Загадок непочатый край

01 января 1974 года, 00:00

Загадок непочатый край

Небо легло на крыши фрунзенских домов и тяжело провисло над заснеженным асфальтом улиц. Безостановочно и густо сыпал снег.

Вокруг старинного особняка, здания Института геологии, теснились пышные сугробы. Тропу к упрятанному в глубине двора приземистому флигелю — «резиденции» географов — пришлось торить по снежной целине.

В какой-то миг мне показалось, что Умурзаков сокрушается по поводу происходящего на улице:

«...Снега, здесь накопившиеся, обратились в ледяные глыбы, которые не тают ни весной, ни летом. Гладкие поля твердого и блестящего льда тянутся в беспредельность и сливаются с облаками. Путь пролегает нередко между нависшими с обеих сторон ледяными пиками и через высокие ледяные массы. Проходят этими льдами с тяжким трудом и большими опасностями, под постоянными порывами пронзительного ветра и снежного вихря, так что даже в теплых сапогах и меховом платье стужа проникает до костей. Нет сухого места, чтобы прилечь или поесть. И пищу варить, и спать приходится на льду...»

Снежные вихри бесновались за окном, порывы ветра сотрясали флигель и заглушали голос Умурзакова. Книге, которую читал ученый, было на вид не менее ста лет. Строкам, звучавшим в унисон с метелью, — чуть ли не полтора тысячелетия. Тысячу триста сорок лет назад их написал один буддийский проповедник, пробиравшийся в Индию через Тянь-Шань и заблудившийся, в снежную бурю на заоблачных перевалах. Проповеднику повезло — преодолев тянь-шаньские хребты, он спустился к Большому Прозрачному озеру — Иссык-Кулю, выбрался в Чуйскую долину, задержался в Суябе — столице Западнотюркского каганата, чтобы засвидетельствовать свое почтение кагану, через Талас и Фергану прошел до Самарканда и, наконец, через Балх и Афганистан добрался-таки до колыбели буддизма.

Успех в подобном путешествии — случай в те времена не частый. Многим из тех, кто пробовал проникнуть на территорию теперешней Киргизии, пришлось вернуться с полпути. Иным и вовсе не пришлось увидеть дома... В каменной путанице гор, в пекле пустынь и бесконечности степей терпели крах и поворачивали восвояси даже отлично снаряженные и многочисленные экспедиции.

Князь Александр Бекович Черкасский был в числе тех, кому вернуться не пришлось... Смелый исследователь, выдающийся географ пал жертвой подлого предательства, не завершив великих начинаний.

Кто-то из современников Черкасского, сопровождавших. Петра I при посещении Французской академии наук, писал: «...государь Петр Великий... подарил Академии наук карту Каспийского моря совсем иного вида, нежели прежние карты, географами об оном изданные. Она принята была с отменным удовольствием и с чрезвычайным почтением, и тот час признан он был почтеннейшим и знаменитейшим Парижской академии членом». Восторг маститого собрания понятен — точная карта берегов Каспия в корне меняла представление географов Европы об этом море. Ее создание по праву было объявлено научным подвигом, и автор по достоинству награжден званием члена знаменитой академии.

Правда, награду он не получил. Капитан-поручик Черкасский — виновник этого академического торжества — выступил в тот же самый день с двухтысячным отрядом из Гурьева по направлению к Хиве — в свою последнюю, трагично оборвавшуюся экспедицию. Черкасский шел на поиски Яркенда, с тем чтобы взять «под руку» русского царя его богатые «песошным золотом» окрестности. Он уже знал, что к «золотому городку» нужно идти по Сырдарье в верховья главного ее притока — пересекающего всю Киргизию бурного и несудоходного Нарына. Люди, заранее отправленные на разведку, уже доставили ему «чертеж пути» от Каспия до Намангана... Стоит отметить, что на этот раз поиски золота являлись не единственной и далеко не основной задачей экспедиции. Петр поручил Черкасскому установить дипломатические отношения с хивинским и бухарским ханами, чтобы с их помощью осуществить один из самых грандиозных замыслов эпохи — создать единый водный путь из Петербурга в Индию по Волге, Каспию, Амударье и Пянджу. Для «исполнения сего» князю предписывалось преградить плотиной течение Амударьи и повернуть ее на запад по обнаруженному русскими первопроходцами «старому руслу». Иначе — восстановить течение Узбоя, соединявшего когда-то Каспий с Амударьей.

Замысел был едва ли выполним. — это и в наши дни нелегкая работа. Но убедиться в том Черкасский не успел. Хан Шир-Газы, в то время правивший Хивой, хитростью заманил отряд в ловушку — он решил любой ценой не допустить «неверных» в Азию. Хан целовал коран и клялся в дружбе, в то время как его подручные уже готовили кровавую резню, стянув к Хиве двадцатитысячное войско. Русских солдат и казаков разоружили, частью, связав, угнали в плен, частью на месте изрубили саблями. Князь Александр Бекович Черкасский, мирный посол своей страны, принял мучительную смерть: «...вывели из палатки господина князя Черкасского, и платье все с него сняли, оставили в одной рубашке, и стоячего рубили саблею и отсекли голову...»

Интерес Петра к восточным странам не угас. Капитану Ивану Унковскому, возглавившему в 1722 году дипломатическую миссию в Джунгарию, царь дал наказ разведать по пути, «где может найдена быть руда и коммуникация с Сибирью, особливо же водяным путем, и учиня тому чертеж и прочее, вернуться обратно...».

В голосе увлеченного рассказом Умурзакова послышались особо уважительные интонации:

— Дипломатическая миссия Унковского — случай в истории исследований Азии особый. Случай, когда ведущиеся «по пути» и мимоходные, по сути, изыскания имели прочную научную основу — в состав посольства были включены геодезисты, горняки и инженеры. Карта, явившаяся результатом этого хорошо организованного «случая», дала впервые в европейской картографии весьма подробное и в целом точное изображение озера Иссык-Куль с восточными протоками и окружающих его хребтов Тянь-Шаня. Главное же — самое главное! — миссия капитана артиллерии Унковского первой из русских экспедиций проникла в глубь «Киргиз-Кайсацкия Орды».

Эта загадочная область похоронила в веках немало неоправдавшихся гипотез, авторитетных заблуждений, мнимых открытий и несбывшихся надежд... Геродот утверждал, что к востоку от Каспия расстилается «равнина на необозримом пространстве». Птолемей наделил эти земли несуразным Имайским хребтом, протянувшимся с юга на север, — кто-то придумал для него этот Имай или спутал с реальным Уралом. Гильом Рубрук, ученый-францисканец, видел в Тянь-Шане продолжение Кавказских гор. Семену Ремезову, выдающемуся русскому географу времен Петра, Средняя Азия представлялась «безводной и малопроходной каменной степью» без каких бы то ни было горных образований. А знаменитый Александр Гумбольдт в середине XIX века вновь начертил на ее карте несуществующий хребет Болор — копию Птолемеева Имая. И наконец, даже такой осведомленный человек, как великий казахский ученый и путешественник Чокан Валиханов, который первым произвел физико-географическое районирование Тянь-Шаня, вынужден был признать, что территория Киргизии — «трудный научный ребус».

А между тем еще до Птолемея, великого космографа античности, разгадка «ребуса Киргизии» была известна многим — в первом, конечно, приближении. Знали ее купцы из сопредельных стран, миссионеры и паломники, разведчики завоевателей и дипломаты, сборщики дани с покоренного народа, чиновники почтовых ведомств и составители придворных хроник. В древнейших рукописях отыскались строки, точно и ярко характеризующие этот край:

«...страна слишком дождливая и холодная. На горах много хвойного леса. Усуньцы не занимаются ни земледелием, ни садоводством, а со скотом перекочевывают с места на место, смотря по приволью в траве и воде... В их владении много лошадей, и богатые содержат их от четырех до пяти тысяч голов...»

Горы, поросшие тянь-шаньской елью и арчой. Необозримое равнинное приволье, обильное водой и травами — кормом для многотысячных отар и табунов. Так лаконично и исчерпывающе были описаны во втором веке до нашей эры главные признаки ландшафта Чуйской долины — самого густонаселенного района нынешней Киргизии.

— Самого густонаселенного... — повторил Умурзаков, бережно шелестя страницами старинной книги. — В таких местах к созданию ландшафта всегда причастен человек. Творя историю, он перекраивает лик земли и переписывает географию. Вот, для примера, та же Чуйская долина в VII веке нашей эры: «Почва благоприятна для красного проса, пшеницы и винограда; дикорастущие деревья тут редки. Так как климат холодный и господствует леденящий ветер, то жители носят одежды из валяной шерсти. На западе от Суйе несколько десятков независимых один от другого городов...» Ландшафт, как видите, уже иной.

Ландшафт действительно иной. Бывшие пастбища распаханы, цветут сады, кустятся виноградники. Лес, покрывавший некогда предгорья, вырублен — жителям «нескольких десятков городов» нужно отапливать свои жилища. Население, сменившее кочевников-скотоводов, занимается земледелием, ремеслами и торговлей. Не изменился только климат — холодно, ветрено, дождливо...

— С климатом тут, возможно, недоразумение. Думается, что оба путешественника писали все же не о климате, а о погоде.

Умурзаков достал еще одну книгу, быстро перелистал ее:

— Вот... «Равнинная часть Чуйской долины — наиболее теплый район во всей Северной Киргизии... Весна на равнине теплая и короткая... Летом стоят ясные, солнечные и почти безветренные дни... Осень обычно сухая и теплая... Зимой погода очень изменчива... Снег выпадает неоднократно, но из-за оттепелей, вызываемых теплыми сухими восточными ветрами, лежит недолго... Средние температуры июля колеблются от +20 до +25 градусов, января от —5 до —9...» Не так уж холодно, не правда ли? А о дождливости смешно и говорить, поскольку Чуйская долина — зона орошаемого земледелия. Хотя, конечно, — он пожал плечами, — все это, в общем-то, еще не доказательство... Это ведь климат, наших дней. А речь идет о климате средневековья.

Что ж, климат мог и измениться — времени прошло достаточно. И человек здесь ни при чем — климат пока от человека не зависит. А вот к ландшафту чуйского «приволья» люди, как уже говорилось, не раз еще прикладывали руки. И по-разному. В начале XIII века орды Чингисхана оперативно, с деловитостью перекроили облик местности. Вот что рассказывал об этом через сто лет историк Аль-Омари:

«В Туркестане теперь можно найти только развалины... Издали видишь хорошо построенное селение, окрестности которого покрыты цветущей зеленью. Приближаешься к нему в надежде встретить жителей, но находишь дома совершенно пустыми. Все жители страны кочевники и нисколько не занимаются земледелием».

— Я тут как-то подумал... — сказал Умурзаков, — вам это, видимо, покажется забавным... На основе сведений восточных хроник можно создать довольно полный учебник по географии Киргизии. Учтя, конечно, коррективы времени и заменив старинные названия на современные.

Он, разумеется, шутил — и доля правды в этой шутке, как ни забавно, все-таки была. Из древних рукописей вряд ли получился бы учебник, годящийся для современных школьников. Но учебник по географии средневековой Киргизии получился бы наверняка. В виду имеется, естественно, не государство (средневековая Киргизия как таковая в летописях не фигурирует), а территория теперешней Киргизской ССР. И в таком учебнике имелись бы ответы на очень многие вопросы, вокруг которых просвещенная Европа вела в течение столетий ожесточенные и зачастую бесплодные споры.

Немало сведений мог сообщить нам воображаемый «учебник», например, о «жемчужине Киргизии» — озере Иссык-Куль. Озеро это, пишет путешественник VII века, «длиннее в протяжении с востока на запад и короче с юга на север. Со всех сторон оно окружено горами и принимает в себя множество речек. Цвет воды зеленовато-черный, а вкус одновременно соленый и горький. Широкие волны то простираются огромными ровными валами, то вздымаются и стремятся с неудержимой силой...».

Озеро «простирается на двадцать дней пути, — добавляет в XVI веке упоминавшийся уже Мирза Хайдар, — и ни с какой стороны не имеет стока. Оно окружено горами. Вся вода, текущая в Иссык-Куль, пресна и приятна на вкус, но, как только она входит в озеро, она становится такой горькой и соленой, что ею нельзя пользоваться даже для умывания... Она замечательно чиста и прозрачна, так что если налить этой воды в китайскую чашку, то на дне не остается никакого осадка. Вода ручьев вокруг озера превосходна. Множество ароматических трав, цветов и плодовых деревьев; в окрестных горах и долинах много антилоп и птиц. Немногие местности в Могулистане отличаются таким приятным климатом».

Авторам этих описаний можно простить необязательную для научного труда цветистость слога — ведь география средневековья, хоть и овладевала уже математической методикой, тем не менее оставалась поэтичнейшим. видом изящной словесности. Этот вполне простительный недостаток не помешает нам оценить уровень географической квалификации описателей. При всей своей восточной эмоциональности они сумели очень точно отметить главное в характеристике уникального высокогорного бассейна — расположение в межгорной котловине, огромные размеры и протяженность озера в широтном направлении, бессточность его при множестве притоков и обусловленную именно бессточностью соленость вод с их редкостной прозрачностью, сумели также в нескольких словах дать представление о климате, флоре и фауне прибрежной полосы.

Озеро «не имеет стока» — для азиатского географа XVI века это не подлежит сомнению. А европейские картографы до середины XIX века изображают Иссык-Куль в виде неправильного четырехугольника с обязательно вытекающей из него рекой Чу. Сам Карл Риттер, крупнейший географ XIX столетия, не мог примириться с тем фактом, что из огромного водоема, принимающего сорок четыре притока, не вытекает ни одного ручейка... Впрочем, надо отдать ему справедливость, в своем «Землеведении Азии» он признает, что «о природе озера, кроме богатства его берегов железняком, нам ничего не известно и мы даже не знаем, заселены ли в настоящее время эти берега и какова, собственно, температура его воды, от которой получило оно свое название» (1 Иссык (киргиз.) — горячий, теплый.).

Словом, средневековые арабские и азиатские ученые располагали большим количеством различных сведений по физической географии Средней Азии, по экономике, истории и этнографии населявших ее народов и племен. В современную им Европу эти сведения, как правило, не проникали. А то, что изредка и проникало, за редчайшими исключениями не принималось всерьез.

Библией географов была «География» Птолемея. На протяжении веков в европейских университетах преследовалась всякая попытка отступить «от Птолемея» при описании какой-либо страны, не исключая и тех случаев, когда ученый мог сослаться на свои личные исследования и наблюдения. Не мудрено, что европейцам — если не самим ученым, то широкой публике — Средняя Азия и в XVIII, и даже в XIX столетии все еще представлялась «землей саков, населенной кочевниками, которые не имеют городов, а живут в лесах и пещерах».

Страшная вещь — гипноз авторитета...

Тут я, однако, не мог не вспомнить о великом географе, перевернувшем европейские представления о Тянь-Шане и получившем, как полководец в старину, титул открытой им горной страны.

— Ну разумеется, — блеснул очками Умурзаков, — Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский... Но и до него!.. Существовало, знаете ли, мнение, что до Семенова русская география не знала о Тянь-Шане ничего принципиально важного, заслуживающего внимания с научной точки зрения!

Может быть, это был тот самый случай, когда географы не знали именно того, чего и знать не следовало... Например, русская география «не знала» о вулканическом происхождении Тянь-Шаня, о наличии в этой горной системе действующих вулканов и о том, что Большой Кавказ является продолжением вулканического Тянь-Шаня, а разделяющая их Арало-Каспийская впадина — гигантским кратером потухшего вулкана. Эта ошибочная «теория» была любимым детищем Гумбольдта.

Географам России многие представления географической мысли, оказавшиеся потом ложными, остались неведомы. Может быть, потому, что зачастую они не были профессионалами и занимались научными изысканиями «по пути» — целью их путешествий была дипломатия или торговля. Хотя, конечно, снаряжались и специальные географические экспедиции.

По-настоящему географической была задуманная Петром I экспедиция тобольского картографа сына боярского Семена Ремезова. Мыслящий масштабно, царь задал ученому работу в те времена почти невыполнимую: «написать степи от Тобольска до Казачьи Орды, и до Бухарей Болшей, и до Хивы, и до Еика, и до Астрахани... куды ближе и сколь далеко днями в ход пути сухим и водяным, летом и зимою, и реки числом и величиною, и корм людям и скоту безскуден бы, и переправы проходны б, и каменные горы проходны б, и урочища ведомы, и всему учинить наличной чертеж трех аршин длины, поперечь двух, и на чертеже подписать именно».

Осенью 1696 года Семен Ремезов двинулся в путь. Объезжая указанную территорию, он разыскивал «старожилов, ведомцев, бывальцев, выходцов и полоняников русских и иноземцов: бухар, и татар, и калмыков... выспрашивал меру земли и расстояние пути городов, их сел и волостей, про реки, речки и озера... про горы и лесы, и про всякие урочища, кои в прежних чертежах издавна не написаны...». Был ли картограф на Тянь-Шане, точно пока не установлено, но на созданном им «Чертеже земли всей безводной и малопроходной каменной степи» реки Сырт (Сырдарья) и Талас изображены целиком, от истоков до устья. Работал Ремезов профессионально — «по компасу, церкильным размером», — и через сто шестьдесят лет видный географ XIX века А. Миддендорф писал, что из его трудов можно «почерпать кое-что для улучшения даже новейших карт России».

Русская география стремительно накапливала сведения и к середине XIX века уже испытывала настоятельнейшую потребность в работах комплексного, обобщающего плана. И такие работы не замедлили появиться.

В 1849 году талантливый русский топограф Нифантьев был отправлен в Киргизию для местных исследований в соответствии с желанием трех крупных манапов, обратившихся с просьбой о русском подданстве. Результатом его поездки явилось обширное монографическое обозрение «Сведения о дикокаменных киргизах», содержавшее богатейший фактический материал, изложенный в разделах «Горы», «Климат», «Озера», «Реки», «Леса», «Животные», «Ископаемые». Эта блестящая для того времени работа была уже настоящим научным трудом по физической географии и экономике, обобщившим все данные о Киргизии, накопленные русскими за несколько столетий.

Неудивительно, что к замечательным открытиям Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского, совершившим революцию в представлениях европейских географов о Тянь-Шане, русская география была готова.

Неудивительно и то, что Умурзаков счел себя вправе сделать то торжественное заявление, которым он закончил нашу затянувшуюся дотемна беседу:

— Честь разгадки «киргизского ребуса» принадлежит географам России.

«Разгадка ребуса» висела на стене — крупномасштабная, исчерпывающе подробная карта Киргизской ССР. Уже у выхода я оглянулся на нее и ощутил, как в глубине души явственно шевельнулась журналистская досада — разгадывать здесь было нечего...

— Нечего? — удивился Умурзаков. — Да здесь загадок непочатый край!

— Для кого?

— Да для кого угодно! Для геологов, гляциологов, климатологов, метеорологов, геофизиков, ботаников, ихтиологов...

— И для историков географии?

Умурзаков прищурился... и неожиданно широко улыбнулся.

— Ну так и быть, подкину вам загадочку. С этакой, знаете ли, экзотической изюминкой.

Умурзаков вернулся к столу, вынул из ящика потрепанную рукопись:

— Слушайте... Путешественник седьмого века описывает Иссык-Куль и среди прочих сведений сообщает: «Драконы и рыбы обитают в нем вместе, а иногда из недр его появляются необыкновенные чудовища. Вот почему путешественники возносят небу молитвы о благополучии. Хотя обитатели озера многочисленны, но никто не осмеливается их ловить».

Мне показалось, что он шутит. Драконы — тоже мне загадка! Обыкновенная средневековая мистика.

— Не торопитесь... Вот вам еще одна цитата. Из хроники уже восьмого века. Пишет арабский путешественник Хаким ибн-Бахр, и речь идет опять об Иссык-Куле: «Я видел там различные виды морских животных, каких я не видывал, а также и птиц, каких я не видел ни в одной стране», — он закрыл рукопись и поднял на меня глаза. — Драконы, может быть, и мистика. А что вы скажете насчет морских животных?

...Эта загадка оказалась не единственной. Уходя, я уносил с собой и вторую — о заповеднике, существовавшем на Тянь-Шане полтора тысячелетия назад, в котором жили чуть ли не домашние олени, украшенные колокольчиками.

«Страна эта... с юга ограничена снежными горами, а с трех других сторон — равнинами. Земля обильно орошена, и деревья растут великолепно. В последний месяц весны самые разнообразные цветы блистают на земле, как богатый узор. Тут бесчисленное множество бассейнов живой воды, откуда и произошло название «Тысяча источников». Хан тукиюесцев ежегодно приезжает сюда, спасаясь от летней жары. Здесь множество оленей, украшенных колокольчиками и кольцами; они привыкли к людям и не убегают при виде их. Хан любит их и считает удовольствием смотреть на них. Он издал повеление, угрожающее смертной казнью тем, кто осмелился бы убить хотя одного из этих оленей. Вот почему все эти олени могут спокойно доживать свои дни...»

Место его расположения искали многие ученые — сложным путем топонимических исследований и анализа лаконичных намеков в старинных рукописях.

Северцов и знаменитый Бартольд располагали заповедник к северу от Киргизского хребта. Гумбольдт, Григорьев и Бернштам — к западу от реки Талас. Аристов помещал его в долине Верхнего Таласа, ведя прямую связь между загадочными древними оленями и горной речкой Уюрлу (Марал). Но ни один из этих пунктов не соответствовал описанию.

Существуют любопытные предположения о том, каких драконов могли видеть путешественники на Иссык-Куле, и о каких «морских животных» мог рассказать Хаким ибн-Бахр, и где находился замечательный олений заповедник, и почему его с таким упорством искали многие географы. Только это уже совсем другой разговор, совсем другая история.

Л. Филимонов

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: Тянь-Шань
Просмотров: 4673