Стратегия вмешательства

01 марта 1974 года, 00:00

Фото И. Камионского, А. Лехмуса, В. Орлова

Что значит — «найти свое дело»? Географ мечтает об институте гармонии человека и природы.

История с географией

Право, я не знаю, о чем вам рассказать. Все, что мы с Кириллом делаем, пока дает скорей отрицательные результаты...

Алексей Ретеюм несколько смущен, и это понятно: еще вчера их работами интересовались лишь коллеги. И вот постановление Бюро ЦК ВЛКСМ о присвоении ему и его другу Кириллу Дьяконову премии Ленинского комсомола за «Исследование изменений географической среды под влиянием речных гидротехнических сооружений», всесоюзный резонанс, внимание прессы. А он недавний выпускник, еще и сейчас похожий скорей на студента, чем на научного работника.

— Как бы вам все это объяснить?.. — продолжает он. — Простите, у вас есть другая профессия, кроме журналистской?

Узнав, что я гидротехник, кончал строительный институт, Алексей оживляется.

— Вот-вот, встречаете бывших однокашников, и они рассказывают: перекрывал Ангару, строил Красноярскую ГЭС. А я географ. Мы с Кириллом изучаем, как водохранилища влияют на климат, на леса, вообще на жизнь вокруг них. А теперь представьте: ваши коллеги проектируют новую ГЭС, тратят на это годы, уже прикидывают, сколько миллионов киловатт получит народное хозяйство. А мы проводим экспедиции, тоже тратим годы и доказываем: строить эту ГЭС нельзя, иначе будет нанесен непоправимый ущерб природе и убыток перевесит выгоду. Допустим, с нами, географами, соглашаются, проект не воплощают в жизнь. Что же мы получаем в итоге?..

С другом Ретеюма Кириллом Дьяконовым я встретился на кафедре географического факультета МГУ, где он преподает и ведет научную работу. Он только что вернулся из Западной Сибири. Тысячи километров пролетел над тайгой, увидел огромный нефтяной край в местах, где лишь недавно впервые ступила нога человека. И хотя подвиг нефтяников Тюмени и Самотлора не мог не вызвать у него восторга, он заметил и иное: линии электропередачи порой ведут через здоровый лес, хотя можно было его обойти по болотам, гибнет от нефти рыба в Оби.

Говорят: лес рубят — щепки летят. Так вот географ на первый взгляд интересуется этими щепками. Сейчас Дьяконов работает над важнейшей темой: «Прогнозирование развития природной среды на 2000 год под влиянием человека». Он уверен: нефть нужно добывать так, как это делают на Самотлоре, заботясь о том, чтобы после разработки не осталась пустыня. Но кое-кто считает, что географы говорят «под руку».

Пытаюсь разобраться, почему так происходит. После известных постановлений правительства об охране природы географы стали полноправными участниками всех крупных проектов — и переброски вод северных рек, и строительства гидростанций, и освоения нефтяных районов. Комплексный подход к проблемам — веление времени.

Появилась новая, конструктивная география, изучающая влияние хозяйственной деятельности человека на природу. За специалистами этой области знания теперь последнее слово в проектах преобразования окружающей среды. География из Золушки становится принцессой. Но географы нет-нет да вспомнят: очень долго она ходила в Золушках.

Кирилл и Алексей поступили на географический факультет МГУ, когда никаких сказочных преобразований в судьбе этой науки еще не предвиделось. Был конец пятидесятых годов. Стартовали первые спутники, в строй входили атомные электростанции. Абитуриенты мечтали об атоме, грезили космосом, штурмовали физические и авиационные институты. На этом фоне успехи географии выглядели скромно — давно минула пора открытия новых земель, с карты исчезали последние «белые пятна». Что же привлекло к ней тогда Кирилла и Алексея?

Ретеюм отвечает: для него вопрос решился просто — семейная традиция. Мать биолог, отец окончил географический факультет, потом занялся геологией. Алексей детство провел на Памире, увлекался ихтиологией, экспедиционный быт знал не понаслышке. На столе его с детства лежал солидный географический труд, переведенный отцом.

А Кирилл... Что привело его сюда, на 18-й этаж МГУ, где сотни преподавателей и студентов занимаются «описанием Земли»? Он отвечает: случай. Мне кажется, это не совсем так.

И родители и родственники у него — инженеры, преподаватели технических вузов. Они звали его в свою отрасль знания. А в нем сидел какой-то бес противоречия: свою жизнь он решил строить сам, как говорится, без подражаний. Вспоминался школьный географ, который влюбил его в эту древнюю науку, показал ее неброскую красоту. Однако Кирилл решил пойти на геологоразведочный. И вот здесь в его судьбу действительно вмешалась случайность.

В геологоразведочном институте его встретили прохладно. Пытались отговорить от трудной и модной тогда профессии. Боялись, что придут в институт случайные люди. Тогда Кирилл решил поменять не профессию, а вуз. Так он приехал в Московский университет. Но до геологического факультета не доехал. Лифт случайно завез его на 18-й этаж, к географам. Здесь его встретили приветливо, сказали, что после окончания факультета его ждут экспедиции, намекнули на перспективы географии, на ее грядущую молодость — Золушка уже примеряла туфельки принцессы, — и он остался там.

Много ли студенту нужно?

Многое значит престиж профессии. Мой приятель — хороший шекспировед — стесняется говорить о своей работе, чтобы не вызвать тривиальный, болезненный для специалиста вопрос: «А был ли Шекспир?»

Если бы я встретил Кирилла и Алексея перед поступлением в МГУ, то отсоветовал бы им идти на географический. Нас, гидротехников, учили, что страна наша сказочно богата и водой, и землей, и лесами, пользуйся — все равно еще много останется. А географы уже тогда (правда, робко) поговаривали о вреде, который порой наносит природе зарегулирование рек. И кое-кому из моих коллег радетели природы представлялись оторванными от жизни чудаками, чем-то вроде жюль-верновского Паганеля.

Но и география географии рознь. На естественных факультетах МГУ Дьяконова и Ретеюма ждало немало соблазнов. Ну в самом деле, зачем посвящать жизнь каким-то водохранилищам, если можно заняться океаном? Ведь вот они рядом, знаменитые океанологи Л. А. Зенкевич и В. Г. Богоров, известные путешественники и ученые, которые плавали еще на легендарном «Персее» в начале двадцатых и бороздили океан на «Витязе» в середине шестидесятых. Как могли два юноши, мечтающие о больших делах, не увлечься океаном, не попасть в «зону притяжения» известных океанологов? Так вот поди ж ты, не попали!

Алексей и Кирилл объясняют это по-разному. Кирилл говорит, что на океанологию шли в основном бывшие матросы, и Кириллу не хотелось оказаться среди «морских волков». Алексей добавляет: не нравилась зоология, уж очень, мол, там «архаичное» классифицирование.

Так ли это? Кирилл, похоже, неробкого десятка, увлекается спортом, да и ростом не обижен. Алексей же и тогда был увлечен ихтиологией, разделом все той же «архаичной» зоологии.

Мне кажется, дело в другом. Они уже тогда интуитивно понимали: дело не в величине объекта, который ты изучаешь, а в поставленной перед собой цели. И еще: к делу жизни должна лежать твоя душа. И они искали это дело.

Говорят, что главное для студента — учиться. Что ж, не спорю, знания важны. Но если еще в институте человек не нашел себя, то диплом получит не специалист, готовый «творить, выдумывать, пробовать», а холодный сапожник.

Кирилл и Алексей искали свое дело. И еще они искали друг друга. Второе может показаться странным: учились в одной группе два неплохих парня, вместе еще на первом курсе работали по вечерам на кирпичном заводе, встречались на лекциях, семинарах, комсомольских собраниях, а по-настоящему подружились только на последнем курсе. А может, не странно? Каждый из них еще не нашел себя, как же было ему найти другого? Объединяет дело...

После третьего курса Дьяконов и Ретеюм поехали на практику в Забайкалье. Не вместе — врозь: не было у них тогда общего дела.

Алексей работал в горах, занимался гидрологией — изучал режим рек и ледников. В общем, обычная студенческая практика. Только на материале Забайкалья он опубликовал свою первую научную работу, на которую географы ссылаются и до сих пор.

А Кирилл? Он работал в производственной организации. Не просто практика — работа. Отряд — десятки рабочих, крепких, напористых. Жесткий план: нанести на карту столько-то квадратных километров непроходимой тайги, болот. И он начальник партии. А быть начальником — значит отвечать за все, делать то, чему не учили в университете. То кто-то пропил аванс и не на что его кормить, то другой не полез в топь и контур нанес на глазок. А начальник отвечай, выкручивайся как можешь.

Кирилл понимал: в экспедиции всякое бывает, но ему, географу, это было не по душе. Он наслаждался в часы аэрофотосъемки. Нравилось смотреть на землю с высоты. И хотя основная работа забирала почти все время, у него уже, видимо, вырабатывался географический подход к ландшафту: не просто зарисовать леса, поля, озера, а объяснить, почему здесь все так, а не иначе.

Все-таки со смешанным чувством он возвращался домой. Позади четыре с половиной месяца ежедневного, изнуряющего труда. («Выдержал, значит могу — здорово!») Но удовлетворения от работы он не испытывал. А впереди последние два года, Пора зрелости для студента, диплом. Нужно выбирать себе дело. Но какое оно?

Однажды на заседание научного кружка пришел профессор Семен Леонидович Вендров. Он сообщил: в Институте географии АН СССР организуется экспедиция на Рыбинское водохранилище, желающие могут записаться. Кирилл и Алексей заинтересовались, и Семен Леонидович стал объяснять, какая это проблема — искусственные водоемы. Ведь Волга уже превратилась в цепочку озер, начинается преобразование великих сибирских рек — Оби, Енисея, Лены. Но как все это отразится на окружающей среде? Неизвестно. Не то чтобы географов не интересовали такие вопросы. Просто, когда водохранилищ было немного, подобная проблема не была еще актуальной. Зато сейчас...

Нельзя сказать, что они сразу почувствовали — вот она, их тема. Да и не хотелось им тогда заниматься водохранилищами: новая область знаний, нет своих авторитетов — у кого учиться? Но, с другой стороны, новая область — свобода действий, никакой тебе мелочной опеки (Вендров отпускал их одних на Рыбинское море). А учиться? Тот же профессор С. Л. Вендров крупный ученый, и вместе с тем за его спиной двадцать лет практической работы — на производстве, в проектных организациях, министерстве.

Ребята поверили профессору. Потом они поверили в себя. Так они шагнули в ту единственную, свою тему, которая не только стала их целью, но и сделала их самих друзьями.

Фото И. Камионского, А. Лехмуса, В. Орлова

Пришел, увидел, описал?..

Лето в тот год выдалось на славу — солнечное, ровное. Студенты других факультетов завидовали географам: вот уж у кого не практика — курорт, все время на берегу Рыбинского моря, купайся — не хочу. И Кириллу, хорошо помнящему походы по Забайкалью, Дарвинский заповедник на Рыбинском водохранилище показался местом тихого отдыха. В отряде не рабочие — студенты, у группы свой грузовик, руководитель Иван Долгушин, хоть и преподаватель, но больше товарищ (почти ровесник). О чем еще мечтать студенту?

Уже тогда Рыбинское водохранилище было чуть ли не самым изученным водоемом в мире. А там, где выполнены сотни работ, нетрудно сделать еще десяток. В общем, материала на его берегах хватило бы не на одну дипломную работу. Так что ж, за работу? А там еще останутся дни позагорать, отдохнуть...

Но в жизнь отряда и Дьяконов и Ретеюм входили тяжело. Что-то их не устраивало, нет, не на водохранилище — в самой науке. В те годы география была еще описательной дисциплиной. Не только студенты, научные работники выезжали, чтобы, к примеру, описать какой-то район, хребет, провести «инвентаризацию».

В то время географы изучали в основном чаши искусственных морей — это нужно было для энергетики и водоснабжения. С появлением крупных водохранилищ внимание ученых сосредоточилось на берегах: большие волны «грызли» побережья, угрожали домам и дорогам. Но почти никого не интересовало, что происходит там, за береговой чертой, как влияет новый бассейн, к примеру, на климат. Авторитеты пожимали плечами: что здесь изучать, водохранилище не море.

Дьяконов и Ретеюм решили проверить «очевидное»: поставили метеоприборы в створе у берега, провели наблюдения.

Однако здесь их ожидало самое трудное. За изменением климата наблюдают годами, десятилетиями, а в их распоряжении всего один сезон. Так что же, отступить?

Говорят, исследователя характеризует не сам объект его изучения, а методы, которые он при этом применяет. Недостаток времени — беда многих естествоиспытателей. Искусство состоит в том, чтобы спрессовать и обуздать время. Астроном не может ждать миллионы лет, чтобы проследить эволюцию звезды, он делает вывод, изучая старые и молодые звезды. А географ? Ему на первый взгляд проще: рождается водохранилище — можно наблюдать за изменениями в окружающей среде. А если раньше таких наблюдений не было? Что с чем тогда сравнивать? Время не повернешь вспять. Так как же реконструировать прошлое?

Свои наблюдения — хорошо. Но ведь можно получить новые сведения, если иначе обработать то, что сделали другие. Дьяконов и Ретеюм взяли многолетние показания рыбинских метеостанций, которые наверняка не испытывали влияния водоема, так далеко были расположены. А проведя сравнение, определили, что же нового принесло в климат окружающих мест Рыбинское водохранилище: примерно в десятикилометровой зоне у берегов он сделался более морским.

Но климат — это еще не все: водоем подтопил леса у берегов. Работы по лесу проводил Дьяконов. Здесь он вместе с Ретеюмом применил «метод эргодичности». (Они говорят: «Мы, пожалуй, этот метод впервые осознали».) На научном языке он формулируется так: «Если два географических события могут следовать друг за другом, то они в виде пространственных фаз должны иметь общую границу». В переводе на обыденный язык это означает примерно вот что: ничего в природе не происходит бесследно, все оставляет свой след в почве, зеленом покрове. Только нужно эти «записи» найти и расшифровать.

А было это совсем непросто. Вокруг водохранилища верховые болота. Вот и решай тут, что же, водоем или болото, подтопило округу? Непросто ответить, и как подтопление отразилось на деревьях. Одни породы — осины, березы, сосны — стоят на берегу с пожелтевшими кронами, другие — ивы, например, — процветают и в воде за сотни метров от берега.

Дьяконов и Ретеюм выбрали профили-створы, идущие от водоема в глубь суши. И начался скрупулезный подсчет — трав, деревьев, животных. Они видели, как вода оттесняет жизнь, прогоняет кислород от корней растений, обрекая деревья на гибель. Но почему же иные из них все же процветают? И здесь Дьяконов нашел ответ: исключения только подтверждают правило; для тех растений, что страдали от недостатка воды, подтопление стало благом. Природа не любит отвечать «да» или «нет», между ее явлениями существуют сложные связи.

Когда Ретеюм и Дьяконов защитили дипломы, профессор Вендров предложил их работу напечатать. В Институт географии АН СССР начинающие стажеры-исследователи (тогда только ввели эту должность) пришли с неплохим научным багажом. Но это не были люди, довольные собой. То, что они сделали, тоже было «инвентаризацией»: изменить влияние Рыбинского моря на среду никто уже не мог.

Значит, просто фиксировать события, описывать то, что уже свершилось, не в силах ни предсказать события, ни тем более их изменить? К этому ли они стремились?

Чтобы природа не предъявила счет

В их статье о Рыбинском водоеме меня заинтересовали сноски. На первый взгляд авторы переходят границы темы: их интересует переброска вод Печоры и Оби, искусственные моря, которые только еще должны были появиться на карте. Зачем, для чего? Оказывается, Рыбинское водохранилище для них лишь модель, прообраз будущих северных водоемов. Вот зачем они сравнивают его, например, с Ладожским озером: им хочется по двум точкам нащупать кривую влияния водохранилищ на природу.

В. Г. Белинский писал: мы вопрошаем прошлое, чтобы оно объяснило настоящее и намекнуло о грядущем. Люди хотят знать, что принесет им будущее, приблизить желаемое.

Институт географии, где работали Дьяконов и Ретеюм, был весь устремлен в будущее. Грандиозные планы преобразования природы, о которых мечтали десятилетиями, вот-вот должны были начать воплощаться в жизнь. И страна спрашивала географов: а не вызовут ли новые водохранилища каких-либо необратимых последствий для лесов и полей, для рыбного хозяйства и главным образом для населения затопляемых районов?..

Ответить на этот вопрос поручили в том числе Дьяконову и Ретеюму. Им повезло: их только что сформированный отдел состоял из молодых людей. А его руководитель, профессор Геллер, требовал, чтобы они проявляли инициативу. Так, двое выпускников МГУ были посланы на «очень динамичный объект» — изучать возможные последствия создания Обского моря.

Поезд шел на север, в Салехард, а перед их глазами все еще была Москва, бесконечные совещания и споры в Гидропроекте и у себя в институте. Гидротехники предложили невиданный, грандиозный проект: перегородить плотиной могучую Обь недалеко от устья, построить ГЭС, вдвое, втрое превосходящую по мощности знаменитые волжские гиганты. В европейскую энергосистему СССР влилась бы мощная сибирская река электрического тока. Однако при этом на Западно-Сибирской низменности появилось бы тысячекилометровое, без всяких кавычек, море, во много раз больше искусственных водоемов на Волге и Днепре.

Проектировщики говорили: все равно Западная Сибирь — царство болот, а чем море хуже топи? К тому же ни крупных селений, ни городов, ни железных дорог перемещать из зоны затопления не придется — их там просто нет. Правда, придется вырубить огромные площади леса. Но ведь предлагается не обычный, а грандиозный проект. Игра стоит свеч.

Дьяконов и Ретеюм работали на Оби два года. Плавали по ней на моторке, летали над ней на самолете, обходили пешком ее берега — ставили приборы, изучали климат, леса, жизнь зверей и рыб. Нет, это только издали и на первый, поверхностный взгляд Западная Сибирь может показаться сплошным болотом, пустыней.

Возвратившись в Москву, они написали, что Обское море создавать нельзя. Девять месяцев оно будет сковано льдом, и это равносильно для климата Западной Сибири тому, как если бы Северный Ледовитый океан продвинулся на сотни километров к югу. А леса? Миллионы гектаров погибнут под водой будущего моря. А зона подтопления окажется еще больше! Нет, вырубить столько древесины, если вокруг бездорожье, болота, — это фантастика. А рыба? Море зальет мелководье — «рыбьи столовые». Даже судоходство не получит того, что ему обещают, дорогу кораблям могут преградить «вспышки» — поднявшиеся со дна огромные торфяные поля.

В разгар борьбы и спора у географов и биологов появились мощные союзники — нефтяники. В недрах Западной Сибири было обнаружено целое море нефти. Так неужели залить его морем воды? Не лучше ли строить ТЭЦ, а не перегораживать Обь?

Доводы географов и нефтяников перевесили. Правда, проект Нижне-Обской ГЭС еще не до конца опровергнут (предлагают создать другое, более скромное по размерам водохранилище). Но, похоже, в Западной Сибири строят без учета того, что селения и нефтяные вышки когда-либо окажутся под водой. Пожалуй, именно при обсуждении проекта Нижне-Обской ГЭС голос географов прозвучал в полную силу.

И все-таки трудная должность быть защитником природы. Ведь географам далеко не безразлично, будет ли в стране обилие электроэнергии или нет. Но они впередсмотрящие, именно им приходится отвечать, во что обойдется стране это обилие... И думать о том, как помочь создать обилие таким образом, чтобы потом люди не хватались за голову и не ругали на чем свет стоит своих отцов.

О проекте переброски вод Печоры и Вычегды в бассейн Волги им рассказывали еще в школе. Станет полноводным усыхающий Каспий. Получит воду засушливое Приволжье. Корабли пойдут из Баренцева моря в Каспийское. Северная вода на славу поработает в турбинах волжского каскада. Однако не обмелеет ли при этом Печора? И это предусмотрели гидротехники: в ее устье было решено построить плотину и мощную Усть-Ижемскую ГЭС.

...Дьяконова и Ретеюма встретило торопливое северное лето. В мае на Печоре еще был лед, в июне выпал последний снег. Но зато как быстро здесь все расцвело: там, где, кажется, лишь вчера ловил рыбу, на заливном лугу трава по пояс. Пойма — оазис в холодной пустыне. Здесь более мягкий климат, хорошие условия для животноводства. Население в основном живет поймой.

Но, может быть, Усть-Ижемская ГЭС не так уж много изменит? Исследования Дьяконова и Ретеюма показали — много. Более суровым станет климат, а здесь важен каждый градус тепла в недолгое лето. Тундра пойдет на юг, северная граница ржи отступит. Будут залиты и луга в пойме, и леса, и пастбища для оленей. Погибнет уникальное, самое крупное на Земле семговое стадо, вымрет ряпушка в Усе. Пострадает и рыболовство в Баренцевом море. Печора выносит туда теплые воды, ил — все это необходимо для трески, наваги, а плотина отсечет животворный ток.

Против Усть-Ижемской ГЭС они выступили резко и бескомпромиссно. Но критика их была позитивной. Они предложили выход из положения: строить плотину не в устье, а в верховьях. Меньше будет энергии? Зато Северу не будет нанесен непоправимый вред. Что же касается воды, то ею он действительно может поделиться с югом: только качать ее лучше по трубам. Так уже поступают на Иваньковском водохранилище при снабжении водой Москвы. Видимо, и в других местах этому способу принадлежит будущее. Энергия за счет напора воды — это привычно. Но вода, перебрасываемая за счет энергии... Новое всегда непривычно.

«Давайте все поставим на глобус!»

Что бы ни делал географ, он держит в памяти земной шар. В любом клочке Земли, как солнце в капле, отражается вся планета. Н. И. Вавилов любил повторять: «А теперь давайте все поставим на глобус!» — то есть посмотрим на ту же проблему в планетарном масштабе.

Лет семь назад в Московском университете появился не совсем обычный студент. Алексей Ретеюм уже окончил один факультет, теперь он поступил на другой — биологический. Быть может, он хотел поменять специальность? Разумеется, нет. Не хватало для работы знаний? Нет, географический дает очень солидную подготовку, в том числе общебиологическую. По-новому осмысливал материал для диссертации? Но через два года на студенческой скамье сидел уже кандидат наук Ретеюм.

Зачем, для чего? Обычно людям хватает и одного факультета, тем более в столичном вузе.

Мы как-то разговорились, о чем мечтает географ. Оказывается, об абсолютно новом институте геотехники, где намечались бы планы планетной хирургии — преобразования природы, но с полным учетом всех ее внутренних связей. Институт гармонии человека и природы. Планетная хирургия, как и обычная медицина, будет лечить, а не убивать.

Так вот, набрали мы в институт и биологов, и математиков, и кибернетиков с электронно-вычислительными машинами. Алексей забеспокоился: а что будут делать в таком институте географы? Не то чтобы он сомневался в руководящей здесь роли своей отрасли знаний, но, видимо, ему хотелось знать то же, что знает каждый из сотрудников подобного института. Иначе современному географу нельзя. Если он не владеет обширным комплексом знаний, не находится в курсе достижений и методов биологии, математики, инженерии, то он не может комплексно мыслить, уверенно просчитывать последствия вмешательства человека в дела природы.

Мне говорили: Алексей фантазер, мечтатель, увлекается теорией. И в самом деле, его влечет к обобщениям — есть у него, к примеру, статья с красноречивым названием «Об одной закономерности обмена химическими элементами и энергией между природой и обществом». А мне виделось иное: каждая его работа существует не сама по себе, а как деталь общего взгляда на природу. Он каждую проблему пытается изучить досконально (для этого и нужен был биофак), чтобы потом все «поставить на глобус». Ведь еще А. Гумбольдт говорил: география — комплексная наука...

О Кирилле Дьяконове я слышал иное: трезвый практик, двумя ногами стоит на земле. И это, вообще говоря, верно: нередко его статьи заканчиваются практическим советом, важным для лесного хозяйства. Но пусть не представляется вам узкий специалист, ничего не видящий за своими лесами. Он тоже держит в памяти земной шар.

Кирилл побывал в нескольких странах, но больше всего по сердцу пришлась ему Монголия. И не потому, что другие страны хуже, но там ему показывали только города, а здесь пустыню, реки, дальние аймаки. Он увидел почти девственную землю — таких уже немного на Земле — и с новой силой ощутил задачу, поставленную перед географами В. А. Обручевым: не просто изучать ландшафт, а выяснить, почему он сложился так, а не иначе. Не покой — статика, а движение — динамика. Видеть все в процессе развития.

Кирилл говорил мне, что ищет для своих студентов почти не тронутый человеком клочок Земли, где можно было бы по-настоящему обучать их географии. Мечтатель он, этот Дьяконов. А впрочем, нет, все-таки практик. Он ведь не просто радеет за природу, он ее защищает. Трезво, во всеоружии знаний — ради самой природы и ради человека, ибо отделить человека от природы нельзя, невозможно.

...Нью-Йорк, ООН. В стеклянном небоскребе собрались молодые географы, биологи, инженеры. Их цель — выработать рекомендации по охране окружающей среды. Председателем секции «Человек и природа» избирается представитель Советского Союза, посланец комсомола Кирилл Дьяконов.

На сцену поднимаются представители разных стран. На экране сменяются кадры: испакощенные берега Рейна, пляжи Англии в мазуте от затонувшего танкера «Торри каньон», радужные пленки нефти, плывущие даже в самых глухих уголках Атлантики. Смрадная тень загрязнения нависла над планетой.

Вновь и вновь председатель настойчиво задает аудитории вопрос: кто же виноват?

Далеко не у всех есть желание поворачивать разговор в это русло. «Мы не философы, социологи, политики, а специалисты; давайте обсуждать профессиональные вопросы. И вообще: разве автомобиль простого Джона меньше загрязняет среду, чем автомобиль мистера Форда?»

Но уйти от разговора не удается. Ученые разных стран приводят точные факты: заводы, извергающие серные газы, неочищенные отходы, танкеры, сбрасывающие в море нефтяные отбросы, — всюду монополии экономят на очистке.

Комиссия под председательством Кирилла Дьяконова осудила империализм за отравление окружающей среды.

Отсюда, из Нью-Йорка, Кирилл по-новому увидел свою страну, по-новому оценил те споры, которые он и Алексей вели с проектировщиками гидроэлектростанций. Да, порой они спорили горячо, резко, казалось бы, непримиримо. Но как бы ни расходились взгляды, все они защищали интересы общества, не думая о денежной корысти, личной финансовой выгоде. А вот здесь за всем стояли деньги. Огромная личная выгода. Культ денег — Кирилл, конечно, об этом читал и слышал. Но другое дело увидеть, как случайный прохожий любовно разглаживает доллар, как сдачу в магазине подают с поклоном, чуть ли не на золотом подносе. И когда дело касается охраны природы, то за всем крутятся незримые колесики арифмометра: выгодно-невыгодно, кому выгодно или невыгодно, насколько... Чистый воздух, леса, изумительные пейзажи, прозрачные реки — все дебит-кредит. Убытки-прибыли, прибыли-убытки... Здоровье людей, их будущее — все рассматривается сквозь призму прибыли. Есть, конечно, и бескорыстные гуманисты, и честные ученые, и благородные порывы общественности. Но тон задает бизнес.

Полет из Нью-Йорка в Москву занял всего десяток часов. И тут Кирилл уже не умом, а сердцем понял, как же мала наша планета, как нужно сохранить ее голубой и зеленой, чтобы было на ней вволю земли, воды, воздуха, чтобы досталось и нам, и правнукам... И как трудно это.

Говорят, название «география» устарело: в переводе оно означает «описание Земли». Сегодня, сейчас эта наука все больше изучает, как человек переделывает — как он должен переделывать — свою планету. Но как бы ни менялось содержание, древняя география остается наукой о Земле.

Александр Харьковский

Просмотров: 4689