Там, глубоко под такыром

01 марта 1974 года, 00:00

Фото А. Маслова и И. Константинова

Эски Сув — Старая вода. Миллиард километров, пройденных водоискателями

Есть сотни хитростей, не зная которых не приготовишь доброго обеда и не заваришь чая в здешних местах: во всех колодцах вода разная, да к тому же меняется в зависимости от сосуда, в котором ее перевозят и хранят. Лучше всех о свойствах воды знают химики и стряпухи. Я бы даже поставил в обратном порядке: стряпухи и химики. Какое место в лагере святое? У очага. Так вам ответят пастухи и геологи, археологи и шоферы.

...Еще рдеют Плеяды и голубо мерцает Орион. На востоке шелестят сполохи, предвестники внезапной и пышной зари, но до нее не близко. Буровая гудит с какой-то отчужденностью к окружающему, ровно, мощно: вертится долото, струится глинистый раствор, работа идет. Буровики спят чутко — стоит двигателю застыть, вскакивают: что случилось?

Наташа Карепова уже на ногах. За вагончиком, у поросшего кустарником бархана, чем-то крепко стучит о землю.

— Чего в такую рань? — ворчит Гаврилов, начальник отряда, прокашливаясь спросонья.

— Чертов... (удары)... саксаул. Никак... (бьет сильно и зло)... С вечера не заготовила...

Я помню, легла она позже всех, пока не перемыла посуду.

Топор саксаул не берет, но, если колотить стволом оземь, он распадается на жгуты. Горят они багровым и почти беспламенным жаром, как бы с трудом отдавая накопленное в тканях солнце. Но разжечь — уйма хлопот; даже бензином обдашь — пыхнет, и только бока обуглятся. Можно обложить верблюжьей колючкой, но ее требуется много, а наломать — попробуй. Годится и кандым, но куда приятней несколько стебельков его поставить в кувшине на обеденный стол; букеты пустыни угловаты, сухи, ломки, они пахнут перегретой пылью и волей. О свойствах растений пустыни лучше всех знают ботаники и стряпухи... ну, может быть, ботаники чуть больше.

— Вот вы всю жизнь в Кызылкуме, не считая войны. Тяжелее всех кому? — Я спрашиваю Сморогова Ивана Васильевича, шофера.

— Оно конечно, у плиты... Особливо на перетаске...

В давние тридцатые годы в городок Ходжейли на Амударье привезли на барже полуторку с зелеными бортами, и единственного водителя Ваню попросили доставить бидоны с водой к дальней отаре. Там засыпало песком колодец. Ваня повел, весь обратившись в слух: как шуршит песок под колесами, стучат камешки на увалах и булькает вода в радиаторе... Чабаны долго помнили, как из полуденного марева, перевалив бархан, выплыла, затарахтев, невиданная машина. Сморогов с тех пор и возит — или воду, или людей, которые ее ищут. Или их инструменты.

Я вижу, как ребята на буровой скидывают куртки, рубашки. Остаются в одних касках и плавках. В одиннадцать подъем труб. «Запарка будет», — бросает кто-то из буровиков. От грохота ничего не слышно, но ребята кричат и как-то понимают друг друга. Я улавливаю обрывки фраз: «Захватывай... Крепление... Подводи ключ...»

Лязгая и кружась, колонна вздымается вверх — грохот усиливается, и еще громче и неразборчивей кричат бурильщики. А из круглого отверстия посреди помоста, только что обнажившегося и пахнувшего подземным холодом, плеснула вода...

До забоя осталось двести метров. Пройдет немного дней, и «точка» будет пробурена. А потом? Начнется то самое перетаскивание, о котором упоминал Сморогов. На новую точку. До нее иногда десятки верст. Вышку снимают с основания, но не демонтируют, а волокут, прицепив к трактору, просматривая впереди каждый метр. Медленно ползут машины с вагончиками. Идут рабочие. Повариха обгоняет их, таща бидон с водой, роет под каким-нибудь барханом ямку, вздувает огонь, защищая его собою от ветра, ставит казанок, чтобы люди нашли здесь очаг, без которого нет ни лагеря, ни стойбища.

Десятки таких буровых бригад работают в пустыне. После них остаются торчать из-под песков металлические трубки высотой по пояс. Это как бы смотровые глазки в глубину. Время от времени к ним подъезжают на машинах техники и, запустив на стальном тросе желонку, достают пробу. Пробы показывают движение воды, перемены в ее составе.

...Как изменилась пустыня! На днях я удивлялся тому, что вот ехала машина своей дорогой, свернула к нашему лагерю, и никто не бросился с расспросами, с неизменным прежде «хабар бар?». Значит, не в диковинку. А теперь, гляжу, и того пуще. Идут по дороге два старца. В папахах, с посохами, у одного через плечо перекинут бурдючок. Одни! Пешком! Случилось что? Может, беда какая стряслась — и вот, не дождавшись транспорта, не успев даже верблюда оседлать, спешат за помощью?.. Ничего подобного. Вздумалось навестить приятеля, он пасет овец в соседнем кочевье, и пошли. В полной уверенности, что какая-нибудь машина по пути догонит и подвезет. И вот встретили Сморогова...

Дорог в пустыне столько, сколько шоферов. В отделе кадров, когда оформляют водителя, шутят: ну, быть еще одной колее. Наезженным колеям можно доверять. Они легли на твердый грунт, и каждый поворот обдуман.

— Никакое конструкторское бюро лучше не проложит, — говорит Сморогов и вдруг добавляет: — Я кызылкумской закалке, может, жизнью обязан. — Четыре года он воевал за баранкой. — Бывало, глянешь, дорога пустынная, тихая. Нет, брат, жди подвоха: фриц, он хитрый. Либо простреливает дорогу, либо заминировал. Бочочком, по-над оврагом пролезешь, а чуть правее возьмешь — сядешь. Глаз-то наметанный. И груз цел, и сам цел!

— Ваших дорог тут, поди, тысячи? — спрашиваю я.

— Наших? — переспрашивает он, не совсем поняв. — Гидрогеологических? Да, почитай, все наши.

Действительно, когда по моей просьбе в бухгалтерии Приаральской гидрогеологической экспедиции попробовали прикинуть общий километраж, пройденный экспедицией за последние, скажем, десять лет, получилась цифра, близкая к миллиарду. Теперь можно, не колеблясь, утверждать, что каждый увал на огромной территории, каждая ложбинка и останец исследованы водоискателями.

Геологи тряслись в кузовах, придерживая руками теодолиты, рейки; шоферы в это время работали в раскаленных кабинах, выворачивая непослушный руль, беспокойно щупая ладонью пышущую жаром стенку мотора. Геологи лазили, измеряли, отбивали образцы, шоферы прочищали забитые песком фильтры. Вечером, когда геологи заносили последние записи в пикетажную книжку, шоферы работали под машиной, делая профилактику, подкачивая шины, мысленно прикидывая завтрашнюю дорогу. Ведь с рассветом снова в путь, машина должна быть в готовности. Всей воды, взятой с собой на маршрут, не хватило бы, чтобы отмыть руки шоферов, и они просто оттирали их бензином, прежде чем взять суповую миску. Комбинезон набухал от масла, и на солнце казалось, он вот-вот задымится... Так искали воду.

О том, что она есть, прячется глубоко под такырами, догадывались издревле; в тех же местах, где она залегала неглубоко (по здешним меркам, разумеется, метрах в пятидесяти-сорока), ее умели находить. Сейчас строятся разные догадки, каким образом это делалось — при помощи лозы, которая, дескать, изгибалась в нужном месте, или при помощи тончайших наблюдений над поведением животных, птиц и над растениями. Рассказывают, что, когда к одному аксакалу прибежал внучек с сообщением, что электроразведка «учуяла» воду под их кишлаком, тот ответил: «Теперь они пойдут в Кыз-Кеткен». И верно, силовые линии поля повели именно туда... Когда живешь одною жизнью со своей землей, зимой замираешь у мангала, весной расцветаешь, летом вольно кочуешь с ветром и отарой овец, начинаешь чувствовать эту землю иначе, чем горожане.

Лет двенадцать назад в поселке Шоркуль, близ Нукуса, начали строить гаражи, мастерские, лаборатории, дома. Гидрогеологи обосновывались в пустыне в преддверии больших трудов. Вскоре на должность начальника экспедиции был назначен молодой инженер Леонид Сафронов. Один за другим приехали и другие молодые специалисты — Нурмамат Рузимбетов, главный геолог, Владимир Красиков, главный инженер, Виктор Соколов, главный гидрогеолог. Народ крепкий, шумливый, дотошный. В кабинетах, еще пахнувших известкой, далеко за полночь горел свет. Вокруг домов посадили акации. Теперь они густые и высокие, в ветвях возятся горлинки, а под зеленью бегают дети, которые родились в поселке.

На стене сафроновского кабинета висит карта, на ней цветом, значками и цифрами нанесены данные о всех найденных водах. Впечатление такое, что десятилетний труд потрачен на то, чтобы перевести в символы живую природу. Таков язык науки! Под песками глухо колышутся озера, шепчутся ручьи, ревут водопады, стынут заливы и рукава. Нет такого участка на карте, на котором не значилось бы присутствие воды, правда, не всегда питьевой. Если месторождение принято называть по населенному пункту на поверхности, то можно говорить, что существует водное месторождение Кызылкум. Да! Возможно, строго научно это не совсем так, поскольку воды приурочены к разным отложениям и разнятся по составу, но мне хочется подчеркнуть масштабность открытия. А кроме того, следует еще учесть, что воды, ныне относимые к непитьевым, завтра могут быть переведены в категорию питьевых: техника опреснения быстро прогрессирует.

Давно миновали времена внезапных открытий, совершаемых одним человеком; гидрогеология как бы вернулась к временам, когда безвестные кумли («песчаные люди») не славы ради, не объявляя даже имени своего, рыли между барханами колодцы. Нынче имена известны, но как перечислить всех, кто бурил, возил, измерял? Называть же одних руководителей не совсем правильно. Хотя как не упомянуть Наримана Наруллаевича Хаджибаева: талантливый ученый, он посвятил воде всю жизнь, ведает гидрогеологической службой Узбекской республики. Подбодряя, осторожно подправляя, он доверил молодежи сначала ухватить, а постепенно и размотать запутанный узел вопросов, связанных с разведкой грандиозного Южно-Приаральского артезианского бассейна.

Бесспорно, это уникальное явление природы. Западная и южная границы бассейна проходят по Амударье, северная — по Аральскому морю, восточная достигает возвышенностей Букантау, Ауминзатау. На этой огромной площади под стопятидесятиметровой толщей палеогеновых глин, на глубине от 200 до 500 метров залегают водоносные горизонты; их три, в некоторых местах четыре-пять. Вода, как выражаются специалисты, «с напором»: фонтаны достигают пятнадцатиметровой высоты. И довольно горяча — до 36°.

Открытием гидрогеологов немедленно воспользовались города и кишлаки. В Палванбае мне показывали виноградную плантацию; лозу привезли из-под Бухары, выбрав самый крупный и сахаристый сорт винограда — он прекрасно прижился. В Бий-базаре посадили гранатовую рощу, в Ишанауле — персиковую. На улицах десятков поселков появились водоразборные колонки. В Кипчаке я долго смотрел на девушку, поливавшую из шланга площадь перед клубом. Из шланга! Площадь! А в самом центре Кызылкума построен поселок чабанов, которым гидрогеологи по праву гордятся; некоторое время назад в нем выбирали первый сельсовет, и их пригласили как почетных гостей.

...Литой, тяжелый и душный ветер задувал в кабинку пыль; небо заволокло маревом, и горизонт размыло; опалово-оранжевые блики загорались на нем и потухали. Похоже было, что надвигается песчаная буря. Справа открылась продолговатая впадина; далеко на дне ее что-то блеснуло. Мираж?

— Скважина, — объяснил Сморогов.

— Почему ж блестит?

Он посмотрел на меня, не понимая моего недоумения, потом догадался и молча развернул машину.

Чем ближе мы подъезжали, тем отчетливей различал я посреди озерца высокую трубу с утолщениями; из ее отверстия хлестала толстая струя воды. Ветер иногда изгибал ее и далеко уносил брызги. Берега были скользки и пусты; ни одного кустика не выросло поблизости. Машина остановилась, мы вышли наружу. Озерцо было мертво. Я понял, что школьная истина — вода приносит в пустыню жизнь — верна лишь наполовину. Жизнь в пустыню приходит тогда, когда к воде прикладываются человеческие руки.

Кем-то предусмотрительно были набросаны ящики, бочки, на них положены доски; по ним к трубе можно было пройти, как по мосткам. Сморогов разделся и, на цыпочках добравшись до струи, стал с наслаждением плескаться. Старики наши, едущие в гости, так крепко спали в кузове, что не проснулись даже, когда машина остановилась. Только теперь один из них поднялся, улыбнулся беззубым ртом и спрыгнул на землю.

Он тоже прошел по доскам к трубе и напился из ладоней. Потом, повернувшись к Сморогову, стал о чем-то говорить, горестно кивая головой и показывая на ладони, с которых стекали капли.

— О чем он?

— Да вот... — неохотно перевел шофер, — говорит, эски сув — старая вода, древняя...

Позже я узнал от главного инженера Владимира Красикова, что, действительно, скважина пробурена в древние отложения, в которых вода накапливалась миллионы лет. И миллионы лет потом хранилась под землей. Около трехсот скважин в пустыне открыто фонтанируют, выливая понапрасну бесценную влагу. Она уходит в песок, образуя провалы, воронки, солончаки. Если бы собрать ее и пустить по каналу, какое бы это было подспорье народному хозяйству! Красиков рассказывает об этом с горечью. Открыв воду, гидрогеологи передали ее организациям, ведающим водным хозяйством, и с тех пор находятся с ними в состоянии непрерывной вражды. Задвижки системы «Лудло», поставленные на скважинах для режимной эксплуатации, пришли в негодность, трубы прохудились...

Страшно подумать, но расчеты неумолимо показывают, что, если не принять самых решительных мер, месторождение погибнет. Оно вытечет через каких-нибудь десять-пятнадцать лет. Прекрасная вода, которая накапливалась в недрах миллионы лет, растечется по такырам и испарится под ветром и солнцем.

Когда эти заметки были уже написаны, я получил от Красикова письмо. Дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки. Некоторые скважины отремонтированы. Усилен контроль за использованием артезианской воды. Но этого явно недостаточно, и гидрогеологи, пишет Красиков, не собираются складывать оружие.

Янги Сув — Молодая вода. Дерзкий эксперимент гидрогеологов

Пока в Кызылкуме разворачивалась череда блестящих открытий и связанная с ней череда дискуссий, прогнозов, опасений и строительного азарта, в другой пустыне, на запад от Амударьи и Арала, упорные поиски приносили больше разочарований, чем надежд.

Попав на Устюрт, думаешь, как несхожи между собой две соседки пустыни... Гряды кызылкумских барханов, заросли саксаула и тамариска, в которых плутают песчаные зайцы и лисы, вспоминаются даже с отрадой. Нет-нет да прошумит неподалеку, вздымая пыль, отара овец; впереди с тяжелым медным колоколом на шее шествует мохнатый козел, а сзади молчаливо и прытко семенят громадные степные овчарки, пригнув головы и глядя будто бы только себе под ноги. Чабана порою и нет поблизости: пьет чай в юрте у приятеля, уверенный, что вожак и сторожа путь знают. На горизонте где-нибудь играют верблюды, гоняясь друг за другом. Где их табун? Иногда за десятки верст.

Но табунщикам тоже нечего беспокоиться. Верблюды вернутся. А чужой человек их не обидит.

Устюрт являет собой совсем иную картину. Безжизненная пустыня, изборожденная мрачными котлованами; пухляки, посыпанные соляной пылью; кругом голо и серо. Автомобильные колеи пересекают плато ровными и беспорядочными линиями, пучками скапливаясь у колодцев, которые здесь редки, отстоят друг от друга иногда на добрую сотню километров. К востоку Устюрт обрывается уступами — чинками; местами они напоминают крепостные стены, местами — застывший океанский прибой. В известняковой кипени обрывов по весне кое-где пробиваются роднички. Но ненадолго. Пересыхают.

А нужда в воде с каждым годом все острее. Прежде инженеры и агрономы обходили Устюрт стороной; даже геологи заглядывали сюда нечасто. Но вот понадобилось проложить через плато газопровод. Сюда приехали бульдозеристы, сварщики, топографы. Им на смену прибыли каменщики, штукатуры, шоферы. Был воздвигнут целый город — Комсомольск-на-Устюрте. В нем живут те, кто обслуживает трассу. Геологи открыли нефтяное месторождение. Запасы его невелики, но, возможно, поблизости скрыты другие залежи. Их ищут. К восточному берегу Арала все чаще пристают рыбацкие суда. Возникли поселки рыбаков.

Фото А. Маслова и И. Константинова

...Виктор Соколов улетал на Устюрт ранней весной; снег еще не успевал стаять. За зиму его накапливалось много, и таял он медленно, ослепительно сверкал под солнцем. Такыры превращались в озера. Сливаясь друг с другом, они тянулись цепью. Прилетали утки, вились в воздухе, стайками плавали вдоль берегов, подныривали, что-то отыскивая в воде, будто в ней могла водиться рыба. Но с каждым днем солнце все сильнее наливалось жаром. Озера высыхали на глазах. Проходила какая-нибудь неделя, и уже невозможно было представить, что в этой прокаленной пустыне могла быть хоть капля влаги.

Возвращался Соколов осенью, когда начинались дожди. Нужно было успеть спуститься с чинков, пока не развезло степь. Дожди тоже лили обильные — то бурно шумя, то с тихим шелестом. Возвращался он усталый, деятельный, отощавший. Спешил в кабинет Сафронова, отложив до вечера душ, бритье и городской обед. Туда приходили Владимир Красиков и другие инженеры. Раскладывали схемы бурения, описания кернов, карты, пикетажки. Сопоставляли с документами других партий. Сравнивали с аэрофотоснимками. В чинках «проклевывался» водоносный горизонт, но, что называется, «спорадически развитый, маломощный». Кое-где показывались залежи, да тоже куцые, из них и порядочного табуна не напоишь. Каждый год глубокой осенью в кабинете Сафронова до поздней ночи засиживались люди. Тетя Даша, уборщица, кипятила на плитке чай, приносила хлеб, помидоры, колбасу...

Как ни бились люди, воды на Устюрте найти не могли. А вода нужна! От этой нужды не скроешься. Когда Сафронов и его друзья бывали на Устюрте, то каждая проезжающая мимо машина, издалека везущая воду буровикам или газовикам, воспринималась ими как немой укор. И постепенно вызрела мысль, поначалу показавшаяся им шальной, дерзкой, невыполнимой...

Но прежде два слова о формах залежей.

Подземная вода может залегать пластами, горизонтами, рукавообразно, линзообразно. В Кызылкуме, например, форма залежей кое-где копирует русла древних рек и водотоков. Когда-то, просочившись сквозь берег и дно, вода ушла вниз и, угнездившись в водонепроницаемых породах, уперлась в горизонт соленой воды. Соленая вода — более тяжелая — служит как бы опорой. Получается нечто вроде коктейля. Теперь, если в его верхнюю (пресную) часть опустить трубу, можно спокойно выкачать ее, не потревожив нижней. Гидрогеологи Приаральской экспедиции превосходно изучили эту форму залежей и научились использовать ее.

Вода просачивается сквозь дно и берега... Сквозь такыр она просочиться не может, глина водонепроницаема. А что, если помочь воде? Что, если создать искусственную залежь? Увести пресную воду под землю, «посадить» ее на соленую и законсервировать. Искусственно повторить процесс, происходивший по руслам древних рек. Разве не дерзкая мысль?

Вдохновителем проекта снова выступил Нариман Наруллаевич Хаджибаев, а осуществление его он доверил опять же молодым «приаральцам». Надо сказать, что мировой практике известны отдельные и робкие попытки искусственного маганизирования — так называется процесс создания искусственных залежей. Но никто никогда не решался использовать для этого трещиноватые известняки. Порода эта как будто бы мало подходит для подобного эксперимента, но, что делать, она особенно распространена на Устюрте...

И вот в один прекрасный день по степи пронесся «газик». Виктор Соколов выбирал подходящий такыр. Он должен был быть и достаточно большим, и цельным, и чуточку наклонным, и отвечать многим другим требованиям. Кажется, впервые такыры изучали с точки зрения их практической пригодности. Наконец отвечающая всем критериям глиняная плоскость была облюбована. Позвали буровиков. Они просверлили породы, чтобы уточнить их состав и глубину, на которой залегают соленые воды. Прилетели взрывники. Они оцепили местность. Раздался взрыв. Рядом с такыром образовалась круговая траншея с островком посредине.

Траншею и такыр соединили канавкой. У устья ее приладили заслонку. Поднимать и опускать ее можно при помощи воротка. Такие несложные гидротехнические сооружения часто встречаются на арыках Средней Азии. Эксперимент начался.

— Хотите взглянуть на него? — предложил Владимир Красиков. — Я лечу туда завтра. — И тут же предупредил: — Вы того... не расписывайте особенно. Штука сложная. Результат пока неясен. Вот доведем до ясности, тогда пожалуйста. А то, знаю, распишете в два приема... — «В два приема» — его любимое выражение. Для него чайник чаю выпить — в два приема; отчет написать — в два приема...

Я обещал не «расписывать», и мы полетели.

Тут нужно хотя бы немножко рассказать о тех, без кого вообще были бы невозможны современные геологические исследования в пустыне. О летчиках. Наш самолет вел Сарсен Абдуллаев. Он один из самых молодых в Нукусском аэропорту. Возил почту, рассыпал удобрения над полями, обслуживал строительство газопровода — словом, долго летал над «культурной зоной», прежде чем ему доверили работать с геологами. Официально это именуется: «полеты с самостоятельным выбором площадок».

По пути на Устюрт мы садились несколько раз. Абдуллаев подолгу кружил над такырчиком, на который хотел посадить машину, всматривался в его очертания, в то, как колышутся кустики полыни, чтобы определить направление н силу ветра, в то, как взлетают и садятся птицы. Потом на бреющем полете пересекал такырчик несколько, раз, держа в руке секундомер. Зная скорость самолета, нетрудно вычислить длину площадки. Хватит ли ее, чтобы сесть? Один раз мы даже чиркнули колесами землю, но в последний момент, чему-то не доверившись, Сарсен потянул штурвал. Самолет взмыл.

В пустыне нет ориентиров, определить направление полета можно, только сверяясь по карте. Абдуллаев часто зовет Красикова, вместе смотрят то в карту, то на землю... Впрочем, Красиков и без того неотрывно глядит в оконце. Для гидрогеолога лишний раз обозреть с высоты «объекты» очень важно. Подземная вода влияет на ландшафт, на растительность. Скажем, древние, давно уж засыпанные русла рек и протоков, невидимые с земли, сверху различаются четко. Они выделяются по цвету и как бы прорывают другие формы рельефа. А это важный поисковый признак. Скопления тамариска и чингиля говорят о неглубокой линзе воды, а редкие кустики — о безводности. В общем, работы гидрогеологу в воздухе хватает.

Вдруг я замечаю, что Красиков машет мне рукой. Показывает в иллюминатор. Внизу прозрачно блестит слюдяное блюдце.

— Оно?

— Оно!

Идем на посадку.

Дело, ради которого был затеян этот трудный рейс, оказалось настолько простым, что, хотя меня заранее о том предупреждали, я не мог не почувствовать разочарования. Владимир поднял задвижку, и вода с такыра по цементному желобку побежала в канаву. На такыре вода казалась прозрачной и недвижимой, а поток бежал мутный, бесшабашный и шумный. Он бежал уже долго, но не заметно было, чтобы уровень озера понизился. Красиков фотографировал его, измерял скорость потока; лаборантки, прилетевшие вместе с нами, желонками брали пробы из скважин, пробуренных вокруг такыра.

— Вот и все, — сказал Красиков. — Больше ничего не будет.

Как это непохоже на современные эксперименты в физических и химических институтах! Но дело не в этом. Главное, что эксперимент протекал не в лабораторных, а в естественных, природных условиях. До сих пор геология лишь брала от природы, ничего не давая взамен, черпала из недр, не восполняя запасов, и даже самая мысль об этом еще недавно показалась бы несуразной. Устюртский же эксперимент, быть может, означает переход к новой геологии, к науке о восполнении запасов полезных ископаемых...

Поток продолжал бежать мимо нас, и дно ровика уже покрылось мутной водой. Пройдет несколько часов, и она просочится вниз. Ведь теперь препятствий на ее пути нет. Она дойдет до соленой воды. Но не растечется ли по ней? Не смешается? Удержат ли ее трещиноватые известняки? Никто не смог бы ответить сейчас на эти вопросы.

— А если ничего не выйдет? — спросил я Красикова.

Он пожал плечами:

— Попробуем закреплять известняки... — И отмахнулся: — А в общем, еще не знаю.

Мы замолчали. Я знал, что Красиков не поддержит моих мечтаний, и не высказал их вслух. Я думал о том, что пройдет несколько лет, а может, и больше, и Устюрт покроется вот такими круговыми ровиками с островками посредине. И любой путник, перейдя по мостику на островок, сможет подойти к колонке, открыть кран, и потечет чистая, холодная вода. Янги сув — молодая вода пустыни.

Яков Кумок, наш спец. корр.

Кызылкум — Устюрт

Просмотров: 4275