Хозяева восставших гор

Хозяева восставших гор

Фото автора

И здесь нужно лежать, уткнувшись в горячий песок, сливаться с кустарником, прятаться в скалах, выжидая, пока прекратится налет.

И здесь ветер развеивает пепел сожженных деревень, а дети спят в пещерах и бомбоубежищах. И эту страну опалила война...

Мы наблюдали, как высоко в небе делали разворот два английских самолета «страйкмастер». Они пикировали на деревушку километрах в двух от нас. Солнце палило нещадно, лишая желания двигаться, и, казалось, расплавляло мозг. Пахло горячей пылью, сухой травой, верблюжьим пометом, пересохшей кожей бурдюка, в котором давно кончилась вода. Ракеты с самолетов, прочеркивая небо, уходили куда-то за отрог горы.

Наконец «страйкмастеры» улетели. Мы отряхнули песок и направились туда, где падали ракеты. Горела деревушка Маброф, и пламя поглощало жалкие остовы хижин. Я был здесь почти два года назад (1 Очерк о первой поездке А. Васильева в освобожденные районы Дофара был опубликован в № 12 журнала «Вокруг света» за 1973 год.) и сейчас вспомнил, как чудесно нас тогда встретили. Жители по обычаю выстроились кружком, мы со всеми троекратно перецеловались, а затем нам предложили полные чаши верблюжьего молока.

Теперь в Маброфе не было людей. Англичане напрасно расходовали ракеты. Наш сопровождающий — комиссар Ахмед, лет двадцати пяти, казавшийся старше из-за густой черной бороды, — поднял с земли большой осколок и протянул нам:

— Фосфорная бомба. Она не только все сжигает, но и отравляет жертву.

Те же самые фосфорные бомбы и такие же следы пожарищ я видел на горькой земле Вьетнама, в джунглях Лаоса, на каучуковых плантациях Камбоджи, в долине реки Иордан... И здесь, в Дофаре, уже седьмой год сражаются и гибнут люди.

Здесь первый звук, который слышат дети, — грохот канонады, здесь все вооружены, здесь все — бойцы.

В прошлое мое путешествие в Дофар я не видел английских военных самолетов, но, наверное, главной причиной был густой туман, покрывавший горы и плато. На этот раз редкий день проходил без рева «страйкмастеров» над головой, на редкой стоянке мы не видели воронок, пожарищ, осколков. Руководители Народного фронта дали мне список сожженных деревень. Их оказалось несколько десятков. Правда, за прошедшие два года дофарские повстанцы вооружились тяжелыми пулеметами и создали подобие противовоздушной обороны. Нам не раз приносили достоверные свидетельства ее успехов: обломки английских самолетов.

Из Маброфа мы направились на север, в горы. Солнце только что миновало зенит, и казалось, что идешь по раскаленной жаровне. На этот раз мы попали в Дофар в пик жаркого, сухого сезона — в апреле — мае. Никогда мне не приходилось испытывать такой жары. Мы обычно снимались со стоянки в четыре-пять утра, шли до девяти, а затем прятались в какой-нибудь тени часов до четырех дня. Но сейчас нас задержала бомбежка, а дневать без воды под отвесными лучами солнца никто не хотел.

Трава в горах выгорела. Деревья по большей части сбросили листву и стояли сиротливо обнаженные, корявые и колючие, похожие на вырванные из земли и поставленные торчком корни. Нужно было идти медленно, чтобы не сорвать дыхания и не свалиться от солнечного или теплового удара. До ближайшего источника оставалось несколько часов ходьбы.

Нас предупредили, что все дороги в Дофаре перекрыты постами и заставами Народно-освободительной армии. Мы уже несколько дней шли по горам, но встречали лишь караваны верблюдов, груженные рисом, консервами, боеприпасами.

— Где же армия, бойцы? — спросил я комиссара Ахмеда, когда мы наконец добрались до бассейна у подножия гладких черных скал, припали к чистой воде пересохшими губами и несколько утолили жажду.

— Могу показать, — усмехнулся он, приставил ладони к губам и издал звук, похожий на клекот орла.

В ответ раздалось тихое пощелкивание, и на скале метрах в пятидесяти показалась курчавая голова бойца. Там находилось пулеметное гнездо.

Вокруг источника «сладкой воды» раскинули широкие развесистые кроны смоковницы с сочными зелеными листьями, образовав несколько островков густой тени. К воде и прохладе собрались обитатели окрестных пещер. Крестьянин средних лет, с аскетическим лицом и длинной бородой, одетый в грязно-белую рубаху до пят, пригнал несколько верблюдов. Пожилая женщина в заплатанном зеленом платье с волочащимся по земле подолом, но в серебряных браслетах и ожерельях уселась около воды на камень и равнодушно смотрела, как ее козы забрались прямо в бассейн. Несколько мужчин, кто в юбках фута, кто в потрепанных брюках и гимнастерках, в холодке обменивались последними новостями. Молоденькая девушка, похожая на стройную газель, прогнала хворостиной коз и начала набирать воду в бурдюк старой консервной банкой. Я примерился к полному бурдюку. В нем было пуда полтора, не меньше. Девушка легко вскинула на плечо бурдюк и грациозной походкой пошла по тропе в горы. Путь ей предстоял неблизкий, километров пять. Картина была патриархальной и мирной. Мы почти забыли, что совсем недавно слышали вой падающих ракет и видели горевшую деревню.

Резкий свист со скалы вернул нас к действительности.

— Тревога!.. Самолеты!..

Мы попрятались в скалы и наблюдали, как высоко в небе пролетала на запад четверка «страйкмастеров».

...С утра мы слышали отдаленный грохот боя и, когда подошли к штабу Западной зоны, обнаружили лишь теплую золу от костров, брошенные котлы и несколько бойцов тылового охранения.

— Все ушли на плато отбивать рейд наемников,— сообщили нам.

Еще один день закатился золотым солнцем за ломаный гребень дофарских гор, наступила долгожданная ночная прохлада. Глухие разрывы и пулеметные очереди, доносившиеся издалека, утихли.

Мы заночевали в большой, просторной пещере. Здесь размещалась ставка командования Западной зоны и отдыхали бойцы. С потолка пещеры свешивались сталактиты, образовывавшие причудливые арки и колонны. Между ними чернели потайные ходы, ведущие в недра горы к складам оружия и продовольствия: пещера служила также перевалочной базой для снабжения подразделений, которые сражались дальше, близ Салалы.

Нас разбудили громкие голоса. Пещера заполнилась десятками вооруженных, возбужденных людей. В углу ярко горела керосиновая лампа, и группа командиров осматривала захваченное английское оружие.

— Пошли, я тебя познакомлю с героем сегодняшнего боя, Мухаммедом Али, — потянул меня Ахмед к вооруженному автоматом бородачу, стоявшему поодаль. Мухаммед Али выглядел, пожалуй, как типичный араб пустыни — у него была смуглая кожа, крупный горбатый нос, жилистое тело. Свою бороду он аккуратно подстригал, оставив лишь неширокую полоску с мыском на подбородке. Бороду дополняли щегольские усы. Лицо Мухаммеда казалось спокойным и немного надменным.

— Откуда здесь взялись англичане и наемники? — спросил я его.

— Прошлой ночью две роты наемников выехали на автомашинах из лагеря Хаглит. Ты знаешь, что это за лагерь?

— Нет.

— Смотри, — показал он карту. — К северу от гор у англичан есть в пустыне одна база. Мы их никак не можем из нее выкурить, потому что подступы видны как на ладони, и в случае опасности с базы вызывают по радио авиацию.

— Это далеко отсюда?

— Километров сто по пустыне... Так вот, наемники заняли брошенный год назад военный пост Даан-Хор. Наверное, хотели закрепиться в Западной зоне.

— Как вы узнали об их появлении?

— Пастухи... Недалеко пасли коз два бедуина, они и сообщили в штаб... Дальше Даан-Хора наемники не пошли. Они установили орудия и начали стрелять по горам, чтобы нагнать страху. Но не сообразили выставить боевое охранение, хотя густой кустарник подступал прямо к их позиции. Пока наемники были заняты обстрелом гор, мы подобрались к ним и открыли огонь из минометов. Дело было перед заходом солнца. Эти горе-вояки не выдержали, погрузились в автомашины и поспешили удрать. При отходе один из грузовиков подорвался на нашей мине...

В горах сражающегося Дофара женщины и девушки наравне с мужчинами делят трудности военных будней.

В эту ночь в пещере больше никто не спал. Мы сидели с Мухаммедом Али на краю обрыва и наблюдали, как светлеет черная долина. Над гребнем горы показался сегмент солнца, и восточная часть неба стала золотистой. Светило поднималось быстро, буквально на глазах. Темно-синее небо голубело, как будто выгорало, приобретая обычный белесый оттенок. Рыжие горы и корявые безлиственные леса, отдохнувшие в ночной прохладе, снова оцепенели в неподвижном зное.

...«Дерево свободы растет быстрее, если его поливают кровью борцов». Я не раз слышал эти слова в Дофаре. Они не показались мне просто красивой фразой.

Один из основателей Народного фронта говорил мне:

— Мы считаем, что только та революция достигнет успеха, которая не страшится жертв.

Он протянул мне пачку листовок, каждая с портретом бойца и подписью: «Пал смертью храбрых». Я вглядывался в юные, почти детские лица и вдруг увидел два знакомых, они промелькнули передо мной прошлый раз то ли на привале, то ли в пути. И вот этих юношей нет. Они погибли.

Но многие из тех, кого я знал раньше, продолжают борьбу. На одной из горных троп я встретил сопровождавшего нас два года назад бедуина Сайда с его неразлучной, отлично вычищенной винтовкой. Казалось, он еще больше высох. На его голове, подстриженной «под ноль», шрам от осколка. Он возвращался из госпиталя и снова шел с отрядом в зону боев. Все так же воинственно топорщились его колючие усы.

Другая встреча была совсем неожиданной.

Меня познакомили с Гудой в Бейруте за год до второй поездки в Дофар. Мой друг, ливанский студент, предложил мне:

— На нашем факультете учится одна дофарка, активистка Народного фронта. Хотите встретиться с ней?

— Буду рад.

Мы прошли по вечерней улице Хамра, где кафе со столиками, стоявшими прямо на тротуаре, были битком набиты нарядной публикой, а по мостовой бампер к бамперу шли машины, не включая фар — все заливал свет реклам, — свернули на улицу Жанны д'Арк и направились к американскому университету. Напротив него, в одном из снэк-баров за чашкой чая сидела худенькая, изящно одетая девушка. Она писала в блокноте математические формулы.

— Товарищ Гуда, — представил ее ливанец, и я ощутил энергичное пожатие маленькой руки.

— Почему вы вступили в Народный фронт? — спросил я Гуду, когда мы уселись к ней за столик.

Она ответила не сразу:

— ...Видите ли, когда я была еще подростком и жила в Салале, в семье довольно обеспеченной и счастливой, я увидела однажды, как стражники избивали провинившегося раба на глазах у его дочери. Тогда я решила посвятить свою жизнь борьбе против угнетения.

Скажу откровенно: в то время я ей не поверил, несмотря на ее серьезный тон, уж слишком хрупкой и изнеженной выглядела эта девушка.

В «Лагере революции» девушки проходят военную подготовку, посещают политические занятия, занимаются хозяйством.

...Утренний переход выдался особенно тяжелым для нашего отряда. Подошло к концу продовольствие, и накануне наш рацион состоял лишь из вареного риса и чая. Мы натощак поднимались на перевал, где не было источников воды, и бойцы к своей тяжелой выкладке добавили еще полные бурдюки. Дневали мы в тени скалы в каменистом пади и наслаждались ветерком. Вечерний переход показался уже легче, и мы еще засветло пришли к школе, о которой в освобожденных районах сочиняли стихи и слагали песни.

У портрета Ленина в почетном карауле замерли подростки, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Мальчишки и девчонки в возрасте от 6 до 14 лет под звуки горна собрались на торжественную линейку. Их горящие глаза следили за тем, как на шест поднимается флаг Народного фронта. В центр площадки вышла... Гуда. На ней были брюки и солдатская гимнастерка, перепоясанная ремнем с тяжелым патронташем, за плечами винтовка.

— Что здесь делает Гуда? — спросил я Ахмеда.

— Товарищ Гуда — директор школы.

— Мы собрались сегодня, — начала девушка звонким голоском, — чтобы отметить день рождения великого вождя всех угнетенных, человека, имя которого стало знаменем борьбы, веры, надежды...

Она изменилась за этот год: еще больше похудела, посуровело и обострилось ее лицо. Но тихая и спокойная улыбка осталась все той же.

После линейки Гуда приветливо, как старых знакомых, встретила нас, угостила крепким чаем, провела по школе, познакомила со своими питомцами. Да, она бросила университет, чтобы перебраться в эти угрюмые, но дорогие ее сердцу горы. Зачем? Учить детей. В школе имени Ленина было 350 учеников — дети дофарских беженцев и солдат Народно-освободительной армии, рабов из Салала и кадровых работников Народного фронта.

Школа. При этом слове у нас возникают в памяти светлые классные комнаты и парты, лаборатории и спортивные залы. Два года назад в Далькуте «школа» с десятком-другим учеников располагалась на гальке пляжа. Сейчас на площадке, под деревьями с воздушными корнями, в тени нависших скал было разбито несколько продранных палаток. Их не хватало, и к ним пристроили пяток хижин, сложенных из сучьев. На солдатских одеялах спали, ели и учились дети. Зимой они дрожали от пронизывающего холода, в апреле — мае изнывали от жары, затем наступал сезон дождей и туманов, когда месяцами на ребятах не оставалось сухой нитки.

И все же это школа.

— Мы начинаем с того, что учим детей арабскому языку, так как в горах жители говорят на своих диалектах, — рассказывала Гуда. — Мы даем начальные представления об анатомии и физиологии человека, естествознании, математике, знакомим учеников со всемирной историей и географией, рассказываем о положении в зоне Персидского залива, о революционных движениях во всем мире. Мы хотим, чтобы дети оказались достойны современного мира и были готовы жить в новом обществе, основанном на социальной справедливости.

В школе всего три учителя. Ученики разбиты по звеньям и отрядам, они сами по очереди убирают жилища и территорию, носят воду в тяжелых бурдюках, собирают дрова, разжигают костры, чистят котлы, готовят пищу. Питание непритязательное — рис, немного томатной подливы, чай с ложкой сгущенки. Впрочем, это уже много значит для детей, которые раньше лишь изредка ели досыта.

Фото автора

— Ты привыкла к жизни здесь? — спросил я Гуду. — Тебе не трудно?

— Вскоре после приезда сюда я тяжело заболела от плохой воды. Товарищи отправили меня в Аден лечиться. Потом я привыкла к воде и плохо сваренному рису. Сначала мне было тяжело в горах, я тратила час на дорогу, которую другие преодолевали за пятнадцать минут. Давила плечо винтовка. Но я знала: так надо, и постепенно привыкла.

— Ты не жалеешь, что приехала сюда?

Гуда не успела ответить. Прозвучал пронзительный свисток. Лица детей на мгновение обратились к небу, затем все бросились врассыпную. Над горами навис рев самолетов. Дети уже знали, что самолеты означают смертельную опасность, что по сигналу тревоги надо прятаться в бомбоубежищах, замереть в скалах. Дети постарше были вооружены. Шла война, и здесь винтовки у них в руках воспринимались не как игрушки.

Когда самолеты улетели, Гуда ответила на мой вопрос:

— Нет, я не жалею. Вся моя жизнь в этих детях. Пусть они победят. В них мое счастье.

На следующий день рано утром мы снова отправились в путь. Мы собирались посетить Главную военно-тренировочную базу Народного фронта, которую называли «Лагерем революции». Он был расположен сравнительно недалеко от школы, и Гуда отпустила с нашим отрядом нескольких вооруженных подростков. Они повели нас кратчайшим путем по своим ребячьим тропам, и нам приходилось сгибаться в три погибели, чтобы пролезть под низкими ветвями колючих деревьев или под нависающими скалами.

Через несколько часов мы выбрались на каменистый склон, поросший жалкими агавами и мелким кустарником. Раздавались отрывистые команды. Юноши и девушки в форме делали обманные движений) били прикладом невидимого противника, кололи штыком, поворачивались и снова наносили удары.

Солнце палило, в тени было за сорок. Занятия, видимо, шли давно. Измученные лица курсантов посерели от пыли и обострились, но никто не высказывал ни малейшей жалобы.

Вскоре инструктор объявил перерыв, и курсанты с веселыми криками, совсем как мальчишки и девчонки в школе на перемене, побежали взапуски к ближайшей лужице с тепловатой, протухшей водой.

Через полчаса мы были в лагере. В сухой сезон дофарцы не нуждаются в палатках, и курсанты и командиры расположились прямо под довольно густыми кронами низкорослых деревьев, сохранивших маленькие жесткие листья. Серые одеяла, серые мешки, защитный цвет одежды делали лагерь неразличимым с воздуха. Рядом, метрах в ста, в овраге на кустах висели влажные бурдюки, в шалашике хранилось продовольствие, а на камнях стояло несколько котлов — здесь была кухня.

В «Лагере революции» половину курсантов составляли девушки. Они несли равную нагрузку с юношами и проходили вместе с ними военную подготовку, учились грамоте, посещали политические занятия, работали на кухне. Сейчас, к вечеру, умытые, отдохнувшие, посвежевшие, они хлопотали у кипящих котлов или жарили на сковородках, намазанных козьим жиром, толстые блины-лепешки. Волосы у них подстрижены коротко, по-мужски, одеты они в грубую мешковатую форму, не расстаются с винтовками, но грациозность и изящество сквозили в каждом их движении.

Я попросил разрешения сфотографировать одну из них.

— Товарищ Марьям, — представил мне ее Ахмед.

Девушка крепко, смело, нисколько не смущаясь, пожала протянутую руку.

— Марьям, ты могла бы стать кинозвездой, — пошутил я.

— Кинозвезда? А что это такое?

— Товарищ Марьям, как и другие курсанты, никогда не видела кино, — сказал Ахмед строго. — Если они звезды, то они горящие звезды революции, — добавил он несколько высокопарно.

— Вы все носите короткие прически, потому что вам так нравится или это революционный стиль? — обратился я к девушке.

— Нет, просто... так гигиеничнее. В походах не хватает воды. Короткие волосы легче вымыть.

— Марьям, я слышал, что девушки-курсантки собираются выйти замуж только после Победы, а ты как?

Девушка смутилась.

— Нет... Не знаю... Почему же?..

Вечером после ужина ко мне подошел Ахмед:

— Товарищ Алексей, приглашаем тебя на политзанятия, послушаешь.

— Что за тема?

— Положение женщины в обществе...

— О, ты, как я посмотрю, что-то начал увлекаться женским вопросом.

— Не иронизируй. Для нас это очень важное дело. В горах среди местного населения женщин большинство. Ведь мужчины, парни сражаются на фронте. Женщины здесь наша опора.

В полной темноте на поляне расселись курсанты — юноши и девушки, образовав большой круг. Их не было видно, только мерцали огоньки сигарет. Тот, кто хотел прикурить, накрывал голову плащ-палаткой или платком, чтобы собрание не засекли с воздуха.

— Во имя революции, во имя жертв революции, — произнес в тишине ночи Ахмед и на мгновение замолк.

Я не буду пересказывать то, о чем говорил Ахмед, что обсуждали юноши и девушки. Важно было, кто и под каким небом произносил слова «раскрепощение женщины», «эксплуатация человека человеком», «равенство мужчин и женщин», важно было, с какой страстной верой и горячностью говорили об этом курсанты, которые еще вчера жили в средневековье.

А. Васильев

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ