В горах Дофара гремят выстрелы

01 декабря 1973 года, 00:00

Фото автора

«Терра инкогнита»

Над бедуинским замком, распластав крылья, парил коршун. Караван голенастых верблюдов вышагивал по вади к видневшимся невдалеке строениям и пальмам Эль-Гайды. Вокруг под белесым от жары небом расстилалось плоское блюдо пустынней равнины. На востоке у горизонта пролегла неровная линия блекло-синих невысоких гор.

Заревел мотор, и с расчищенной от камней площадки тяжело поднялся старенький «дуглас». Он летел в южнойеменскую столицу Аден, через Мукаллу и должен был вернуться обратно лишь через неделю. Нам же предстоял путь дальше, на восток, к границе восставшего Дофара.

Фото автора

В ожидании обеда мы расположились прямо на полу в одной из комнат замка. Нас встретили повстанцы, предупрежденные телеграммой из Адена. Но сейчас им было не до нас — они перетаскивали тяжелые ящики, доставленные самолетом. Руководил ими темный, почти черный араб по имени Абдо, среднего роста, крепко сбитый, с мягкой тигриной походкой. За спиной винтовка, на поясе — патронташ. Одет он был в выцветшие брюки и рубашку, на которой бросался в глаза значок с изображением Ленина. Как и все встречавшие, Абдо ходил босиком.

— Что привезли, Сальман? — обратился он к самому юному из приехавших, который, однако, держался с достоинством и уверенностью командира.

— Оружие.

— Какое?

— Пулемет бельгийской марки, одиннадцать винтовок и патроны, — кивнул он головой на ящики. — Кстати, где товарищ Салим?

— Взяли...

— Как?!

— Вместе с Ахмедом, «Че Геварой» и Мухаммедом он шел в разведку к Салале. Нарвались на засаду. Салим прикрывал отход. В последний момент его ранили...

Тяжело вздохнув, Сальман отвернулся и принялся выкладывать из ящика патроны в старый сломанный газовый холодильник. Совсем еще юный — лет семнадцати-восемнадцати, в том возрасте, когда только начинают бриться, он был красив какой-то непривычной «восточной» красотой, которую подчеркивали темные глубокие глазищи, опушенные длинными ресницами. В его лице арабские черты смешались с индийскими и, видимо, сомалийскими: густые полукружия бровей, высокий лоб, обрамленный шапкой вьющихся черных волос, смуглая, матовая кожа. Вся его «форма» состояла лишь из цветной клетчатой юбки — фута, отделанного серебром кинжала за поясом да перекрещивающихся на груди пулеметных лент.

Фото автора

Я оглядел остальных бойцов, с которыми нам предстояло провести несколько недель в партизанских районах Дофара. Встреть их где-нибудь порознь, и ты бы принял одного из них за араба, другого за негра, третьего за дравида. Некоторые из них носили бороды, как латиноамериканские партизаны, другие брились. Одеты они были вразнобой — кто в фута, кто в шорты, кто в гимнастерку или старый «колониальный» френч с накладными карманами, а кто и в «цивильные» костюмы европейского покроя. Но все были схожи подчеркнутой серьезностью, каким-то радостным товариществом, любовным отношением к оружию, с которым, по местным партизанским обычаям, они никогда не расставались.

Внесли блюдо с дымящимся рисом, котелок с вареным мясом, как оказалось, козлятиной, и консервную банку с очень острым соусом. Ели быстро, слепливая из риса маленькие котлетки и ловко закидывая их в рот. Нам пододвигают куски, которые здесь считаются самыми вкусными, — козий жир и жилы.

После обеда постелили на полу серые солдатские одеяла, и все легли спать, не забыв выставить часового. Нам не спалось в душной жаре, наполненной надоедливым жужжанием мух. Мы вышли на крышу замка, на ветер. Там дышалось легче... Итак, мы почти в Дофаре. А началось все с того, что мне в редакцию позвонил из Советского комитета солидарности мой старый друг и однокашник и спросил:

— Как ты относишься к Дофару?

Тогда я не думал, что мне представится возможность побывать там, но на всякий случай осторожно ответил:

— Если бы туда поехать, то весьма положительно.

— Другого ответа я не ждал, — усмехнулся мой друг. — Что ж, радуйся: советские журналисты получили приглашение посетить освобожденные районы Дофара. Приглашение направлено Народным фронтом освобождения оккупированной зоны Персидского залива...

В Адене на улице Маалла мы вместе с моим спутником нашли дом, на дверях которого висела вывеска: «Народный фронт освобождения оккупированной зоны Персидского залива. Аденское бюро». Мы поднялись на второй этаж и очутились в комнате, казавшейся тесной из-за расстеленных одеял, ящиков с боеприпасами, мешков с сахаром и консервами. В стене вместо кондиционера зиял пролом, из которого дул ветер с моря. Нас не ждали.

— Мы думали, что вы приедете в сентябре, — сказал нам после приветствий глава аденского бюро Таляль. — Лучший сезон у нас — осень.

— Почему?

— Нет дождей. Не жарко. Скот нагуливает жир на пастбищах. Много молока. А сейчас круглые сутки идут дожди. Тропы в горах скользкие... Не забудьте взять ботинки на каучуковой подошве и плащи.

Фото автора

Наши лица вытянулись: ведь мы ожидали, что нас встретит пустыня, раскаленные скалы, песок, царапающая горло сушь, но только не проливные дожди.

...Рано утром мы погрузились в «лендровер», выехали из Эль-Гайды к морю и помчались по мокрому песку пляжа вдоль пенистого вала прибоя. Слева поднимались дикие безлесные горы. Дорога сузилась, начала забираться на кручи по нависающим над морем скалам. Мотор натужно ревел на подъемах. Солнце стояло прямо над головой.

Неожиданно горы расступились, и перед нами открылась неширокая долина, рассыпанные по песку кубики домов, лиман, в котором стояли розовые фламинго и купались верблюды. Это было селение Фатк. Здесь мы собирались ночевать.

В однокомнатном домишке трудно было дышать — сюда набилось десятка три людей: дофарцы, жители Фатка, рыбаки которые в сезон муссонных ветров не выхдят в море, а пасут коз. Абдо пригласил в помещение погонщиков верблюдов. Они вошли, чинно уселись, скрестив ноги, с достоинством приняли большие эмалированные кружки с чаем.

— Нам нужно пять сильных верблюдов, — сказал Абдо.

Высохший старик в полосатом бурнусе, непривычном для здешних мест, долго тянул с ответом, маленькими глотками пил крепкий, черного цвета, чай, наконец проронил:

— Верблюды ослабли...

— Да-да, они не пойдут, они устали, — согласно загалдели остальные погонщики.

— Что ты, Абу Шавариб, верблюды уже отдохнули. Называй цену.

Старик поднялся, подошел к ящикам с патронами, приподнял один из них, поцокал языком:

— Такая тяжесть.. Ну ладно — сто пятьдесят динаров...

— Верблюды плохо питались, — подхватил один из погонщиков.

— Нет, — твердо произнес Абдо. — Вы же их четыре дня откармливали сардинами здесь, в Фатке. Я щупал их горбы — твердые. Там, в горах, товарищи воюют, а вы хотите нас обобрать... Восемьдесят динаров — и больше ни кырша (Кырш — сотая часть южнойеменского динара.)...

Они спорили и препирались еще с четверть часа, пересыпая свою речь клятвами, взывая к совести друг друга, торговались снова и, наконец, сошлись на ста динарах.

«Нелегко достается дофарцам их снабжение», — подумал я, когда ранним утром увидел пять верблюдов, карабкающихся в горы по крутой тропинке как заправские альпинисты. Караван должен был идти в Дофар верхом, кружным путем по плато. Абдо и Сальман вместе с нами направились вдоль берега в Хауф — пограничное с Дофаром южнойеменское селение.

Мы шли по плотному песку у кромки прибоя, разгоняя стаи крабов, лезли на скалы, забирались далеко в горы, когда вдоль берега пути не было, снова спускались к самой воде и брели, с трудом вытягивая ноги из сыпучего песка пляжа, со следами бесчисленных морских черепах. Кое-где на твердой почве можно было различить тропинку, протоптанную поколениями босоногих путников и копытами осликов. К моему удивлению, за ней присматривали: местами были видны следы «дорожных работ» — над пропастями было сделано нечто вроде бортика из камней.

Выносливый, крепкий Абдо, не зная усталости, прыгал с камня на камень с легким изяществом коренного горца. На одном из привалов, отрывая от ботинка отставшую подошву, я с завистью посмотрел на толстую кожу его ступней, которым были нипочем острые камни и колючки. Товарищи Абдо рассказывали мне потом, что за умение быстро ходить по горам его прозвали «черной ракетой». Однажды он проделал по горам километров шестьдесят и, съев ножку козы и проспав двадцать часов, двинулся в обратный путь.

Мы же в Хауф добрались за двое суток. Тысячи полторы жителей, одно- и двухэтажные строения, несколько лавчонок, мечеть, радиостанция, погранзастава, школа, пара кофеен, лодки-самбуки — таков был Хауф, много лет мирно дремавший на берегу Аравийского моря. Но сейчас судьба распорядилась иначе. Атмосфера городка, полного вооруженных людей, живущего вестями с «фронта», была взбудораженно-напряженной. С гор, покрытых в этот сезон туманом, привозили раненых. Туда направлялись караваны с оружием, боеприпасами, продовольствием, шли добровольцы из «залива» — дофарские эмигранты, работавшие в княжествах Персидского залива. Длинным путем — через Аден, они возвращались в родные горы, чтобы принять участие в боях.

Над Хауфом на склонах гор раскинулись лагеря беженцев. Они пришли сюда, спасаясь от голода, от стрельбы, от бомбежек. Старики, женщины, дети обитали в продранных палатках с жалкой утварью. Они получали кое-какую помощь от Народного фронта и от родственников из «залива», подрабатывали в Хауфе, но в целом бедствовали страшно и жили надеждой на возвращение в родные места.

Меня познакомили со стариком крестьянином, главой рода из тридцати человек. Англичане сожгли фосфорными бомбами их деревню в горах под Салалой. Старик и его сородичи перебрались в пещеры. Но однажды прилетели самолеты и перестреляли их коз и верблюдов у водопоя. Напуганные крестьяне бросили все свое немудреное имущество и направились сюда, в Южный Йемен. В пути они съели оставшихся коз и тащились в Хауф около месяца пешком, оборванные, полуголодные, уповая только на гостеприимство тех, чья участь была лучше их. Двое грудных детей умерли в дороге.

— А где мужчины? Где молодежь?

— Они там, — старик махнул рукой на восток. — Воюют.

— Что вы думаете о Народном фронте?

— Я раньше был как слепой. Народный фронт просветил меня. Теперь я знаю, почему мы плохо живем, — виноваты английские колонизаторы и султан. Я неграмотный, но мои сыновья учатся. Придет час — мы станем свободными и вернемся домой...

«..Не так-то просто иностранцу попасть во владения султана Кабуса, если правитель не сочтет это полезным для своего государства». Я вспомнил эту фразу из английского еженедельника «Экономист», покидая гостеприимный Хауф. Наш путь лежал по безжизненным, мрачным горам к никем не охраняемой границе Дофара. Тропа вела вверх. Все круче становился склон. Появились серо-зеленые колючие кустарники, удивительные деревца, стволы которых, подобно змеиным телам, лежали прямо на земле. Стирая с лиц горячие ручьи пота, мы карабкались все выше. За нами, не отставая, лез ослик, нагруженный мешками с рисом, чаем, сахаром.

Наконец мы достигли перевала и остановились, пораженные. В глаза брызнула сочная зелень лесов, полей, лугов. Сквозь клочья белого тумана проглядывал пейзаж Западного Кавказа или Карпат. После безводной пустыни, верблюжьей колючки — прозрачная роса на густой траве, аромат цветов и деревьев. Ручеек со стеклянным звоном пробивался из скалы и пропадал в небольшом болотце.

И это тоже Аравия?!

Побережье Дофара — стена голых скал, мрачных и унылых, как и весь Аравийский полуостров. Удивительный климат гор объясняется тем, что летние юго-западные муссоны несут отяжелевшие от влаги облака вдоль африканского побережья к Аравии. Но на пути к Южному Йемену они проплывают над «Африканским рогом» — Сомали, земле которого и отдают большую часть воды; единственный участок аравийского побережья, куда они доходят беспрепятственно, — Дофар. Здесь, в горах Кара, частые летние дожди или росные туманы орошают плодородные почвы, на которых растут травы, фасоль, маис, маниока, редкие в Аравии кокосовые пальмы, мирт, белый жасмин, акация, а вдоль ручьев — мимозы, ивы, смоковницы. В горах есть даже маленькие озера, окруженные тропической растительностью.

Горы Кара на западе начинаются у моря, в районе Салалы они отступают от побережья километров на пятнадцать, а еще дальше, всего лишь километров через двадцать, переходят в бесплодную и безводную пустыню Руб-эль-Хали.

Население Дофара неоднородно. На побережье в основном живут арабы, правда со значительным числом африканцев и мулатов. Жители гор — смешанной расы, хотя там немало и чистокровных арабов. Себя они называют кара. Это едва ли не самое отсталое население на всем Ближнем Востоке. Возможно, что они — потомки уцелевших абиссинских христиан, которые вторгались в Юго-Западную Аравию накануне появления ислама. Как сотни лет назад, кара обитают в низеньких хижинах, сделанных из сучьев, обмазанных грязью, или в пещерах. Они невысоки ростом и очень выносливы. Мужчина кара безбороды, а свои смазанные жиром волосы заплетают в длинные косички, схваченные кожаным ремешком, и обёртывают несколько раз вокруг головы. Любимый цвет их одежды — индиго. Но мужская одежда обычно — лишь короткая черная юбка, что делает кара немного похожими на шотландцев.

Мы — не рабы

Несколько дней мы шли по скользким тропам, увязая по щиколотку в грязи или прыгая по мокрым скалам. Густой туман покрывал горы и плато. В десяти метрах ничего нельзя было различить. Тем неожиданнее и любопытнее оказывались мимолетные встречи, когда из молочной белизны вдруг возникали караваны верблюдов или босые путники с подоткнутыми подолами юбок, с блестящими телами и каплями влаги на густых волосах, вооруженные винтовками или просто крепкими палками. На тропах встречались пастухи со стадами коров и коз, солдаты, коробейники с нехитрым набором товаров и крестьяне, идущие за керосином или медикаментами в Хауф. Они троекратно целовались с нами и бойцами, и начинался традиционный обмен вопросами. Такие встречи в горах — и телефонная связь, и переписка, и газета.

С нами шли четыре дофарца. Двое из них — Абдо и Сальман — читателю уже знакомы. Третий был молодой мулат, а четвертый — бедуин Сайд. Небольшого роста, сухой, лет под сорок, он казался тщедушным, однако в выносливости не уступал своим молодым товарищам. При всех обстоятельствах его бородка и усы воинственно топорщились.

Как-то раз, на второй или третий день перехода, когда порывы ветра неожиданно разогнали облака, мы увидели в отдалении пару довольно крупных голубей. Саид припал на колено, мгновенно прицелился и выстрелил. Один голубь улетел, другой камнем упал на землю. Саид подбежал, нашел в траве голубя и преподнес нам — «на жаркое».

Поражает удивительная щедрость дофарцев. Бедуин Саид — отличный тому пример. У него были великолепные швейцарские часы, которыми он очень гордился и дорожил. Но на одном из переходов взял и подарил их приглянувшемуся ему человеку. А однажды мы купили козу, зарезали ее и стали варить. В нашем отряде было шесть человек. Откуда ни возьмись, собрались люди: три пастуха, бродячий торговец, больной старик с мальчиком, две женщины с маленькими детьми, шесть подростков из соседнего селения. Гости спокойно ждали, пока на костре варилось мясо. Каждому досталась его доля.

Наутро мы позавтракали чаем без хлеба и совершили на пустой желудок тяжелейший переход по горам. Чем объяснить такую, казалось бы, непростительную беспечность? Широтой души? Да. Чувством коллективизма? Да. Главное же в том, что это была вовсе не беспечность. Для арабов щедрость, гостеприимство — прежде всего и главным образом закон самосохранения, закон пустыни. Кочевник, да и оседлый, отдаст последнее, но не позволит гостям уйти голодными.

На очередную ночевку мы остановились в огромной двухэтажной пещере. Ее потолок, закопченный кострами, горевшими здесь, быть может, еще до нашей эры, поднимался метров на десять. На полу между камнями в углублении метра три на три, где были постелены коровьи шкуры, расположился весь наш отряд. Этажом выше, за ширмами из мешковины или коровьих шкур, в каменных выемках были устроены семейные пещерки. Стадо маленьких белых козочек укрылось от непогоды вместе с нами.

Обитатели пещеры были бедны донельзя, даже по дофарским стандартам. Но перед сном хозяин, пожилой африканец с серебряными курчавыми волосами, принес блюдо наперченного риса, немного отваренной сушеной рыбы и чашу молока. Еще раз мы убедились, что законы гостеприимства здесь священны.

В пещере ночью спать было холодно. Костер погас, одеял не хватало. Под головой вместо подушки камень. Нещадно кусали комары. Верблюды, расположившиеся рядом, изредка издавали рев, похожий на рыканье льва. Мы встали спозаранку, позавтракали чаем с молоком и двинулись в путь.

Обедали уже на плато под моросящим дождем. В «меню» был лишь вареный рис да чай. Перед обедом открыли банку сока манго. Абдо ставил на крышку патрон с пулей и бил прикладом, делая дырочки. Затем сварили чай. Сначала я удивлялся местному обычаю пить чай перед обедом, потом понял: после похода самое быстрое — вскипятить воду и заварить чай. Сладкий, крепкий, он утоляет жажду, бодрит. Рис — потом.

В долину спустились уже затемно. Стоит ли ночевать здесь или идти наверх, в деревню, которая, как обычно, расположилась чуть выше, на отроге горы? У нас не было ни котла, ни чайника, ни палаток, ни одеял. Абдо и Сальман не хотели лезть по горам ночью, но мы спешили и настояли на том, чтобы идти.

Мы медленно пробирались по тропинке, круто уходившей вверх, по скалам, сквозь колючую чащобу кустарника. Минут через пять стало темно, хоть глаз коли. Погас наш единственный фонарик — сели батарейки. Моросил дождь. Шли на ощупь, опасаясь поскользнуться, спустить камень на голову идущего следом товарища, покатиться куда-нибудь вниз. Потом тропа стала настолько крутой, что приходилось ползти почти на четвереньках. Пот смешивался с каплями дождя и заливал глаза, мучила жажда. Каким чутьем наши спутники угадывали тропу в кромешной тьме среди нагромождения скал, деревьев, кустарников? Мы были уже на пределе. Дойдем ли мы когда-нибудь и куда-нибудь?

Вдруг небо посветлело. Лес кончился. Кончился и крутой подъем. Теперь мы двигались по пологому склону. Один из бойцов направился вперед: предупредить жителей селения о нашем приходе, а мы постояли, обернувшись к темному ущелью, восстанавливая дыхание. Ущелье было еле заметным при свете луны, пробивавшейся сквозь туман мутным бесцветным пятном. Наверху мелькнул оранжевый свет керосиновой лампы — нам навстречу из селения выслали человека. Мы тащились еще с полчаса, пока не увидели смутно различимые хижины, похожие на стога сена.

Дымок костра! Вода! Наконец-то можно было промочить пересохшее горло. Всю дорогу мы сдерживали себя, не говорили о воде. Потом устали так, что даже забыли о жажде. Теперь можно пить.

В хижине, куда нас привели, было тепло и сухо. Пол покрывали коровьи шкуры. На очаге, наполнявшем помещение едким дымом, кипел чайник. В темноте было слышно дыхание нескольких десятков людей, набившихся в хижину, чтобы встретить гостей, поговорить, послушать. Принесли керосиновую лампу, и я смог рассмотреть жилище. Из больших грубых камней посередине выложен круг метров пять диаметром, в центре поставлен столб, сверху в виде шатра набросаны сучья; между камнями на полу сделан очаг. Вся утварь состояла из котлов, чайника, помятых алюминиевых чашек да ржавого железного сундука. Сверху на веревке свисал мешок с кукурузой, сохраняемой от крыс. Больше ничего.

Горец, обнаженный по пояс, примостившись у лампы, читал нараспев книжку. Я прислушался. Не может быть!

— Что это у тебя?

— Возьми, друг, взгляни.

Я взял потрепанную книжку и прочитал на титуле арабскую вязь: «Владимир Ленин. «Две тактики социал-демократии в демократической революции».

Мы только что поужинали вареной фасолью с коровьим маслом, вяленым акульим мясом и чаем. И тут вдруг послышался треск транзистора. Поймали «Голос арабов» из Каира и прослушали последние известия... Очередная порция угроз Тель-Авива... Действия палестинских партизан... Сообщения из Советского Союза...

Разом заговорили собравшиеся. Заметался огонек коптилки.

— Ну вот ты, Абдо, ты много ездил, много видел, объясни нам, почему мы так живем.

— Почему? Потому что мы погрязли в темноте и невежестве. Мы уткнулись лицом в свое поле, в свою лавку и дрожим от страха за свою шкуру. Султаны и шейхи продают нас империалистам. Они живут во дворцах с кондиционерами — есть такие машины, из которых в жару идет холодный воздух.

Собравшиеся восхищенно зацокали языками.

— ...А на нашу долю, — продолжал Абдо, — остаются грязь, труд до седьмого пота, кровь, унижения. Но мы — не рабы. Поэтому мы готовы пойти на смерть. Впереди нас ждет светлое будущее, когда никто не будет сидеть на шее другого, а власть будет принадлежать самому народу. Наши дети пойдут в школы. К нам в хижины придет врач. Наша нефть будет служить процветанию народа. Мы пойдем по пути, открытому Октябрьской революцией в России, открытому великим Лениным.

Долго еще говорил Абдо. Его голос, сначала медленный и спокойный, постепенно набирал силу, звучал все мощнее, неистовее. Слова его задевали собравшихся, заставляли спрашивать, возражать, спорить и соглашаться. Потом Абдо закрыл глаза и начал читать стихи сирийского поэта о свободе.

Я с удивлением и восхищением смотрел на Абдо. Этих талантов я за ним не знал.

Как известно, в походе тяжела и иголка, особенно в горах, а котомка Абдо была необычно увесистой.

— У тебя здесь патроны? — спросил я его на одном из привалов.

— Нет, снаряды, — ответил он, усмехнувшись. — Для тяжелой артиллерии...

Он раскрыл котомку. Там были книги. Я брал их одну за другой. «Две тактики...», «Государство и революция», сборник статей В. И. Ленина под общим заголовком «О труде», «Капитал» Карла Маркса, «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида... Любопытно, что когда я вернулся домой и рассказывал об этом друзьям, то даже они усмехались: «Журналистское преувеличение!» Я жалею, что не сделал снимков библиотечки Абдо.

— Что привело тебя в революцию? — как-то раз спросил я его.

Он задумался, потом ответил:

— Унижение.

Сам Абдо не был рабом, но он был сыном раба. Его отец копал арыки на плантациях кокосовых пальм под Салалой. Когда Абдо исполнилось 10 лет, отец привел его в единственную в Салале начальную школу.

— Чернокожего щенка учить грамоте?! Ха-ха-ха! — заколыхался живот под длинным халатом учителя. — Пошел вон!..

Этой «беседы» Абдо не забудет никогда.

Спустя три года его взяли слугой на парусник, где капитан кормил его отбросами, а в Кувейте «забыл» на берегу, не уплатив ни гроша. Абдо устроился рабочим в лавку. Днем он бегал по поручениям хозяина, таскал ящики и мешки, а вечером отправлялся в платную школу.

Сказочной страной казался Кувейт начала 60-х годов, плывший по волнам нефтяного бума. Золотой дождь отчислений от нефтяных прибылей иностранцев сделал шейха и его родственников членами всемирного клуба миллиардеров. Местные, коренные кувейтцы пошли служить в армию и полицию, заполнили выросшие среди пустыни кондиционированные дворцы государственных учреждений, сели за руль автомобилей последних марок. Работали в Кувейте главным образом иммигранты. Сюда хлынули ливанцы, иракцы, обездоленные палестинцы, нищие йеменцы, оманцы. Молодые люди из разных стран встречались друг с другом, обменивались мнениями, яростно спорили, запоем читали, слушали радиостанции всего мира. В этот плавильный котел попали и дофарские иммигранты, которые, как Абдо, покинули родину-мачеху в поисках заработка. Перед молодыми дофарцами раскрывался новый мир, невероятно отличный от того, в котором они выросли. Они сталкивались с новыми идеями, незнакомыми прежде понятиями: «национальное освобождение», «прогресс», «забастовка», «социализм». А что ожидало их дома? Дикость, невежество, феодализм, рабство, английский часовой за колючей проволокой военной базы.

Легко понять, почему молодые дофарцы, дети рыбаков, кочевников, ремесленников, рабов, с такой готовностью и страстностью воспринимали революционные идеи, почему они обратились к крайнему средству борьбы — вооруженному восстанию — для достижения естественных целей: свержения султанского режима и изгнания англичан.

В 1964 году в Кувейте молодые революционно настроенные дофарцы созвали тайный учредительный съезд организации, названной ими Фронт освобождения Дофара, и решили начать вооруженную борьбу. Но для этого необходимо было подготовиться — наладить связи, достать деньги, закупить оружие, обучить бойцов.

Весной 1965 года активисты Фронта пробрались в горы Кара и в Салалу. Накануне восстания их планы раскрыла английская контрразведка и арестовала несколько десятков человек в прибрежных дофарских городах. Их отправили в мрачную средневековую тюрьму в Маскате «Кут-Джаляль», устроенную в бывшем португальском форте у входа в гавань. Того, кто туда попадал, родные, оплакивая, хоронили заживо.

Восстание все же началось. Те, кто был в горах, избежали ареста. 9 июня 1965 года они одновременно атаковали три английских военных лагеря — Реззок, Любб и Гирзаз. В то время Абдо находился в Саудовской Аравии, спорившей из-за границ с английскими протекторатами В пику англичанам власти согласились пропустить через свою территорию вооруженную группу дофарцев — 35 человек на трех автомашинах.

Однако то ли англичане сами узнали что-то об отряде Абдо, то ли правительство Саудовской Аравии в последний момент выдало их, но на другом краю пустыни Руб-эль-Хали их ждала засада — рота наемников с английскими офицерами. Они надеялись схватить дофарцев около первого колодца, который повстанцы не могли миновать. После короткой стычки стало ясно, что прорваться на автомашинах не удастся. Назад пути тоже не было: кончился бензин. А там, в зеленых горах Дофара, восставшие сражались почти голыми руками — с фитильными ружьями и кинжалами. Абдо приказал закопать в песок автомашины и часть боеприпасов, раненых оставить у бедуинов, а остальным прорываться в горы пешком. Каждый взял по четыре винтовки. Сам Абдо взвалил на плечо пулемет. Теперь они шли, минуя колодцы, так как опасались новых засад.

Через трое суток их, полумертвых от голода и жажды, подобрал отряд партизан.

— Да, — рассказывал Абдо, — тяжелее боя и труднее перехода у меня в жизни не было. — Он надолго замолчал, а потом, словно очнувшись от воспоминаний, продолжал: — Со временем мы поняли, что освобождение одного лишь нашего Дофара, самой нищей земли на Арабском Востоке, не решит его проблем. Тогда и была поставлена задача: изгнать английских колонизаторов из всех их аравийских владений. Поэтому мы назвали свою организацию Народный фронт освобождения оккупированной зоны Персидского залива, создали свою армию. Теперь у нас есть большие освобожденные районы, а военные действия ведутся уже в четырех зонах — Западной, Хо Ши Мина, Центральной (Красная линия) и Восточной. Султанским наемникам теперь туго приходится...

Любопытную историю о борьбе дофарцев рассказал мне рыбак Саад из прибрежного селения Далькут в Западной зоне:

— У нас не было постоянного лагеря наемников или англичан. Они приходили и уходили, устраивали обыски. Среди местных жителей у них были шпионы, которые указывали, кто связан с Народным фронтом. Но когда наемники уходили, у нас появлялись партизаны. Они говорили нам, что наемников и англичан не надо бояться, что их скоро прогонят. Вот из соседнего Южного Йемена их уже прогнали. Мы слушали, верили и не верили. А потом долго шептались с соседями. Мы боялись старосту-шейха, поставленного султанской администрацией, и его охранников. Но однажды, когда шейх потребовал себе в жены 13-летнюю дочь моего брата, мы собрались перед мечетью, выволокли его из дома, судили всем миром, а затем выгнали из Далькута.

— В начале октября, — продолжал Саад, — к берегу подошли десантные катера. С них высадилось триста наемников-белуджей с английскими офицерами. С ними был и наш бывший шейх. Мужчины пасли скот в горах. Солдаты согнали женщин и детей на солнцепек и оставили их без воды на целый день. Что было в домах — все взяли. Через два дня к Далькуту подошли подразделения Народной освободительной армии с минометами и пулеметами. Несколько дней не прекращалась перестрелка, а затем часть наемников бежала на катерах. Оставшиеся отступили в горы к своему постоянному лагерю. Но и оттуда недели через две им пришлось удирать на вертолетах. Я вернулся в Далькут, вступил в ополчение и стал командиром отделения. Весной меня избрали в деревенский административный комитет...

Очередной привал был устроен на краю обрыва. Внизу плавала белая пелена тумана, и лишь по отдаленному глухому грохоту можно было догадаться, что в нескольких километрах от нас море. Мы спустились той же тропой, по которой шли в атаку на Далькут бойцы Народного фронта. Потом по хрустящей гальке пляжа направились в селение, похожее на Хауф, только маленькое, полупустое, нищее. Были видны полузасыпанные воронки и несколько разрушенных строений.

Навстречу нам вышла целая демонстрация. Впереди — дети, за ними — женщины, дальше — мужчины. Они встречали нас, первых русских, посетивших этот край, первых советских людей.

Юноша по имени Салех, который руководил демонстрацией, оказался учителем. Первое, что сделал Народный фронт в освобожденном селении, — организовал школу. Салех учил детей грамоте, а попутно географии и истории. Я смотрел на мальчишек, сидевших на гальке, на голом берегу, и думал о том, что они еще не понимают, как много они уже получили, не ведают, сколько усилий потребовалось Народному фронту, чтобы буквально вытащить их из дикого средневековья в современность...

Близилось к концу наше пребывание в Дофаре. Но на прощание судьба подарила нам. чудесную встречу. Мы стали почетными гостями на партизанской свадьбе.

В горном селении, где несколько каменных домов словно башни возвышались над низенькими шатровидными хижинами, собрались бойцы на редкий для них праздник. Сбежались похожие на галчат мальчишки. Пришли старики и женщины. Девушки-курсантки из находившегося неподалеку Главного учебного лагеря Народного фронта расселись на земле, опираясь на винтовки и автоматы. Крестьянки с крупными серьгами, повязанные цветастыми индийскими платками, расположились около невысокой каменной ограды. Чуть в стороне попыхивали толстыми самокрутками погонщики верблюдов.

Стемнело. Зажглись керосиновые лампы-«молний», и в сопровождении нескольких бойцов, аккуратно подстриженных и выбрившихся до синевы по этому торжественному случаю, появились жених и невеста. Вместе им обоим не было и сорока, но они считались уже ветеранами Народного фронта.

— Именем революции вы нарекаетесь мужем и женой, —.торжественно произнес комиссар лагеря Ахмед фразу, наверное, только что придуманную им.

Грохнул залп, вспыхнули маленьким фейерверком две случайно попавшие сюда палочки бенгальских огней, ударили глухие барабаны, раздались вибрирующие крики женщин, и начались танцы.

Темп задавал тамтам. Круг танцующих освещали керосиновые лампы да пламя огромного костра. Лицо тамтамщика, с явно выраженными африканскими чертами было в тени. Бросалась в глаза лишь мускулистая рука, отбивавшая бешеный ритм. На немыслимо высокой ноте пели флейта и однострунная скрипка. Плыла какая-то таинственная музыка — своеобразный сплав заунывной арабской мелодии, родившейся в долгих переходах верблюжьих караванов, с бешеной африканской синкопой.

На руке тамтамщика выступили капельки пота. Забывшись, со счастливыми лицами танцевали дети сожженных деревень, разоренных, покинутых городов, разорванной на части страны, дети пришедшего в движение народа.

Погасли звезды. Стал тускло-желтым свет керосиновых ламп. Неслышно улетела бархатная ночь Южной Аравии. У догоревшего костра на голой земле, прикорнул боец, положив щеку на приклад автомата.

На востоке вставало золотое солнце. Через несколько мгновений оно повисло над горами. В его лучах я увидел темные фигуры на гребне горы: на восток, в Центральную зону, уходили бойцы.

Алексей Васильев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6069