О человеке, который шел к радуге

01 января 1974 года, 00:00

Как ни странно, но с русским путешественником Василием Яковлевичем Ерошенко нас познакомил великий китайский писатель Лу Синь. Собственно, в 1922 году, когда Лу Синь написал «Утиную комедию», это знакомство еще не состоялось. Кто же из русских читателей мог поверить, что герой новеллы — реальное лицо? Ведь сам Лу Синь не раз уверял, что созданные им образы всегда собирательные.

«Слепой русский поэт Ерошенко, не так давно приехавший в Пекин со своей шестиструнной гитарой, часто жаловался мне:

— Тишина, тишина, как в пустыне.

Пожалуй, это верно, но я как старый житель Пекина этого не замечал... Иногда мне казалось, что в Пекине даже шумно. Может быть, то, что для меня было шумом, для него было тишиной...

Однажды ночью, как раз когда кончилась зима и начиналось лето, у меня случайно оказалось свободное время, и я зашел к Ерошенко. Он жил в семье Чжун Ми. В такой поздний час вся семья спала, в доме было тихо. Ерошенко лежал в постели, нахмурив густые золотисто-рыжие брови. Он думал о Бирме, где когда-то путешествовал, и вспоминал бирманские летние ночи...

— В такую ночь, — сказал он, — там повсюду музыка: и в домах, и в траве, и на деревьях — везде трещат насекомые. Все эти звуки сливаются в гармонию, таинственную и чудесную... В Пекине нет даже лягушек.

Пытаясь спастись от тишины, поэт достал головастиков и начал разводить «музыкантов в пруду». Потом он купил утят. Утята съели головастиков.

...Прошло некоторое время, утята сбросили свой желтый пух, Ерошенко, тоскуя по своей родине — России, неожиданно уехал в Читу... Сейчас лето снова переходит в зиму, а от Ерошенко нет никаких вестей. Так я и не знаю, где-то он теперь... А здесь остались четыре утки, и кричат они, как в пустыне: «Я...я!»

Ранняя ночь

Солнце в небе подарило мне видимый мир со всеми его прелестями, а ночь раскрыла передо мной вселенную, бесчисленность звезд и бескрайность пространств, всеобщность и внутреннее очарование жизни. И если ясный день познакомил меня с миром людей, то ночь приобщила к таинствам природы. Конечно, она причинила мне боль, вселила в душу робость. Но только ночью я услышал, что звезды, поют, почувствовал себя частью природы...

Пройдут годы, Ерошенко расскажет друзьям: «Я видел Токио», «Мне удалось посмотреть Бомбей». Он запишет сказки в Англии, Бирме и на Чукотке, будет жить в Якутии, на Борнео и на Филиппинах, его книги издадут в Японии и Китае. Отвечая на вопрос, зачем он путешествует по свету, ответит: «Просто я неисправимый бродяга». А сам будет возвращаться к тому дню, когда все решилось: он решил объездить мир, и это желание стало двигателем его жизни.

Москва. 1909 год. Дом Солодовникова на Первой Мещанской. Маленькая комнатушка вся заставлена книгами. Василий только что закончил школу слепых, и отец приехал узнать о дальнейших планах. Собственно, у Василька выбор был невелик — либо он станет учителем, либо музыкантом.

...В лусиневской новелле упоминается рассказ Ерошенко «Трагедия цыпленка». Цыпленок мечтал путешествовать, но не умел плавать. Он прыгнул в воду и утонул. Утята загалдели:

— Не уметь плавать, не любить рыбу и все-таки прыгнуть в пруд — это ужасная глупость!

А хозяйка сказала, что утята должны играть с утятами, а цыплята с цыплятами...

— Ты как дальше жить будешь?

— Хочу путешествовать. Хочу увидеть мир...

— Постой, но ты же... слепой.

— ...узнать жизнь других народов.

— Да ты же не знаешь их языков!

Василий стоял, упрямо наклонив голову.

— Хочу увидеть мир!

Листая работы, посвященные жизни Ерошенко, наталкиваешься на устойчивые словосочетания: «незрячий путешественник», «слепой поэт». Между этими парами слов так и напрашивается союз «но», выражающий здесь удивление. Только Лу Синь, отмечая его богатое восприятие мира, тонко заметил: «Поэт был слеп, но не был глух». Тут подразумевается — сердцем (на Востоке говорят: человек большого сердца, что уже подразумевает светлый ум).

Ерошенко родился нормальным, здоровым ребенком. Четырех лет заболел корью. Тетки потащили его «лечить» в церковь. Там он простудился, затем ослеп. Но четыре года он глядел, широко распахнув глаза. И успел вобрать в себя все краски мира: и засохшие листья, и облако персикового цвета, — которые вошли потом в его сказки.

Четыре года — много это или мало? Лев Толстой говорил, что первые пять. лет дали ему столько же, сколько остальная жизнь. С не меньшим основанием мог бы сказать это о своих зрячих годах Ерошенко. Стоило ли стремиться слепому в Японию, Бирму или на Чукотку, если он не в силах представить себе величие Фудзиямы, красоту пагод Моулмейна, белое безмолвие Заполярья? Ерошенко мог, его воображению было за что зацепиться: здесь и холмы Белгородщины, и ее снежные зимы.

Он знал не только тьму, но и свет. Однако, замечает поэт, ночь вселила в его душу боль и робость. И наверное, вся его жизнь — это прежде всего преодоление и того и другого.

Василек успел увидеть: мир вокруг большой, а сам он маленький. А тут на него навалилась тьма. Привычные вещи били его, ставили подножки. Надо было заново, на ощупь осваивать мир, вначале комнату — стул, стол, кровать, печку, потом деревню, ближний лес. Вскоре он знал на память все тропинки, выработал у себя независимую, «зрячую» походку и очень гордился, когда прохожие спрашивали у него дорогу.

Париж, Токио, Чукотка — все это еще далеко. Будущий путешественник мечтает жить среди природы, пока среди родной. Позже, с завистью рассказывая о слепом американском натуралисте Хауксе, Ерошенко писал: «Мог ли я мечтать о чем-то похожем для себя? Живи я, как он, в лесном доме, в окружении близких... Но я тоскую вдали от лесов и полей, провожу жизнь в духоте гигантских городов — Токио, Лондона, Москвы. Где уж тут пробиться сквозь грохот тихому пению звезд и приобщить меня к таинствам природы!»

Что же не дало ему остаться дома?

А что в крестьянском хозяйстве слепой мальчик? Обуза, лишний рот. Разве что стоять с протянутой рукой на паперти.

Однажды он заслушался пением кобзаря — о краях заморских, о походах казаков в Туретчину. В самое сердце запала песня: мир велик, уйти отсюда, уйти.

— Пойдем со мной, хлопчику, все узнаешь. — Кобзарь погладил его русые кудри. — Що ты маешь здесь робыть, слипенький? Пойдем, и маты тэбэ видпустить.

В страшном волнении мальчик прибежал домой. Рассказал все матери и понял: да, другого пути нет — на паперть или с кобзарем побираться. Теперь он мечтал уйти из Обуховки. Куда угодно, только отсюда. Наконец отцу удалось его устроить в Московскую школу слепых. Василек принял это как избавление. Он искал свое место в жизни.

Попытка к бегству

Учителя объясняли нам, что человечество делится на расы — белую, желтую, красную, черную. Самая цивилизованная, говорили они, белая раса, самая отсталая — черная...

— А как же летом, когда мы чернеем от солнца, становимся мы от этого менее цивилизованными? — спросил я.

Учитель вспылил: вопрос, сказал он, глупый. В нашем классе позволялось задавать только умные вопросы.

Уехав из Обуховки, он инстинктивно тянулся в новый для него мир. А попал в душный мирок детской казармы, в школу слепых: двенадцать лет без отлучек, без посещения родителей, без поездок домой, в деревенское приволье.

Его учили, что Земля огромна и на ней всем хватит места. А он спрашивал, отчего же бедные арендуют землю у богатых? Ему говорили, что Россией правит царь, в руке у него скипетр, на голове — корона.

— Но, господин учитель, как мы, слепые, узнаем царя? Мы же не видим ни скипетра, ни короны.

Ерошенко упорно не впускал в себя раба. Его ночь не могли сделать темнее. Ощупывая под одеялом выпуклый брайлевский текст, Василек расцвечивал тьму огоньками сказок. Япония, Индия, Китай — экзотический легендарный Восток. Не тогда ли задумал он свой побег из ночи?

Первое его путешествие было на Кавказ. Он забрался в горы и там заблудился. Несколько дней голодал. Потом ему встретились пастушата, они довели его до горного селения. Но ни с кем из горцев Ерошенко не удалось объясниться. Теперь он знал: для него мир кончается там, где смолкает его родной язык. К слепоте добавляется и глухота. В глубоком отчаянье возвратился он в Москву.

...Каждый вечер в московском ресторане «Якорь» на сцену выходил слепой юноша с гитарой. Улыбка освещала нежное, чуть женственное лицо, он откидывал волнистые льняные волосы, ниспадающие до плеч, и, склонив набок большую голову сказочного Леля, начинал петь. Пел песни веселые и грустные. Зал слушал, жевал, чокался.

Что мешало ему смириться с этой жизнью?

...Могучий тигр мечется по джунглям. Он открывает загон, но овцы боятся выйти на волю. Он освобождает женщину, обреченную на сожжение, но она убивает себя. «Рабы, всюду рабы», — рычит тигр и просыпается: он сидит в клетке, над ним смеются люди...

Таков сюжет ерошенковской «Тесной клетки». В ней — настроение автора, он сам так же метался, ища выход из своей клетки.

Однажды все в том же ресторане Ерошенко познакомился с Анной Николаевной Шараповой.

— У вас отличные способности. Вам нужно учиться музыке. Поезжайте в Англию. Там есть специальный колледж для слепых музыкантов.

Ерошенко улыбался, наклонив голову. Женщине казалось, что сейчас он поднимет лицо и на нее воззрятся его лучистые глаза. Глядя в пол, он рассказал о неудачной поездке. Многоязычная Европа, чужая Англия, нет, туда ему, пожалуй, не доехать. А на изучение языков нужны годы и годы.

Но Анна Николаевна уже взяла его за пуговицу рубахи — для таких, как он, создан вспомогательный язык эсперанто. Всего два месяца учебы с голоса, и он может объясняться с «самидеаной» (единомышленниками) во многих странах.

Сыграло ли здесь роль упорство Шараповой или простота искусственного языка, но Ерошенко овладел им за несколько недель. И вот он едет через Европу, эсперантисты передают его с рук на руки, устраивают «зеленую эстафету». Он в Англии, поступает в колледж, овладевает английским и французским, но через полгода...

По ухоженному парку Норвудского колледжа для слепых ухоженные господа наставники совершали моцион на ухоженных лошадях. Потом кони чинно паслись на лугу. И вдруг случилось невероятное: незрячий студент вскочил на коня и понесся вскачь по аллеям Возмущенные профессора собрались у входа в колледж.

— Господин Ерошенко, как посмели вы посягнуть на чужую собственность? К тому же вы могли задавить кого-нибудь, ведь вы же слепой!

— Я не вижу, но конь-то зрячий!

Может быть, именно тогда он понял, уверился: слепец может видеть мир лучше, чем многие зрячие, не подозревающие о своей слепоте...

«Счастливей меня человека нет, — напишет он потом. — Я вижу солнце, я вижу свет». Весной 1914 года Ерошенко уехал в Японию.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток»

Когда-то Япония казалась мне чужой и далекой. Но после стольких лет, проведенных там, она стала мне почти так же близка, как Россия. Словно там, в этой... Японии осталась моя душа.

На верхней полке вагона третьего класса поезда Москва — Владивосток лежит человек. День не встает, второй. Русые волосы разметались поверх одеяла, лицо прикрыто.

— Эй, девушка, да не заболела ли ты, часом?

Василий встрепенулся, встал во весь свой немалый рост.

— Да это мужик. — Его окружили крестьяне-переселенцы. — Ты, паря, куда путь держишь? В Японию? А сам откуда? Из-под Курска? Надо же, в Японию. И что ты там позабыл?

Что влекло его на Восток? Он верил: где-то там, за морями, за долами, есть страна счастья. Там сияет солнце истины, восходит луна справедливости, высится гора свободы. И попадает туда лишь тот, кто не побоится пройти по зыбкому мосту радуги. Он не боялся. Но почему он решил искать эту страну на Востоке?

Видимо, решение это вызрело в тумане Лондона. Вот узнать бы мир, совершенно непохожий на привычный, ощутить его всей кожей — вобрать и расцветить ночь! Английские друзья говорили, что все это он найдет на Востоке. Слепые в Японии — уважаемые люди, незрячих музыкантов принимают даже во дворце микадо. Когда слепой с колокольчиком переходит улицу, перед ним останавливаются и авто и кареты. А незрячий массажист или доктор, лечащий иглоукалыванием, — никто не может соревноваться с ними в знании человеческого тела. Ах, Япония, походы на Фудзияму, язык цветов — икебана, близость к природе.

Были, правда, и другие голоса. Рассказывая о туристских красотах, они предупреждали, что европеец там всегда остается чужим, японцы не открывают ему свою душу. В общем, совсем по Киплингу: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». Последние слова только укрепляли решимость Ерошенко. Он не верил им.

Поэт верил индийской легенде, что все люди братья, но люди разных наций не знают об этом, так как не понимают друг друга.

Ерошенко прожил в Японии четыре года. Сказки, стихи и пьесы, написанные им за это время, едва уместились в двух толстенных томах. Когда же он все успел — и овладел языком, и узнал жизнь страны?

Ерошенко умел спрессовывать время. Едва приехав, он тут же отправился пешком на Хоккайдо. Не один, переводчиком ему служил эсперантист, изучавший дорогой диалекты. Но по пути они рассорились, и домой поэт возвращался один.

Год спустя, по уверению писателя Акиты, он говорил уже как японец, долго живший в Европе. А через полтора года появился написанный им по-японски первый рассказ.

Но был ли он счастлив? И да и нет. Кажется, его любила девушка. На вопрос их общего друга, не собирается ли Василий жениться, тот ответил: «Я бродяга, где мне заводить семью?»

Нет, Япония не обманула его ожиданий. Конечно, здесь не было сказочного Эльдорадо, которое сулили ему в Англии. Но он узнал тут дружбу, любовь, стал писателем и артистом, выступал с лекциями и пением по стране. Мог жить безбедно. Что же ему еще нужно?

Поэт как-то обронил, вспоминая Японию: «Слишком мало земли и слишком много счастья». Он чувствовал себя Одиссеем, долго гостящим у Цирцеи.

И вот Иокогама. От человека на корабле тянутся триста лент.

— Зачем вы уезжаете?

— Хочу узнать жизнь и быт малых народов. Помочь братьям по несчастью.

О трех годах его скитаний по Востоку известно немного. Пытался основать школу слепых в Сиаме. Кажется, не удалось. Был директором школы слепых в Бирме, в воспетом Киплингом Моулмейне. Спорил с самим Рабиндранатом Тагором о материальном и идеальном в индуистской религии. Был изгнан из Индии по подозрению в большевизме. В Шанхае бежал с военного корабля, на котором его выслали. Надел костюм кули, взял под мышку гитару, на плечи мешок и, смешавшись с грузчиками, сбежал по трапу. Потом жил на Филиппинах и Борнео.

Кое-что рассказывают его письма. Вот необычный директор, забрав чуть ли не всех своих учеников, отправляется в глубь Шуэбиджи — Золотой страны, Бирмы. «Сейчас я увлечен воистину прекрасными буддийскими легендами... Передо мною раскрывается новый, доселе мне неведомый мир. Богатая символика, полная скрытых тайн и загадок... Если бы я прожил в этой стране всю жизнь, то все равно не смог бы постичь всей глубины их содержания».

В России революция, Ерошенко стремится на Родину. А в Японию пишет: «За мной постоянно следит полиция, без конца наведываются шпики. Но в тюрьму пока не посадили... Жизнь моя, как всегда, прекрасна».

Много раз он был на краю гибели, но, улыбаясь, замечал: «Смерти не боюсь, я ведь ее не увижу». Спорили с шаманом одного из племен на Борнео, но не «переколдовал» его и еле унес ноги. Выступал против каст в Индии. Доказывал, что карма (закон причины и следствия) не мешает отдавать слепых бирманцев в школу. Страстно выступал на страницах печати против войны. Не жалел ли он, что отказался от японской лазури и искал бури в других краях? Лу Синь о нем писал: «Я понял трагедию человека, который мечтает, чтобы люди любили друг друга, но не может осуществить свою мечту. Может быть, мечта — это вуаль, скрывающая трагедию художника?.. Но я желаю автору не расставаться со своей детской, прекрасной мечтой».

Путешественник и правдоискатель, он добывал свою трудную истину: люди найдут пути в Страну Радуги, но дорога туда будет оплачена кровью и слезами. Поэт говорил об этом людям. И страдал оттого, что путь этот такой нелегкий.

Страна Радуги

— Папа, есть ли такая страна, где рабочие небедные, где их дети едят досыта и живут в сухой, теплой комнате, где дождь не течет с потолка и ветер не дует в щели? Есть ли где-нибудь такая страна?

— Да... Такая страна есть. Это Страна Радуги.

Летом 1919 года Ерошенко возвратился в Японию. Он много пишет и выступает. Высокий, крепкий, удивительно русский в своей косоворотке и брюках, заправленных в сапоги, он кажется посланцем революционной России.

16 апреля 1921 года в токийском зале «Канда» собрались три тысячи человек. Все знали: в зале полно кейдзи (полицейских в штатском), здесь даже шеф жандармов Кавамура. Неужели этот русский осмелится выступить? Писатель-коммунист Эгути Киёси так вспоминает эту речь. Ерошенко говорил:

— С далеких времен Древней Греции и Рима до наших дней несчастные, обездоленные боролись... и не раз осушали горькую чашу страданий... Говорят: раз исчезают крысы, значит, в этом доме пожар. Но на самом деле потому крысы и покидают дом, что в нем пожар. Говорят: муравьи бегут с плотины — быть наводнению. Но потому-то муравьи и бегут с плотины, что наводнение уже началось. Говорят: раз социалисты, рабочие бунтуют — значит, мир стал плох. А на самом деле потому и бунтуют, что мир плох.

Стихли овации, Ерошенко исполнил под гитару «Интернационал». Кейдзи бросились на сцену.

Дважды поэта арестовывали, избивали, раздирали веки — не симулянт ли? — и наконец выслали на еще более жестокую расправу к белым во Владивосток. Лу Синь писал: «Англия и Япония — союзники. Они нежны, как родные братья: кто не угоден в английских владениях, не придется, конечно, ко двору и в Японии. Но на этот раз все рекорды грубости и издевательства оказались побитыми... Типично русская, широкая, как степь, натура Ерошенко пришлась в Японии не ко двору. Вполне понятно, что его ждали хула и гонения».

Рассказывают, что он смеялся в глаза кейдзи: изловили слепого, герои.

Во Владивосток, город трехцветных флагов, его привезли под конвоем. Однако на вопрос офицера, не большевик ли он, Ерошенко отвечает: большевизм он пока только изучает.

Семеновцы спрашивают, как в Японии относятся к их атаману.

— Видите ли, большинство японцев считают Семенова доверчивым дураком, которого Япония использует в своих интересах. А русские в Японии с негодованием называют атамана предателем, который и деньги и знамена свои получил из рук иностранцев.

Ну зачем он так откровенничает с белобандитами? Эта фраза едва не стоила ему жизни.

...Владивостокский поезд довез его только до Евгеньевки. Затем до станции Уссури он добрался в порожняке, спрятавшись от пуль за мешками со щебнем. Дальше пути не было. Ерошенко решил пожить в деревне своей спутницы Тоси.

Милая русская деревенька, купание в реке, разговоры у самовара — поэт наслаждался встречей с родиной. Местный поп предложил ему комнатенку при монастыре. Почему бы не остаться ему здесь, пересидеть в тихом месте все бури?

Но слепой пошел через фронт, в Советскую Россию, к своим.

Полуразрушенный мост соединяет два мира. У красного комиссара, измотанного крестьянского паренька, строгий приказ: раненых эвакуировать, а мост взорвать — вдали уже показались белые цепи. А тут еще этот слепой на его голову: уверяет, что он идет из самого Токио. Ну что бы Ерошенко для порядка выдумать, соврать!..

Обретенная Родина

Я шел по планете, я брел через страны, Искал я любовь и людей настоящих...

Судьба забросила Ерошенко в Шанхай. «Я был страшно одинок в этом большом незнакомом городе. К счастью, я повстречал здесь двух старых друзей... Они, как и я, очень тосковали в Шанхае. Мы стали почти неразлучны. Китай оставался для нас загадкой, но мы не находили в себе ни сил, ни желания ее разгадать... Наши корабли счастья потерпели жестокое крушение, и Шанхай казался нам пустынным островом, на который нас выбросили волны. Мы не надеялись ни построить новые корабли, ни обрести здесь вторую родину. Как безродные странники, с тоской и отчаяньем в сердце мы оставались на этом пустынном острове среди бескрайнего людского моря».

Здесь Ерошенко написал «Рассказы засохшего листа».

...Однажды, бродя по шумному городу, «где человек более одинок, чем среди вершин Гималаев», поэт увидел могучее, древнее дерево. Была осень, и на ветке оставался всего один, уже засохший, лист. Сердце поэта сжалось от тоски. Не стал ли он вот таким, никому не нужным листом на могучем древе жизни?..

На Родину Ерошенко попал на склоне лет. Домой возвратился не известный путешественник — о скитаниях своих он рассказывать не любил, — не признанный писатель (творения его хранили японские и эсперантские журналы), а просто много повидавший слепой.

Он ищет Японию в Москве, работает переводчиком в Коммунистическом университете трудящихся Востока. Но Япония уже в прошлом. А что делать сейчас? На этот раз он выбирает край земли — Крайний Север. Едет на Чукотку к старшему брату Александру.

Он учится ловить рыбу и каюрить. Он мчится один на собаках сквозь сумасшедшую пургу. Собаки бросают его, но, к счастью, потом находят. И что же, это пугает его? На «Челюскине» плавал его брат. После крушения ледокола Ерошенко вновь выезжает на нартах — сотни километров по тундре, один, к месту аварии.

Зачем слепой испытывал терпение слепой стихии? Быть может, хотел сам перед собой утвердиться: здесь, на Севере, он может не меньше, чем на далеком юге? Наверное, больше — он доказывал, что нет на свете таких суровых мест, где человек не мог бы оставаться человеком.

Из Заполярья он поехал на самый юг страны, в Кушку. Там он стал директором интерната для слепых детей. Он учил ребят ощущать себя такими же людьми, как зрячие, ходить без палки, ориентироваться в горах. Вырабатывал у них независимую, «зрячую» походку, ставил пьесы, давал советы по гриму. И еще — учил их любить книгу, он создал брайлевский алфавит для слепых туркмен.

Уже после войны он узнал, что сам неизлечимо болен — рак. Возвратился домой, в Обуховку, сел за главную книгу. Не докончил. Завел собаку-поводыря, мечтал — пока еще отпущены ему дни — пройти с ней страну с запада на восток. Не успел. Умер он 23 декабря 1952 года.

На могиле его вначале не было памятника: вместо надгробия положили толстую брайлевскую книгу, на обложке которой слова друга поэта — Лу Синя: «Я понял трагедию человека, который мечтает, чтобы люди любили друг друга... Призываю читателей войти в эту мечту и увидеть настоящую радугу...»

Он был из благородной породы донкихотов — незрячий человек, повидавший мир. Но именно о таких людях сказал как-то Тургенев: если не будет больше донкихотов, закройте книгу истории — в ней нечего будет писать.

Александр Харьковский

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 5020