Деревня Бонгу сто лет спустя

01 декабря 1973 года, 00:00

Хижина Н. Н. Миклухо-Маклая в Гарагаси. Рисунок Н. Н. Миклухо-Маклая. 1871—1872 гг.

С палубы «Дмитрия Менделеева» виден берег Новой Гвинеи — Берег Маклая. Звучит команда: «Отряду этнографов приготовиться к высадке!»

...Все ближе пальмы, подступившие к узкой полосе пляжа. За ними скрыта деревня Бонгу. Слышен шорох кораллового песка под днищем лодки. Мы выпрыгиваем на берег и оказываемся посреди толпы темнокожих людей. Они извещены о нашем приезде, но держатся настороженно. Мы чувствуем на себе изучающие, даже хмурые порой взгляды. — Тамо Бонгу, кайе! (Люди Бонгу, здравствуйте!) — восклицает член нашей экспедиции Н. А. Бутинов. Сколько раз он произносил в каюте корабля эти слова, записанные Миклухо-Маклаем сто лет назад. Лица папуасов выражают явное недоумение. По-прежнему стоит тишина. Неужели здесь сменился язык? Однако Бутинова не так легко смутить:

— О тамо, кайе! Га абатыра симум! (О люди, здравствуйте! Мы с вами, братья!) — продолжает он.

Внезапно папуасы преображаются; они заулыбались, закричали: «Кайе! Кайе!» И под одобрительные крики повели нас в хижину для приезжих.

Между хижинами — кокосовые пальмы. Только над главной площадью — просторной, чисто подметенной — кроны пальм не закрывают небо.

— Кайе!

Вместе с юношей по имени Кокал мы подходим к небольшой хижине. Кокал местный. Ему лет двадцать. Он окончил начальную школу в Бонгу и поступил было в колледж в городке Маданг, но через год вернулся домой: отец не смог платить за обучение. С первого дня этот смышленый парень стал энергичным помощником этнографического отряда. Вот и сейчас он знакомит меня с папуасом Дагауном. Жаркий день. Дагаун сидит на террасе своего дома, наслаждаясь тенью. Чтобы пожать ему руку, нам приходится пригнуться — так низко свисает крыша из листьев кокосовой пальмы.

Дагауну лет сорок — сорок пять. Он одет, как многие мужчины Бонгу, в шорты и рубашку. На лице татуировка — обозначенная сизым пунктиром дуга под левым глазом и над бровью. Волосы подстрижены коротко. Пышные прически с гребнями и локонами, знакомые нам по рисункам Миклухо-Маклая, ушли в прошлое, но за ухом пылает рубином красный цветок. До сих пор мужчины всех возрастов любят носить в волосах цветы, листья растений, перья птиц. У хижины остановился, глазея на нас, мальчик лет семи в полотнище вокруг бедер; над его теменем задорно торчит белое петушиное перо. Руку Дагауна над бицепсом обвивает сплетенный из травы браслет. Это старинное украшение, зарисованное Маклаем, по-прежнему носят и мужчины и женщины. Кокал толкует что-то Дагауну, а тот смотрит на меня с любопытством, видно не совсем понимая, что же мне нужно.

— Он согласен, — говорит мне Кокал.

...Здесь я должен огорчить читателя, если он ожидает, что после этих слов этнограф начнет расспрашивать папуасов о чем-то необычайно таинственном и экзотическом, ну, скажем, о секретах колдовства, и в результате беседы благодаря личному обаянию или удачному стечению обстоятельств папуасы все расскажут, приведут этнографа к потайной пещере и покажут древний обряд... Все это, конечно, случается, но мы, этнографы, не заняты лишь охотой за экзотикой. Мы изучаем не отдельные яркие черты народной жизни, а культуру народа в целом, то есть все, чем живет народ, — и хозяйство, и верования, и пищу, и одежду. Здесь, в Бонгу, наш отряд должен был проследить изменения в культуре папуасов за сто лет, протекшие со времен Н. Н. Миклухо-Маклая. Короче говоря, нам предстояло выяснить, насколько отличаются от описанных им приемы земледелия и охоты, орудия труда, язык, песни и танцы, прически и украшения, домашняя утварь, быт и привычки и так далее, и так далее...

И к Дагауну я пришел с весьма прозаической целью — подробно описать его хижину.

Н. Н. Миклухо-Маклай, взглянув на современные дома, не узнал бы Бонгу. В его время в хижинах были земляные полы, а сейчас они стоят на сваях. Стала несколько иной форма крыш. Из хижин исчезла важная деталь старого быта папуасов — нары для еды и спанья. Эти нары были необходимы в прежнем доме, теперь же надобность в них отпала, их заменил пол из расщепленных бамбуковых стволов, который возвышается метра на полтора над землей. Это мы замечаем сразу, с первого взгляда. А сколько еще новых предметов вошло в жизнь? Только строгий реестр всех вещей правильно отразит соотношение нового и старого.

Фото автора

Кокал ушел, и роль переводчиков охотно взяли на себя два мальчика лет по десяти, одетые в чистые шорты и ковбойки. В школах обучение ведется на английском, и многие молодые люди Бонгу неплохо владеют этим языком. Насколько нам легче работать, чем Н. Н. Миклухо-Маклаю, которому пришлось самостоятельно познавать местный диалект, порою месяцами пытаясь понять значение слова! Кроме того, в Бонгу, как и во многих районах Новой Гвинеи, вторым родным языком папуасов стал пиджин-инглиш — приспособленный к меланезийской грамматике английский язык. С точки зрения англичанина, это варварское искажение английского языка, приправленное примесью папуасских слов, тем не менее пиджин широко в ходу и на других островах Меланезии, и на нем уже возникла обширная литература. В Бонгу пиджин-инглиш знают и женщины, и дети. Мужчины предпочитают говорить на нем, когда речь заходит о важных делах, об отвлеченных предметах. «Это наш большой язык», — пояснил мне роль пиджин-инглиш один из папуасов. Почему большой? Потому что местный диалект этой деревни действительно очень «маленький» язык: на нем говорят только в Бонгу; в каждой из окрестных деревень свои наречия, непохожие друг на друга.

...Папуасский дом надежно защищает внутреннюю жизнь семьи от постороннего взора: перегородки, пристроенные к глухой стене из расщепленных стволов бамбука, образуют комнаты. В хижине Дагауна две небольшие комнатушки. «В одной живу я, в другой женщины», — пояснил Дагаун. В комнате хозяина нет окон, но свет проникает сквозь многочисленные щели между стволами бамбука, и хорошо видна вся скромная обстановка. Справа от двери у стены лежит железный топор в соседстве с аккуратно закрытой пустой консервной банкой. Тут же черная деревянная посудина с металлической крышкой и плоский котелок. Угол заполняют несколько деревянных блюд и две плетеные корзины. Прямо против двери на стене красуются два небольших барабана, а за балку, подпирающую крышу, заткнуты еще два топора, большой, наподобие сабли, железный нож и пила. На тумбочке стоит стеклянный стакан с ножницами да пустые баночки от крема...

Не буду утомлять читателя описанием. Ничего экзотического не было и в женской комнате. Ни черепов, мрачно глядящих пустыми глазницами, ни ярко раскрашенных масок. Все выглядело буднично, по-деловому. И тем не менее, исследуя обстановку небогатого папуасского дома, я увлекся: вещи помогали узнать кое-что новое о папуасской старине.

К примеру, скамейка с железной полоской на одном конце — новшество в папуасском быту. Она сменила заостренную раковину — старинный примитивный инструмент для извлечения мякоти кокосового ореха. Я уже не раз видел, как пользуются этой скамейкой. Женщина, сидя на ней, держит обеими руками половинку расколотого ореха и трет его мякотью о зазубренный край неподвижного железного скребка; внизу подставлена посудина. Удобно! Трудно сказать, кто придумал это остроумное приспособление, однако вызвано к жизни оно другим нововведением — мебелью, которая постепенно распространяется в папуасских деревнях. Сто лет назад папуасы сидели на нарах или прямо на земле, поджав под себя ноги. Сейчас они предпочитают сидеть как европейцы, на возвышении, будь то табурет, чурбан или скамейка. И утвердиться в быту новое орудие могло только тогда, когда привыкли сидеть на скамейке. Вот почему оно встречается и на других островах Меланезии (а, скажем, в Полинезии, где островитяне по-прежнему сидят «по-турецки», такого скребка не встретить).

Капитан, конечно, выглядел чересчур современно, зато папуасы были что надо, точь-в-точь как сто лет назад...

В каждом папуасском доме можно увидеть и лист железа, благодаря которому, безбоязненно разводят огонь на тонком бамбуковом полу. Судя по форме этих железных листов, они скорее всего изготовляются из бочек для бензина.

Подобные приобретения папуасского быта, конечно, выглядят убогими на фоне стандартов современной промышленности, но они помогают понять особенности процесса культурных преобразований на Берегу Маклая. Обновление местной культуры в условиях контакта с современной цивилизацией, во-первых, было довольно скудным, во-вторых, не сводилось только к одним прямым заимствованиям. Папуасы также приспосабливали новые материалы или сделанные совсем для других нужд вещи к старым привычкам, к своему образу жизни. Значит, при соприкосновении с европейской цивилизацией самостоятельное развитие традиционной культуры не прекратилось. Кое-какие культурные навыки папуасы перенимали, видимо, и не от европейцев: свайные дома, которых прежде не было в Бонгу, в прошлом веке уже встречались на островке Били-Били. А мужская набедренная повязка папуасов, наподобие юбки, явно копирует полинезийскую лава-лава.

Предметы фабричного производства, появившиеся в домах жителей Бонгу, сами по себе для этнографа не интересны, но за ними стоит более важное новшество в жизни папуасов — деньги: ведь теперь приходится платить деньгами и за глиняные горшки, которые по-прежнему привозят из деревни Бил-Бил (сейчас она на побережье, а не на островке Били-Били). Деньгами платят и за деревянные блюда — табиры. Папуасы хорошо знают, что такое деньги. Услышав (и слегка удивившись), что в СССР не ходят австралийские доллары, папуасы попросили показать им советские деньги. Деньги были разложены на бревне, выброшенном прибоем на песчаный берег; все подходили к бревну и внимательно разглядывали их.

Бонгу — бедная деревня. Здесь нет даже ни одного велосипеда. Приобретают папуасы, как правило, вещи первой необходимости — металлические орудия, ткани, одежду, керосиновые лампы и карманные электрические фонари. Предметов, которые в местных условиях выглядят роскошью (наручные часы, транзистор), очень немного. Тем не менее среди хижин Бонг уже стоят три лавочки, которые содержат сами папуасы. Откуда же берут папуасы деньги и для уплаты налога, и для платы за обучение, и чтобы купить нужные вещи в местных лавчонках?

...За деревней, на самом краю леса, у дороги, ведущей в соседнее селение, мы останавливаемся у плотного высокого плетня.

— Вот наш огород. Здесь растут таро и ямс, — говорит Кокал.

Лес дышит непривычными запахами тропических растений и цветов, перекликается щебетом незнакомых птиц.

— У нас нет амбаров, — объясняет Кокал. — Все здесь, в огороде. Каждый день женщины выкапывают столько клубней, сколько нужно,, и приносят домой.

Я вспоминаю, что в женской комнате дома Дагауна устроены полати — для хранения провизии, как мне объяснили, — но они были совершенно пусты.

— Мы не сажаем все время на одном и том же участке, — продолжает Кокал. — Через три года огород разбивают в другом месте. Мы тоже собираемся в августе расчистить новый участок.

Два месяца работы — и огород готов.

Так «капитан Миклухо-Маклай» входил в деревню Бонгу. Деревня напряженно ждала...

Совсем как сто лет назад... Но по ту сторону дороги, будто за границей, разделяющей два мира, на обширном лугу, обнесенном изгородью из жердей, набирается сил новая отрасль деревенского хозяйства: среди сочной травы у подножия холма пасутся коровы. Эта привычная для русского глаза картина чужда древним традициям Берега Маклая. Впервые сюда привез корову и бычка Миклухо-Маклай.

Папуасы помнят рассказы о появлении в деревне первых животных, которых их деды приняли за «больших свиней с зубами на голове» и хотели сразу же убить и съесть; когда же бычок разъярился, все бросились наутек.

Но попытка Миклухо-Маклая не удалась, и коровы завезены сюда вновь недавно, по инициативе австралийской администрации, заинтересованной в поставках мяса в центр округи, порт Маданг. Хотя стадо принадлежит папуасам, все мясо они продают в Маданг и даже молока коровьего не пьют — нет привычки.

Другой источник денег — мякоть кокосового ореха. Ее сушат и продают скупщикам в Маданге. Ради сохранности кокосовых пальм жители Бонгу добровольно отказались от домашних свиней, ведь прожорливые свиньи портят молодые всходы кокосов. Прежде свиней было много (по описаниям Миклухо-Маклая, они бегали за женщинами по деревне, как собаки). А теперь я увидел только одного поросенка, сидевшего под хижиной в клетке. Так новшества в экономике частично видоизменили традиционное хозяйство папуасов.

Но основные занятия остались теми же, что и прежде, — земледелие, охота, рыболовство. Рыбу ловят привычными дедовскими способами: сетью, острогой, вершами. Охотятся до сих пор с копьями и стрелами, с помощью собак. Правда, старина начинает отступать, куплены уже несколько ружей. Но как недавно это произошло — всего три-четыре года назад! А в земледелии почти без перемен. Разве что появилась железная мотыга.

— А в любом месте можно разбить огород? — спрашиваем мы Кокала. Для нас, этнографов, этот вопрос очень важен.

И тут мы слышим то, чего не знал Миклухо-Маклай. Вся земля вокруг деревни поделена между кланами, из которых состоит население Бонгу. На земле клана, в свою очередь, выделены участки для семей, и хозяева могут устроить огород только на своем участке.

— За семьей навсегда закреплен один и тот же кусок земли?

— Да. От дедушки я слышал, что в его время были какие-то переделы участков внутри клана, но это было давно. И когда клан Гумбу переселился в Бонгу, забросив свою деревню Гумбу, он совсем не получил земли на новом месте, его огороды остались на прежних местах.

Возвращаясь в деревню, мы натолкнулись в зарослях на двух девушек в ярких платьях, которые железными тесаками рубили сухие деревца на дрова (тут все по Миклухо-Маклаю: этой работой мужчины не утруждали себя и в его времена).

— Заготовлять дрова можно только на своем участке или далеко в лесу, — заметил Кокал.

Вокруг деревни нет ни одного дерева, которое никому бы не принадлежало, и, поднимая с земли упавший кокосовый орех, вы посягаете на чужую собственность.

Казалось бы, с появлением денег древняя коллективная форма собственности должна исчезнуть. Но в жизни не всегда случается то, что должно быть в теории. Вот вам пример: стадо коров, приносящее доллары, принадлежит всей деревне! Деревня сообща владеет и большим участком, засаженным кокосовыми пальмами. Деревенский сход решает, как распорядиться вырученными за мясо или копру деньгами. Однако человек, который нанимается работать на плантации к австралийцам, остается полноправным хозяином своего заработка.

...Приход «Дмитрия Менделеева» послужил поводом для генеральной репетиции перед большим празднеством. Через десять дней в Бонгу должны были сойтись на многолюдное торжество гости из всех деревень округи. И хотя праздник собирались провести, в общем, так, как принято в этих местах, по замыслу он был необычен. Папуасы готовились отметить юбилей Миклухо-Маклая! (Как нам сказали, идею подал учитель, а население Берега Маклая горячо поддержало ее.) К сожалению, мы не могли остаться на праздник: корабль принадлежит океанологам, а их работа требовала продолжать рейс. И тогда папуасы согласились показать нам те выступления, которые они приберегли для юбилейных дней.

...Сначала была исполнена пантомима — первое появление Маклая в деревне. Три папуаса целились из луков в человека, который поднимался по тропке от берега к деревне. Воины одеты были в старинные набедренные повязки из луба, над замысловатыми головными уборами колыхались яркие перья птиц. Маклай, напротив, был сугубо современен: шорты, серая рубашка. Что поделать, наш капитан М. В. Соболевский не мог предположить заранее, что его попросят участвовать в папуасской пантомиме... Воины не желали допускать Маклая в деревню. Стрелы угрожающе дрожали на туго натянутых тетивах. Мгновение — и чужестранец умрет. Но зрители улыбаются. Было видно, что вооруженные воины сами боятся человека, спокойно идущего навстречу. Они пятятся, спотыкаются, падают, увлекая на землю друг друга... А сто лет назад это была совсем не игра.

Показали нам и старинные танцы. Старинные? И да и нет: кроме них, в Бонгу пока ничего другого не танцуют. Убранство танцоров не изменилось — та же темно-оранжевая лубяная повязка на бедрах, те же украшения. Прошлое еще очень близко и дорого жителям Бонгу. Папуасы не только помнят танцевальные наряды дедов и прадедов (это было нетрудно проверить по рисункам Миклухо-Маклая), но и любуются ими. Наиболее оригинальное среди папуасских украшений формой напоминает гантель. Гантель из раковин висит на груди, но во время танца ее обычно держат зубами — так требуют древние каноны красоты. Над головами танцоров развеваются птичьи перья и стебли какой-то травы. Целые букеты из растений и цветов засунуты за набедренную повязку у спины, благодаря чему танцор приятен для обзора со всех сторон. Танцоры сами поют и стучат в барабаны-окамы, выполняя, так сказать, обязанности и хора, и оркестра.

В Бонгу курят и мужчины, и женщины. Советские сигареты имели у папуасов большой успех. И вдруг начальник нашего отряда Д. Д. Тумаркин обнаружил, что наш запас сигарет иссяк. Катер только что отошел, увозя приглашенных на прием к начальнику экспедиции танцоров и уважаемых людей деревни. Значит, в ближайшие часы связи с «Дмитрием Менделеевым» не будет...

— Сплаваем за сигаретами на папуасском каноэ? — предложил я. — Все равно нужно ознакомиться с местной лодкой.

Тумаркин запротестовал:

— А если каноэ перевернется? Здесь акулы! — Но вскоре сдался, не уверенный, впрочем, что поступает правильно.

Папуасские каноэ длинным рядом лежат на берегу. Их в деревне штук двадцать. У Кокала своей лодки нет, и он отправился за разрешением взять каноэ у своего дяди, местного пастора. Вскоре он возвратился с веслом, мы снесли лодку к воде и отчалили от берега, Узкая лодка выдолблена из цельного древесного ствола. Прикрепленная к ней на расстоянии около метра толстая жердь-балансир придает лодке устойчивость. Над лодкой почти до самой жерди тянется широкий помост, на который Кокал и усадил нас двоих и своего приятеля.

Все каноэ папуасов Бонгу устроены по древнему образцу. Но несколько лет назад произошел гигантский скачок через эпохи: первобытный водный транспорт общины обогатился судном двадцатого века. Несколько прибрежных деревень, Бонгу в том числе, сообща приобрели катер и стали содержать моториста-папуаса; на этом катере отвозят копру в Маданг.

Мы пришвартовали каноэ к трапу «Дмитрия Менделеева». Кокал ни разу не бывал на борту такого большого корабля. Но неожиданно оказалось, что он жаждет увидеть на советском судне прежде всего своих односельчан. Тех самых, с которыми может и так общаться каждый день. Все остальное — корабль, компьютеры, радары и т. д. — интересует его куда меньше. Мы поднялись в конференц-зал. Здесь за столом с угощениями чинно сидели танцоры и самые уважаемые люди деревни. Украшения из раковин, кабаньих клыков, цветов и птичьих перьев несколько неправдоподобно смотрелись на фоне застекленных полок с Большой Советской Энциклопедией. Кокал, однако, вовсе не мечтал присоединиться к элите Бонгу. Нет, он желал лишь быть замеченным. Он удобно расселся на кожаном диванчике напротив распахнутой двери конференц-зала, с независимым видом поглядывая по сторонам, словно привык именно так проводить воскресный досуг. Он рассчитал безошибочно. Его увидели, и на лицах уважаемых людей выразилось изумление. Глава деревенского совета, Каму, даже вышел в коридор и что-то спросил: видимо, как очутился Кокал на корабле. Кокал небрежно показал на нас и вновь развалился на диванчике.

Не знаю, сколько времени он мог бы так просидеть. Мы уже запаслись сигаретами, а Кокал все не желал уходить. Увести его удалось лишь после того, как он был представлен начальнику экспедиции и обменялся с ним рукопожатием.

Этот незначительный эпизод указал нам на первые трещины в былой социальной структуре деревни. Сто лет назад юноша не осмелился бы без разрешения появиться среди старших. Ах эти новые времена... Люди начинают находить опору для утверждения собственной личности вне привычных норм деревенской жизни. Для одних эта опора — деньги, заработанные на стороне. Другим же, как, например, Кокалу, смелость уравнять себя со старейшинами дает образование. И все же волнение, с каким Кокал демонстрировал себя влиятельным односельчанам, говорит о силе былых взаимоотношений в папуасской деревне.

Традиционная социальная организация Бонгу примитивна — у папуасов раньше не было ни четко оформленных органов коллективной власти, ни вождя.

Теперь к прежнему общественному устройству добавились некоторые новые черты. Бонгу, например, управляется деревенским советом. Его члены — старейшины кланов. По-видимому, создание совета лишь оформило древнюю традицию. А вот наш знакомый Каму не принадлежит к числу старейшин. Просто австралийские власти увидели в нем энергичного и сообразительного человека, с которым можно найти общий язык. Каму представляет свою деревню в районном «Совете местного управления», созданном в начале 60-х годов, и, таким образом, осуществляет контакт администрации с общиной.

За короткий срок нашему отряду — восьмерым этнографам — удалось много узнать о жизни и традициях папуасов Бонгу. Сто лет назад на Берегу Маклая царил каменный век. А что увидели мы теперь? Век железа, эпоху раннего классообразования? Дать оценку современной культуры папуасов Бонгу нелегко. Облик этой деревни стал иным. Здесь много новшеств — одни бросаются в глаза, другие становятся очевидными лишь после долгих расспросов. Папуасы говорят по-английски и на пиджин-инглиш, пользуются ружьями и керосиновыми лампами, читают библию, обладают знаниями, почерпнутыми из австралийских учебников, покупают и продают за доллары. Но старина еще жива. Что же преобладает?

...Вновь возникают перед глазами картины, увиденные в Бонгу. Спускаются сумерки. Мимо хижин усталой походкой идет полуголая женщина в короткой юбке. Она возвращается с огорода и несет клубни таро, ямса и бананы в плетеной сумке, укрепленной лямками на лбу. Такие сумки были и при Н. Н. Миклухо-Маклае. Другая женщина очищает от верхнего волокнистого слоя кокосовый орех при помощи палки, укрепленной в земле заостренным концом вверх. На площадке у дома горит костер, в глиняном горшке, как и сто лет назад, варится разрезанное на ломти таро... Нововведения в Бонгу как бы наложились на привычный жизненный уклад деревни, не изменив его существенно. Реформы в хозяйстве допущены только ради сношений с внешним миром и мало затронули быт. Быт остался старым: тот же распорядок дня, то же распределение функций. Среди вещей, окружающих папуаса, немало новых, но предметы эти поступают в деревню готовыми и не порождают новых занятий. К тому же жизнь в Бонгу не зависит от импорта. Деревня соприкасается с внешним миром, но еще не стала его придатком. Если бы вдруг по какой-либо причине связь Бонгу с современной цивилизацией прервалась, маленькая община не испытала бы потрясения и легко вернулась к образу жизни предков, ибо она и отошла от него недалеко. В этом нет ничего удивительного: колониальная администрация не торопилась сделать папуасов современными людьми. Да и обособленное положение Бонгу сильно ограждало деревню от внешних влияний. Хотя Бонгу всего километрах в двадцати пяти от Маданга, из-за топких болот дороги нет. Устойчивая связь возможна только по воде. Туристы в Бонгу не заглядывают...

...Что же касается того, к какой стадии развития отнести сегодня папуасов Бонгу, нам, этнографам, предстоит еще немало работы, чтобы найти термин, который обозначил бы их своеобразную культуру, соединившую наследие первобытности и кое-какие подачки цивилизации двадцатого века.

В. Басилов, кандидат исторических наук

Просмотров: 6764