Находка за облаками

01 декабря 1973 года, 00:00

Находка за облаками

В Сухумском аэропорту мы сидим уже не первый день. Со стороны гор потягивает резким ветерком, со стороны моря — тепленькой влагой. Диспетчер точных сведений ни о чем не дает. Неужели так и не доберемся до Верхней Сванетии? Попасть туда нам — мне, этнографу, и моему мужу, художнику, — очень хотелось, казалось даже обязательным, особенно после книги А. Кузнецова «Внизу — Сванетия»...

— Посидим еще часа два, вдруг да прорвется туда самолетик, а?

— Вылет самолета на Местию отменяется, — пронзительным женским голосом ответило радио, лишая нас последней надежды.

И тут в шашлычную вошли два свана. Как мы определили, что это были сваны, объяснить невозможно. Просто сердцем почувствовали — сваны! Святослав подошел к ним:

— Вы не из Местии?

— Да.

— Как туда можно сегодня добраться?

— Никак.

— А как же вы?

— Ты один?

— Нет. Нас двое.

— Подожди тут.

И вышли. Через полчаса один из них возник возле нас:

— Пошли!

Нам понравился лаконизм приглашения — в нем была определенность. Последовав за сваном, мы вскоре очутились около вертолета.

Сван вел вертолет к горам. Потом мы летели над распадками гор и внутри этих распадков, над лесами, над осыпями и обрывами, все вверх и вверх. Было непонятно, по каким приметам летчик находит нужные повороты в хаосе разбегающихся и смыкающихся хребтов.

Отселе, действительно, было видно потоков рожденье. Сверкая белыми струями, они текли вниз, как молоко из разбитой бутылки. И напряженно-вертикальные стояли по склонам гор острые ели. Дрожа, наш вертолет стал забирать еще выше. Облака начали омывать его зелененькое тело и стеклянные глаза. Над облаками было много солнца, и впереди виднелся перевал, словно ножом вырезанный в хребте гор. А за ним, совсем близко под собой, мы увидели наконец долину, и дома, и башни, башни, башни. И реку, сияющую под солнцем, пляшущую по белым валунам, зеленоватую как лед и покрытую пеной...

Не верилось, что мы у цели. И лишь когда Святослав открыл планшет и под его фломастером на листах бумаги стали появляться дома из плитняка, башни из плитняка, улички, мощенные плитняком, я окончательно поняла, что наконец-то мы на земле Местин. В древнем центре Горной Сванетии.

Как же строили эти башни? И какой они высоты? Дома рядом с ними казались придавленными и вообще как бы не имеющими объема.

— Скажите, пожалуйста, а где вход в башню? — спросила я у старика, сидевшего на низкой ограде из плитняка. Он улыбнулся и ткнул пальцем куда-то вверх. Там, в стене башни, на высоте примерно трехэтажного дома, виднелся дверной проем.

— А как же вы туда попадаете?

Он повел пальцем вниз и в сторону. Проследив глазами за его пальцем, я увидела прислоненную к дому лестницу.

—Да ведь она короткая.

— Ну что? Влезай на крышу дома, тащи лестницу, ставь к башне, полезай в дверь. Хочешь? — закончил он неожиданным приглашением.

Живо вскочив, он с такой сноровкой приставил лестницу к дому и так быстро вознесся на крышу, что мы и ахнуть не успели.

— Давай полезай, чего стоишь?!

Пока я колебалась, Святослав последовал за ним, и они оба словно провалились в башню. За ними устремилась и я.

Окон у башен нет, есть бойницы на самом верху, под зубцами по контуру крыши. Сейчас бойницы зацементированы, а раньше отсюда стреляли в недругов. Внутри башня делится на этажи; в ней жили мужчины в дни боев и раздоров, а женщины приносили им сюда пищу. На верхнем этаже был всегда наготове запас булыжников — оружия недальнего, но меткого боя. Поджечь каменную башню нельзя, проникнуть в нее врагу невозможно. Это было великолепное оборонное сооружение.

Некоторые башни, разваливающиеся от старости, люди стали было разбирать для новых построек. Но это было своевременно замечено, и сейчас сохранившиеся башни находятся под охраной государства. Радостно узнавать об этом. И не только потому, что прекрасные строения придают облику селений сванов грозную красоту, но и потому, что это ведь память о прошлом, о суровой истории и жизни горцев. И не надо эту память разбирать по камешку...

Дома, прилепившиеся к основаниям башен, темны снаружи и внутри. Факелы да огонь очагов освещали их. Дворы небольшие, затененные каменными строениями и оградами. Узкие коленчатые Мулицы круто карабкаются в гору, и невольно удивляешься, как сваны умудрялись ставить свои дома и башни так прочно и отвесно, что их не смогли перекосить века. Фундаменты башен уходят глубоко в землю и сложены из массивных камней, стены же делались чем выше, тем тоньше. Известковый раствор, которым в древности скрепляли камни, с годами становился тверже самих камней, и все строения напоминают теперь рукотворные скалы.

Традиционный сванский дом был родовым домом. В нем жило по двадцать-тридцать человек. Один из таких домов приобретен сейчас Местийским музеем и считается его филиалом. Шаг через порог такого дома переносит вас в прошедшие века.

— Проходите, заходите, — любезно пригласил нас смотритель этого дома-филиала. — Сюда, за мной, дай руку. Голову ниже!

Ничего не могло быть своевременней последней команды, так как притолока двери была на уровне плеч. Холодно и темно внутри. Затеплив свечу, смотритель показал нам закрома и складские помещения первого этажа. Сюда можно было спускаться за продуктами через люк в углу потолка, а входную дверь в случае боевой обстановки забивали.

— А теперь иди сюда. Голову ниже!

Нырнув в очередную маленькую дверцу, мы оказались в каменной каморке.

— Комната для пленника. Сажали сюда через люк, двери не было. Сидел, пока выкупят.

— А это что за ниша в стене? И для чего в ней солома?

— Туалет для пленника.

— А-а... И во всех домах было так?

— Обзателно!

(Мы заметили, что словцо «обзателно» слышалось здесь весьма часто. Возможно, оно полюбилось сванам своей категоричностью, решительностью.)

Второй этаж жилой. Здесь очаг. Часть очага была открытой, над огнем на цепи подвешивали котел для варки мяса, а другую часть прикрывали плитняковой пластиной и пекли на ней лепешки. Перед очагом ставилось деревянное кресло для главы рода, сбоку — деревянный диван с высокой спинкой — для мужчин рода. Здесь же вдоль стен устраивали стойла для коров и мелкого скота — животные были отделены от остального помещения деревянной аркадой. Плоское покрытие стойла было ниже потолка и служило лежанкой, на которую забирались, как на русскую печь. На чердаке держали запас сена и сбрасывали его через люк прямо в желоб кормушки, окаймляющей стойло. В стене — узкая прорезь для стока нечистот да еще одно окно, как бойница. Все здесь говорит о былой готовности к обороне.

— Живут сейчас в таких домах?

— Зачем? В новых живем. У реки, за рекой. Светлые дома, окна стеклянные. И в первом этаже тоже окна — бояться некого.

— Старые дома были для рода. А новые?

— Если много сыновей, один-два живут со стариками, а другим строят свои дома. С верандами, красивые. А лучший дом тому, кто с отцом-матерью живет.

У некоторых родов до сих пор сохраняются свои кладбища и свои родовые маленькие церкви (впрочем, в Сванетии все церкви маленькие). Другие же хоронят своих умерших на общем кладбище селения. Здесь сохраняется древний обычай класть умерших в одну и ту же могилу, или, как говорят этнографы, «подхоранивать». Поэтому кладбище не разрастается.

К одной могиле, которая появилась в Местии в последние годы, приходит каждый, кто приезжает сюда. Это могила Миши Хергиани, лучшего альпиниста-скалолаза страны. Он сорвался со скал в далеких Альпах, но, по обычаю сванов, погребен в родном селении.

Сваны рождаются и вырастают в горах. И жить без гор не могут. Для сванов-охотников горы и скалы, на которые порой и смотреть страшно, не преграда. А охотник у сванов каждый мужчина...

Не случайно многие дома в Сванетии украшены рогами туров, вмазанными в стены, а ожерелья из турьих черепов, подвешенные под навесы крыш, придают домам вид мрачного великолепия. Охота — древнейшее занятие горцев, а тур — самая желанная добыча. Преследование тура заставляло охотника соревноваться с ним в быстроте, уподобляться ему в выносливости и относиться к животному с тем глубоким уважением, которое граничило с обожествлением. Опасность подстерегала охотника в горах на каждом шагу, а это порождало суеверия и заставляло прибегать к магическим обрядам, в силу которых верили как в реальную поддержку. Ряд древних предписаний, связанных с охотой на туров, соблюдается некоторыми охотниками еще и в наши дни.

Покровителем охотников считался здесь в течение многих веков святой Джграг. Христианство уподобило его святому Георгию, и церкви святого Джграга стали центрами какого-то непостижимого соединения языческих треб с христианскими службами. У этих церквей проводились (и сейчас, случается, проводятся) праздники, в дни которых святому Джграгу приносили в жертву бычков и козлов. Их забивали перед церковью, тут же варили мясо в огромных общинных котлах и пировали всем селением. Сердце и печень такого жертвенного животного жарить, по обычаю, могли только мужчины. Ни один праздник, ни одно ритуальное действо не обходились без ячменной водки-араки.

Целый ряд запретов был наложен на участие женщин в этих церемониях, равно как и на общение их с мужчинами перед охотой.

Охотник, по традиции, должен был соблюдать ритуальную чистоту, спать отдельно от жены, а перед выходом в горы совершать омовение и надевать чистое белье. Нельзя убивать белых туров или туров с белой отметиной — их считают животными самого святого Джграга или, как нам сказали, даже воплощением Джграга, то есть богом туров. Выследив же и убив серого тура, охотник должен сразу развести костер, поджарить на нем сердце и печень животного и съесть на месте, запив аракой. Это осмыслялось как жертвоприношение святому Джграгу. Вечером того же дня охотник должен отнести правую лопатку и ногу тура к «церкви охотников», поджарить на костре у ее стены и, съев с товарищами мясо, положить кости в угол церкви, написав на лопатке свое имя.

— А где эта церковь?

— Вон там, за аэрополем, на склоне горы.

Церковь оказалась небольшим белым домиком без окон. Стена с одной стороны хранила следы копоти от жертвенных костров. Внутри, в углу, лежали кости туров.

Если бы не услышанные только что рассказы и предания, то, возможно, мы не обратили бы внимания, идя обратно по аэрополю, на большой валун, одиноко лежавший вблизи взлетно-посадочной полосы.

— Слушай, а ведь у него глаза. И он весь похож на голову...

— Да? А тебя не подводит на этот раз твой «взгляд художника»? По-моему, камень как камень.

— Да нет же. Подойди-ка поближе. Это же изображение головы быка... Или, вернее, черепа... Да еще в шапке. С ободом.

Мы тщательно осмотрели валун. Он действительно смотрел в небо большими темными глазницами. У него был и нос или, точнее, некое подобие носовой кости, переходившее в верхнюю челюсть. А лоб был охвачен выпуклым ровным ободом, концы которого скрывала земля.

— Кто это? Или что это?

— Не знаю. Какое-то зооморфное изображение. И оно как будто в шапке. Надо извлечь его из земли.

Подошедшие люди помогли выкатить валун из его земного ложа, и мы увидели, что обод шапки четко прослеживается вокруг всей головы, а на теменной ее части выбиты не то перекрещивающиеся шнуры, не то ремни.

Тогда мы отправились в музей, пригласили в поле директора и сдали ему находку. Он тут же вызвал геолога. Геолог подтвердил, что это не игра природы, а вся поверхность валуна действительно оббита руками человека.

И тогда мы все спросили друг друга — когда? Но на этот вопрос могли ответить лишь археологи после специального исследования. Мы же только отметили, что головной убор, изображенный на этом валунном изваянии, очень напоминает круглую войлочную шапку—сванури, которую здесь носят мужчины. Нижний ее край обшивают двумя рядами шнура, оставляя между ними сантиметров шесть, — получается что-то вроде широкого ободка. Шнуры перекрещиваются на тулье, а один конец свисает с шапочки на плечо или на спину.

На «затылочной» части нашего валуна тоже была выбита линия, как бы свисающая с обода шапки.

А не на древнее ли охотничье капище мы набрели? Не здесь ли в глубокой древности почитали это каменное изваяние, подобное турьей голове? Да еще нам сказали, что ближе к селению, на берегу реки, есть два старых «молитвенных» камня. Прочерчивалась довольно четкая линия: Местия — «молитвенные» камни — валунная голова — церковь охотников... и дальше в горы, на охоту. По крайней мере, одна из известных охотничьих дорог проходила именно так...

Будут ли подтверждены наши предположения фольклористами, историками, археологами? Пока сказать трудно. Нам же эта находка доставила большую радость и вознаградила за все сложности пути. В том числе и обратного: спуститься с гор в начале ноября, когда самолеты уже не летают, а дорога размыта дождями, не так-то просто.

— Зимуйте у нас. Гостями будете, — говорили одни.

— Подождите несколько дней, может быть, автобус вниз пойдет, — советовали другие.

Мы ждали. Бродили по Местии, говорили с друзьями — а к дружбе здесь готов каждый, — заходили в дома и удивлялись, как непохожа сегодняшняя жизнь сванов, особенно женщин, на ту, про которую рассказывали старики. Совсем недавно женщина сванов знала лишь непосильный труд. Всю жизнь ее преследовали потери, бесконечные потери мужчин. Войны и кровная месть: женщины растили сыновей, ежедневно ожидая их смерти, ранней, насильственной смерти. Выходили замуж, зная, что мужья могут быть убиты на следующий же день после свадьбы. Оплакивали непрестанно и отцов, и братьев. Не случайно же черную одежду женщина, бывало, не снимала многие годы...

А быт? Дым очагов разъедал глаза в старых темных домах. Когда быки не могли втащить на гору груженые сани-волокушу (единственный вид местного транспорта), то помогать им приходилось женщинам наравне с мужчинами. И таскать по крутым каменным дорогам воду из реки в тяжелых кувшинах, и чистить холодные каменные стойла для скота — тоже была работа женщин.

Теперь же обо всем этом даже мало кто помнит.

— Нас пригласили завтра на свадьбу. Пойдем?

— Непременно. Если только автобуса не будет.

— А знаешь, что дарят невесте родители?

— Бычка?

— Нет. Спальный ореховый гарнитур.

Нам не пришлось побывать на этой свадьбе. Утром на площади перед гостиницей появился маленький автобусик, который явно готовился в путь. Собрав вещи, мы подбежали к нему.

— Когда пойдет?

— А кто знает? Залезай, сиди, жди.

В автобус вносили клетки с поросятами, мешки с капустой... Под окном автобуса несколько женщин поочередно обнимали хохочущую девушку, давали ей какие-то наставления и совали в руки бесчисленные пакеты, которые она тут же роняла. «Только одна в трауре, — отметила я про себя, — а все другие — модницы, да и только». Девушка вырвалась из объятий провожающих и вскочила в автобус.

— Надолго уезжаете, да? — спросила я.

— В Тбилиси. Теперь уже ненадолго, пятый курс.

— Медицинского?

— Нет. Педагогического. У нас тут две новые школы.

— А я и больницу новую видела.

— Да. Мой брат медицинский кончает, будет здесь работать. Всем дела хватит, не соскучимся... Ну поехали!

Какой была эта дорога, лучше не вспоминать. Иногда казалось, что автобус живой и сознательно нащупывает колесами край обрыва, где по дну пропасти бешено несется Ингури. С одной стороны, вплотную к окнам, — скалы, с другой — светлая пустота.

В проходе сидел на чемодане маленький сван со смеющимися глазами. Он всем рее охотно объяснял и рассказывал.

— Видишь, какая пропасть. Не бойся. Автобус не упадет. Хотя может и упасть, если скользко.. Обзателно.

Все сидят друг на друге — автобус-то последний, смеются, болтают, спят, кормят детей. Едем вниз, вниз, вниз.

Вдруг на каком-то очередном витке дороги одна из женщин зарыдала в голос, запричитала. К ней присоединились другие. Мы растерялись.

— Что с ней?

— К могиле приехали. Выходить надо.

Автобус остановился. Все вышли, и мы тоже. Над бушующей рекой была могила, а возле нее столик. На нем бутылки араки, яблоки, лепешки, сигареты и даже спички.

Наш шофер сказал поминальную речь. Люди выпили. Потом поставили на столик новые бутылки и поехали снова вниз.

Град камней по крыше — мы невольно пригнули головы.

— Обвалы скоро, — пояснил наш веселый сосед.— Тогда убьет. Обзателно. У нас самая плохая дорога. Люди падали в Ингури.

— Кто-нибудь спасся?

— Нет. Но мы всегда ищем. Пока не нашли, думаем — живет. Так нельзя, надо хоронить. Всех нашли... Кроме трех.

«Кроме трех, — подумала я. — А сколько же их было?»

Вдруг засигналил шофер встречного грузовика. Поговорив с ним, наш стал разворачивать автобусик над бездной.

— Что он делает? Куда он?

— Обвал впереди. Обратно едем, в Местию.

— Ну уж нет. Мы выйдем здесь.

— Куда? Гляди, темнеет. Лес вокруг, скалы.

— Все равно. Обратно мы не можем. Нам. все равно.

И они уехали. А мы остались и тихо побрели вперед. Вдруг, как в сказке, нас догнал старый дребезжащий «газик».

И был дождь, и были камни на дороге, и быстро наступила темнота. Свет фар то упирался в скалы, то повисал над пропастью, куда неудержимо скользили колеса «газика». Но было и удивительное искусство шофера, который решительно сказал нам, что он просто обязан доехать живым, так как у него четверо детей.

Проехав так километров двадцать, мы уперлись в обвал, тяжелой глыбой лежащий на дороге и уходящий, как поток лавы, вниз, во мрак, где ревела Ингури.

— Стоп! — сам себе подал команду шофер. — Назад, Роман, давай.

И тут нас нагнал грузовик, остановился, и из него выскочил водитель с золотой кудрявой головой.

— Дальше не проехать? Тогда здесь ночевать будем. А у меня тормоза ослабли. На газе держу. Хорошо, что вниз, а не вверх, — весело и быстро сообщил он нам.

Его светлая голова замелькала в темноте — и, пожалуйста! костер уже пылал на дороге. Обменявшись несколькими фразами по-грузински, оба шофера вдруг нырнули в «газик», развернули его так, что камни из-под колес полетели в Ингури, и пропали во мраке.

— Адские водители! — усмехнулись мы им вслед и отправились искать на дороге хоть какие-нибудь щепки для костра.

Они вернулись целыми и невредимыми, наши шоферы. Роман нес узелок с лепешками, а в объятиях Кудрявого-без-тормозов покоился кувшин.

До утра в ущелье звенели песни. Пятна розового света плясали по скалам, бесстрашно взбегая вверх и смешиваясь с обрывками туч, прыгали по дороге и проваливались в черную пропасть. Хорошо, что ко всему этому веселью не присоединилась еще и гроза, чтобы окончательно обрушить дорогу.

На рассвете оба шофера проводили нас до обвала, потому что мы решили брать его штурмом — жить за облаками до самой весны у нас не было возможности.

Он еще шел, этот обвал. Сверху катились камни, и, шурша, сползала земля. Поглядев на это, Кудрявый-без-тормозов решил:

— Ждать надо!

— Долго?

— Дня три. Обвал должен стоять. Сейчас нельзя трогать.

— Ну уж нет! Полезем потихоньку?

— Попробуем. Спасибо, друзья, до свиданья.

Внизу, на равнине, нам сказали, что дорога из Местии действительно самая опасная здесь. И подумалось: неужели нельзя сделать ее менее опасной? Ведь это единственная артерия наземной связи между Сванетией и всем прочим миром...

А недавно мы получили из Тбилиси письмо.В нем говорилось, что археологи решили перевезти найденный нами валун в музей Местии.

Н. Р. Гусева

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4948