с десяток таких мерзавцев собирали мои орехи, и мы решили проучить их. Они укрылись в одной из хижин в лесу. Мы их окружили, устроили настоящую осаду. Три дня стрельбы! — смеется он, растягивая до ушей свой безгубый рот. — Когда они поняли, что подохнут с голоду, но не уйдут от нас, сдались...

— Ну и что? — интересуется Итамар.

— Да ничего. Всыпали им мои ребята по полсотни плетей каждому и отпустили с богом. Потом они еще нас благодарили. Потому как думали, что прибьем их.

После утреннего кофе все разбредаются по своим углам. Итамар уходит в медпункт, пытаясь убить сразу двух зайцев: порекомендовать «докторе», как почтительно зовут молоденькую медсестру пассажиры, кое-какие лекарства из своего чемоданчика с образцами и заодно, как он сказал мне, весело подмигнув, «позондировать почву». Я не склонен осуждать Итамара за второе намерение: «доктора» Соня, стройная, смугленькая, с глубокими зелеными глазами и кокетливой прядкой на лбу, вполне могла бы претендовать на призовое место в конкурсе «мисс Амазония».

Пока я размышляю на эти темы, Итамар возвращается несолоно хлебавши: укладываясь рядом со мной на горячие доски палубы, он сообщает; что Соня исчезла где-то в клоаке третьего класса, куда он не полезет даже за самой красивой девушкой Амазонки.

Где-то около полудня «Лауро Содре» направляется к крохотному дощатому причалу Бревеса.

— Стоянка только для разгрузки почты — не более двадцати минут — сообщает стюард, проходя по палубе первого класса.

Третьему классу никто ничего не сообщает. Ежели и останутся на берегу, бог с ними!

По Амазонке вверх

Мы с Итамаром все-таки решаем ощутить под ногами еще один клочок амазонской земли. Прыгаем на причал, заглядываем в серый сарай, где размещается билетная касса. Тут же возле причала — серое здание префектуры поселка с национальным гербом над дверью. Около нее — небольшая толпа. Человек тридцать. Мы проталкиваемся и видим лежащее тело: мулат средних лет в серых рваных штанах, с голым торсом и тонкой цепочкой с крестиком на шее. На его левом виске — пулевое ранение. На земле — лужа черной крови.

— Мертв? — интересуется Итамар.

— Да, — отвечает кто-то. — Помер минут за двадцать до того, как вы причалили.

— Кто это его? — спрашиваю я.

— Приятель! Играли они в карты. Этот, — говоривший кивает головой в сторону трупа, — того обыграл. Приятель сказал: «Давай теперь — на руках. Кто сильнее?» И этот опять его перетянул. И тогда тот, — говоривший машет куда-то головой в сторону, словно показывая, куда исчез «приятель» убитого, — сказал: «В карты ты сильней меня, на руках — сильней, ну на пистолетах тебе со мной не сладить», вытащил пистолет и... Сзади нас гудит «Лауро Содре».

 

— Ну, пошли, а то останемся, — берет меня за руку Итамар. Потом спрашивает: — Ну а где убийца-то?

Люди молчат, словно удивляясь бестактности вопроса, потом кто-то нехотя кивает в сторону обступившей поселок сельвы:

— Где-то там.

Едва мы отчалили от Бревеса, как динамики внутренней трансляции пригласили на обед. В довольно просторном салоне, как называет это помещение стюард Франсиско, собирается за длинными столами вторая смена первого класса: пассажиры без детей. Чета Фернандо и Пауло. Жоао Алмейда и я с Итамаром закреплены за центральным столом. В молчании поглощается «рис-фасоль» — традиционное блюдо, украшающее наше меню два раза в день. Франсиско, все в той же выцветшей куртке, в которой он полчаса назад чистил туалеты наших кают, подает десерт: компот из сухофруктов. Прихлебывая мутный напиток, сеньор Алмейда кивает в сторону окна, за которым все так- же размеренно тянется назад зеленая сельва:

— Это все еще продолжается моя земля.

— Каррамба! — восклицает, кокетливо грассируя, сеньор Фернандо.

С каждым часом он проникается все большим уважением к своему собеседнику. И даже в разговорах с женой он уже не называет его, как вчера, «этот Алмейда», а говорит просто «Алмейда».

После обеда мои соседи залезают в каюты и отдыхают, переваривая пищу. Итамар делает еще одну попытку разыскать Соню. Кажется, это ему удается: он не показывается на нашей палубе до самого ужина.

 

О змее боидуне и прочих диковинных вещах

Четыре вечерних часа разношерстный мирок «Лауро Содре» живет бурной жизнью. Из бара первого класса изгоняется «третьеклассница» Надя — чернобровая ливанка, выдающая себя за цыганку и гадающая за три крузейро по руке. По каютам первого класса проносится тревожный слух о том, что в Бревесе к нам сели три известных на всю Амазонку вора. Дона Луиза и дона Флора всплескивают руками и устремляются к оставленным в каютах чемоданам. Ко мне робко стучит Жозе Катарино.

— Не хочет ли сеньор купить серьги?

Я благодарю и отрицательно качаю головой.

— Очень хорошие серьги, сеньор!

— Нет, нет, спасибо.

— И очень дешево. Почти задаром. Пусть сеньор сам назовет цену. Я, понимаете, купил билет только до Манауса...

— Это опять ты? — кричит стюард Франсиско, спускающийся из радиорубки. — А ну, марш отсюда!

По Амазонке вверх

Втянув голову в плечи, Жозе покорно уходит.

Стуча каблучками по трапу, спешит «доктора» Соня: в третьем классе кто-то чем-то отравился. Итамар приветствует ее хорошо поставленным театральным вздохом, а когда она, чуть улыбнувшись в ответ, проходит мимо, окидывает ее горящим взглядом с ног до головы и разводит руками, словно говоря: «Потрясающе! Никогда ничего подобного не видел!»

Вонь и чад встречают Соню еще на трапе. Чтобы пробраться к больной, гамак которой находится у самой кормы, рядом с умывальником по правому борту, она вынуждена шагать по ногам, переступать через миски с остатками ужина, пролезать под низко натянутыми гамаками.

Вытянув по полу черные худые ноги, женщины расчесывают детишкам головы, ищут блох в грязных, свалявшихся волосах. Старая негритянка качает ребенка, который мог бы быть ее внуком. Вцепившись грязными ручонками в пустую коричневую грудь, мальчишка тщетно пытается высосать несколько капель молока. Соня находит больную женщину, которая стонет в гамаке, держась за живот. Дает ей какие-то таблетки и спешит прочь. Быстрее, чтобы не задохнуться в этой вони!

Долгий путь сближает людей. До поздней ночи не стихают в третьем классе тихие голоса бывалых людей, рассказывающих новичкам любопытные истории об окружающем судно мире, в котором фантастическая явь сплетается с почти достоверной фантастикой. Об амазонских дельфинах, похищающих по ночам красивых девушек, и муравьях — эцитонах, уничтожающих на своем пути все живое во время своих страшных переселений. О громадной змее — боидуне, способной проглотить лодку с рыбаком, и рысях, неслышно крадущихся по ветвям деревьев.

По берегам реки раскинулся самый большой и самый слабо изученный лес нашей планеты, в котором ботаники пока что насчитали около четырех тысяч видов деревьев. Кстати, во всей Европе количество древесных пород не превышает двухсот.

В тихих заводях и заплесневелых протоках этой реки, заселенных гигантскими черепахами и вечно голодными крокодилами, плавает самый удивительный и самый большой цветок на земле — знаменитая Виктория-Регия, проходящая за четверо суток своей ослепительно прекрасной жизни быструю смену окраски: от снежно-белой до малиново-красной.

А когда выключают свет, беседы начинают стихать, и люди медленно расползаются по своим гамакам. Во мраке слышны тяжкие вздохи, торопливый шепот молитвы, стоны измученной Лурдес и дружные «аплодисменты»: заскорузлыми ладонями пассажиры лупят себя по ногам, по рукам, по лбу, по потным животам и морщинистым шеям, давя карапана — ненасытных, пьянеющих от человеческой крови москитов. Дружно храпят восемь нищих батраков из Терезины, подавшихся в поисках счастья и доли на строительство «Трансамазонки» — дороги, которую прокладывают южнее Амазонки через всю эту сельву с востока на запад. Скорчилась в драном гамаке Матильда, обнимая руками троих самых младших из своего выводка. Матильде снится оставшаяся далеко-далеко позади хижина из пальмовой соломы, ржавый кофейник, где дырочку возле носика приходилось залеплять глиной, и муж с вечно голодными глазами.

По Амазонке вверх

— И это все еще идет моя земля, — говорит Алмейда, лениво вытянув подбородок в черноту ночи, где на невидимом берегу медленно плывет назад огонек.

— Вот это да! — восхищается сеньор Фернандо, облокотившийся рядом с ним на палубные перила.

— Но когда же, наконец, кончится ваша земля? — изумляюсь и я.

— Часам к четырем утра.

Мы молчим несколько минут. Потом я спрашиваю:

— Ну а от берега в сельву далеко простирается ваша земля?

— Не знаю, — отвечает Алмейда, затягиваясь осветившей его морщинистое лицо сигаретой.

— То есть как это «не знаю»? — задохнулся от волнения сеньор Фернандо.

— А очень просто. Когда я делал заявку на эти земли, а было это лет тридцать назад, никто тут не интересовался глубиной твоей фазенды от берега реки в сельву. Земля делилась только по берегу: столько-то миль. А туда, в сельву, сколько освоишь, все твое. Никого это не интересовало. Да и сейчас, пожалуй, не интересует.

— Вот это да!.. — восклицает вконец подавленный этими масштабами сеньор Фернандо.

Мы снова молчим, вглядываясь в черноту ночи. Каждый думает о своем. Сеньор Фернандо — в который уже раз за сегодняшний день — подсчитывает, сколько голов скота ему надо будет приобрести для начала, ежели он, вдохновленный примером Алмейды, рискнет купить фазенду где-нибудь по соседству с имениями Алмейды.

Я соображаю, за какую цену придется мне снимать номер в отеле в Манаусе, когда туда придет «Лауро Содре», с учетом фантастической стоимости билета на самолет до Рио-де-Жанейро.

А сеньор Алмейда, вероятно, обдумывает предстоящие торжественные тосты и остроумные экспромты, которые ему надлежит произнести в пункте его назначения — Алмейрине, где он должен сходить завтра утром. Алмейда направляется туда, чтобы поблагодарить избирателей, «оказавших мне честь и доверие на прошедших выборах в законодательную ассамблею штата».

 

Окончание следует

 

 

Игорь Фесуненко

 

Просмотров: 5678