Трагедии ледяного острова

01 ноября 1973 года, 00:00

Трагедии ледяного острова

I

В тишине, стоявшей вокруг, он слышал лишь биение своего сердца. Широко раскрытыми глазами вглядывался в темноту. Непроницаемая, грозная, она словно повисла над головой, теснила со всех сторон. Проснувшись, он не отваживался вытянуть руку, шевельнуться в спальном мешке. Он прислушивался. И в который уже раз он вновь осознал страшную истину: в радиусе по меньшей мере двухсот километров — ни одной живой души.

При первых же порывах ураганного ветра страх прошел, прошло напряжение, зато вернулась колющая боль в ноге. Он медленно высунул руку из спального мешка, ощупью достал спички.

Желтоватое пламя свечи неуверенно мелькнуло, прежде чем разжечь миллионы искорок в кристалликах инея. Стены и потолок каморки были сплошь покрыты им. Все кругом обледенело. Лед был хозяином каморки — толстым слоем покрыл ящики, стол, посуду, плотным налетом осел на одежде, висевшей на колышке.

Трагедии ледяного острова

Серебристая пыль ссыпалась, хрустя, со спального мешка, из которого медленно, с трудом напрягая мышцы, выбирался человек. Он размотал бинт, страшась того, что ему суждено увидеть Вместе с марлей оторвался и ноготь. С другого пальца ноги сочился гной. Лишь бы не началась гангрена!

Вряд ли он сможет еще когда-нибудь нормально ходить. Если его даже найдут и отвезут на базу, любой хирург, не колеблясь, ампутирует ему стопу. Он придвинул к себе баночку с мазью из рыбьего жира, обильно смазал ею пальцы и обмотал куском полотна. Тоскливо глядел на исхудалые, ставшие теперь совсем тощими ноги. Стальные мышцы, которыми он некогда гордился, мышцы лыжника и альпиниста, за четыре месяца исчезли без следа.

Пронизывающий холод вернул его к действительности. Он осторожно натянул на больную ногу меховой чулок, на другую — лыжный ботинок и, прихрамывая, прошел несколько шагов до стоявших у стены ящиков.

В который уже раз в течение этих нескольких страшных недель он проверял свои запасы! Все еще не терял надежды, что, быть может, приглядел кое-что и обнаружит вдруг хотя бы одну банку мясных консервов. Но, увы, ничего не нашел. Тяжело вздохнув, осторожно влил в примус последние пол-литра керосина.

С сожалением глядел, как медленно, бесконечно медленно и нехотя таяли, превращаясь в воду, льдинки и иней, соскребенные со стены. Не ожидая, пока вода закипит, он бросил в нее горсть овсяных хлопьев, помешал, добавил кусок маргарина, быстро, как скряга, погасил примус, а затем и свечу. Жадно стал глотать в темноте чуть теплую, недоваренную кашицу, закусывая ее кусочками пеммикана (Пеммикан — пищевой продукт, представляющий собою твердую пасту из высушенного на солнце и измельченного в порошок мяса оленя или бизона, смешанного с растопленным жиром и соком кислых ягод. С XIX века пеммикан из оленьего, бычьего и другого мяса и жира (без сока ягод) стал широко применяться в экспедициях и путешествиях. — Здесь и далее прим. авторов.) и сухарем. Эта единственная за весь день теплая пища не утоляла голода, однако ничего больше он не мог себе позволить. Прежде чем вновь забраться в затвердевший от мороза спальный мешок, он вновь зажег свечу и записал в блокнот:

«...20 апреля 1931. У меня осталась только одна свеча. Керосин кончается. Левая стопа распухла, гноится. Неделю назад выкурил последнюю трубку. Сегодня минуло пять месяцев, как я покинул базу, четыре с тех пор, как я остался один. Три недели назад снег завалил все выходы. Сделал меня пленником... Напрасно пытался пробраться через слой толщиной в несколько метров. У меня не хватает сил. Один не выберусь из этой западни».

Последние несколько фраз он написал второпях, чтобы сэкономить свет. Писал, сознавая, что делает это не для себя, а для тех, кто, быть может, прибудет сюда с помощью. Но, по-видимому, слишком поздно!

«...Не могу примириться с мыслью, что я погребен заживо. Все во мне восстает против этого...» — дописал он наконец.

С горечью вспоминал он момент, когда Уоткинс ему сказал: «Беру тебя в Арктику, поедешь с нами». Каким счастливым он почувствовал себя тогда. После долгой ночной беседы Джино Уоткинс рьяный полярник, решил включить его в свою экспедицию, поставившую себе смелую цель: основать постоянную метеорологическую станцию в самом сердце материковых льдов Гренландии.

— Нашу экспедицию финансируют авиационные компании, ее результатов ожидают гляциологи всего мира. Нас, молодых ученых, упрекают в том, что у нас нет идеалов. Мы отвечаем им действиями, — сказал тогда Уоткинс.

Их было четырнадцать — молодых, здоровых, натренированных, исполненных страстным желанием совершить что-нибудь необыкновенное.

Накануне их отплытия из Лондона вся английская пресса с беспокойством отмечала, что средний возраст участников гренландской экспедиции не достигал и двадцати пяти лет, а ее организатору и руководителю, студенту-геофизику, было всего двадцать три.

— Увидеть, что происходит во мраке ночи на этих проклятых богом и людьми пустынных просторах! Бросить на алтарь науки плоды ежедневных, регулярных, непрерывных наблюдений и измерений. Этого до сих пор не совершал еще никто. Вот задача, достойная человека. Наша задача! — захлебывался отвагой Уоткинс.

Каждый из них мог похвастать недюжинной спортивной, альпинистской, а некоторые даже полярной закалкой. Огастин Курто — коллеги его звали Ог — одолел несколько нелегких вершин в горах Канадской Арктики и там постиг трудное, но ценнейшее в каждой арктической экспедиции искусство управлять собачьей упряжкой.

...Увлеченные идеей, они, наверное, изумились бы и почувствовали себя задетыми за живое, если бы кто-нибудь упрекнул их, что этот замысел принадлежит отнюдь не Уоткинсу, а попросту был вызовом профессору Альфреду Вегенеру (Вегенер Альфред Лотар (1880—1930) — немецкий геофизик, метеоролог и полярный исследователь, автор знаменитой гипотезы о дрейфе континентов, участвовал в трех исследовательских экспедициях в Гренландию.), который уже несколько лет назад начал в Германии кропотливую подготовку к созданию метеорологической станции в сердце материковых льдов Гренландии.

...Пока хоть искра жизни будет тлеть в нем, Курто не забудет первого изнурительного перехода по почти отвесной круче ледника, находящегося у порога внутренней части Гренландии. Четырнадцать сильных собак яростно цеплялись когтями за гладкий, крутой склон и беспомощно соскальзывали. Пришлось впрячься самим и на четвереньках, рядом с собаками, тащить сани вверх.

Переход в двести двадцать пять километров под блеклым, безоблачным небом в ослепительном блеске незаходящего солнца запомнился ему как мучительная борьба с перегруженными до отказа санями. Они все время переворачивались, сваливались в ямы, становились дыбом перед каждым препятствием, всё время задевали за снежные заструги, которые, словно каменный лес, вырастали у них на пути.

Усталость нарастала с высотой. Трудно было перевести дух, каждый шаг, почти каждое движение требовали неимоверных усилий. Сердце колотилось в груди, рот с трудом ловил морозный воздух, в ушах шумело. Когда стрелка анероида достигла наконец отметки в 2700 метров над уровнем моря, Уоткинс остановил партию. Это место — в пятистах километрах к югу от станции Вегенера — он избрал для закладки английской исследовательской станции Айс-кап.

Базой станции стала круглая палатка с двойными стенками. Выход из нее шел через отверстие в полу и шестиметровый туннель.

Возвращение с Айс-кап на береговую базу, где ожидало стоявшее на якоре судно экспедиции «Квест», казалось ее участникам прогулкой. Да разве можно иначе назвать форсированный переход, занявший всего лишь двенадцать суток. Всех распирало чувство радости. Они победили.

Первая пара наблюдателей осталась в Айс-кап на десять недель. Джино Уоткинс велел им тщательно опалубить за это время палатку снежными плитами, наподобие эскимосского иглу. Следующие партии людей должны были доставлять частями съестные припасы зимовщикам. План казался простым и логичным. Молодые люди забыли, однако, что не человек является хозяином на этом удивительном, безлюдном полярном плоскогорье, что испокон веков полновластная хозяйка здесь — Арктика.

...Ветреная и морозная зима наступила внезапно.

К станции Айс-кап еще дважды добирались партии, однако доставить припасы, которых хватило бы на время полярной ночи, не удалось. К концу октября из береговой базы вновь отправился большой караван упряжек. На сани были погружены съестные продукты на несколько месяцев, научные инструменты, радиостанция — все, что было необходимо для трех зимовщиков.

Собаки первые почуяли надвигавшуюся опасность, человек, следивший за барометром и за блеклым, безоблачным небом, был не в состоянии ее предвидеть. Отдохнувшие и хорошо накормленные псы тем не менее тащились нехотя, при всяком удобном случае останавливались, тревожно сбивались в кучу или упорно прижимались к снегу. Ничто не могло заставить их тронуться. Ни окрики, ни удары кнутом.

Буран налетел с ледяного плато, прокатился над караваном снежной стеной, отгородил его от мира. Вслед пурге пришла волна трескучих морозов. Сорок градусов, сорок пять, пятьдесят...

За пятнадцать изнурительных суток борьбы с метелью караван сумел продвинуться лишь на двадцать два километра. Черепашьи темпы перехода грозили катастрофой. С саней свалили тяжелые аккумуляторы, всю аппаратуру радиостанции, ветряной двигатель с генератором и часть ящиков с продовольствием. Четыре человека, и в том числе радист, вернулись на береговую базу. Остальные через пять недель, в начале декабря, добрались до Айс-кап.

Тем временем оба наблюдателя, не дождавшись смены, решили вернуться на береговую базу. Это было крайне рискованно, так как предстояло совершить переход, не имея ни собак, ни продовольствия. К счастью, подоспел караван.

Бегло проверив оставшиеся после бурана на нартах съестные припасы, члены экспедиции с ужасом обнаружили, что их не хватит на три месяца даже для двух зимовщиков.

— Одного нельзя оставлять среди льдов, я категорически возражаю против этого! — заявил врач.

Все без исключения согласились с ним. Но тут кто-то опрометчиво вспомнил профессора Вегенера и его экспедицию. Поднялась буря.

— Неужели мы хуже немцев?

— Главной целью нашей экспедиции были — впервые в истории — зимние наблюдения!

— Не для того мы с таким трудом создали Айс-кап, чтобы теперь, в самый трудный момент, покинуть ее!

Громче всех кричал Огастин Курто.

— Должен остаться хотя бы один! Любой ценой! Этим одним буду я! Не беспокойтесь, не пропаду.

Он упивался собственным мужеством.

До сих пор до него доносился звук собственного голоса.

— Глупец! Сам виноват, терпи теперь. Честь знамени? Благородное соревнование? Все это фантазия, юношеское бахвальство, желание блеснуть перед другими...

Усталость гасила эти излияния. Боль в ноге усиливалась. Почему он не понял тех, кто дежурил здесь до него? В момент прощания они смотрели на него не то с тревогой, не то с состраданием, повторяя: «Возненавидишь лопату!»

Если бы он мог хотя бы уснуть, то восстановил бы немного свои силы. Но достаточно было задремать, как его одолевали кошмары. Чаще всего ему снились волки. Они нападали на него целой стаей, он чувствовал на лице их жаркое дыхание, видел острые блестящие клыки. И просыпался в холодном поту. В этой пустыне не было волков, он хорошо понимал это, они не выжили бы здесь. Напрасно взывал он к рассудку. Страх не проходил.

Не проще и не лучше ли было бы покончить с собою? Заиндевелое ружье манило взгляд. Достаточно было бы также достать порошки из аптечки... Но вправе ли человек положить конец своим страданиям? Однако мысль о Скотте и его товарищах, их стойкости на обратном пути от Южного полюса заставляла отказаться от искушения.

...К концу трагического похода Скотт велел раздать всем по тридцати таблеток опиума. Каждый мог прекратить свои страдания, но никто не воспользовался этим благодеянием. «...Смерть этих пятерых прославила их родину больше, чем это могла сделать гибель многих тысяч самых храбрых воинов на поле брани. Это был самый прекрасный урок героизма в истории полярных исследований и во много раз более ценный вклад в эту истерию, чем само достижение Южного полюса», — писали о них впоследствии.

...Как далеки дни, когда он, исполненный еще надежды, исписывал целые страницы в дневнике, предназначенном для невесты. Он рассказывал ей тогда о том, как регулярно, каждые три часа, невзирая на мороз и вьюгу, проводит метеорологические наблюдения, о том, что видит вокруг, как себя чувствует и как устроился в своем белом мирке. Но уже спустя две недели его заметки стали более скудными.

Во многом он не признавался в своих записях. Не хотелось вспоминать, как вместе с коллегами он подшучивал над невыносимым педантизмом Нансена и Амундсена.

— Это классический пример дотошности. Норвежцы не в меру прозорливы. Им не хватает того отчаянного мужества, которым отличались викинги, не хватает пламенного увлечения, — легкомысленно повторяли они.

Лишь теперь, в этой снежной гробнице, он стал кое-что понимать. Джино Уоткинс и конструкторы Айс-кап о многом не подумали. Они забыли, например, что бидоны с керосином нельзя оставлять снаружи. Несколько из них Огастин сумел откопать, прежде чем остальные его запасы не скрылись под многометровым слоем снега. Уже на второй месяц своего одиночества он был вынужден весьма экономно расходовать горючее.

По многу часов Курто должен был, стоя на коленях, прокапываться, чтобы выйти наружу. «Проклянешь лопату», — звучали в ушах слова коллег. Как они были правы!

С половины января ненадолго над горизонтом начало показываться солнце. Стало легче переносить одиночество.

«...Закат здесь неописуемо красив, величествен. Солнце кладет багровые пятна на снегу, удлиняет причудливо острые тени, сглаживает контрасты, — рассказывал он в дневнике. — Мертвая, зловещая, коварно плоская белая равнина в этом багровом отблеске приобретает пастельные тона, становится как-то мягче, человечнее. Но это, увы, продолжается лишь несколько минут. И снова моя пустыня, грозная и неумолимая, синеет и сереет. Мороз крепнет. Моя несчастная нога причиняет мне все больше страданий...»

Несколько дней спустя своим нервным, торопливым почерком он писал:

«...Этой ночью меня разбудил какой-то адский треск, словно крыша под* тяжестью снега валилась на меня. Я мысленно попрощался с тобою, дорогая, и только ждал, когда эта масса обрушится и раздавит меня. Грохот, от которого все дрожало вокруг, перекатывался медленно, притихал, пока наконец не замолк совсем. Потолок не обрушился, стены остались невредимы. Чувство неодолимого ужаса прошло, когда я понял, что где-то вблизи лопнул, по-видимому, ледяной панцирь и появилась новая трещина. Но если она образовалась около самой моей палатки, то, может, следующая расщелина разверзнется уже прямо под ней?»

Курто казалось, что вместе с солнцем должно прийти и избавление, но пришла еще одна беда. Наступило вынужденное затворничество. «Заживо погребенный», — непрерывно звучало в ушах. Прочитай Огастин эти слова в газете или книге, он счел бы их мелодраматичными. Он долго не хотел признать себя побежденным, но все труднее было прокапываться наружу. От входа в туннель он вынужден был отказаться — эту лазейку целиком завалило снегом, столь плотным, что его не брала лопата. Курто предпринял попытку пробиться через кровлю. За этот выход он бился долго и упорно. Наконец пробил брешь и, не помня себя от счастья, выскочил наружу и зашатался как пьяный. Метель свалилась ему на плечи, ошеломила, прижала к земле, захватила дух, давила.

Этот порыв был последним. Продолжительная метель окончательно замуровала его. Запасы керосина, продуктов — все, что было необходимо для жизни, осталось снаружи.

«...21 марта я был погребен под снегом. Должен жить теперь как крот, правда, не под землей, а под снегом. Найдут ли меня когда-либо?.. Увижу ли еще когда-нибудь дневкой свет и блеск звезд, отраженный на льду? Вдохну ли еще когда-либо глоток свежего воздуха?

...И подумать только, что я легкомысленно пренебрег замечаниями старика Фрейхена (Фрейхен Лоренц Петер (1886—1957) — выдающийся датский полярный исследователь и писатель, участвовал в датской экспедиции под руководством М. Эриксена, исследовавшей в 1906—1907 годах ледники Гренландии; в 1937 году путешествовал по советской Арктике.). Прозимовав один на кромке материковых льдов Гренландии, он писал, что ни в коем случае нельзя оставлять в Арктике одного человека на зиму, в условиях полярной ночи. Там, где двое кое-как справились бы с положением, один, безусловно, погибнет».

...А ведь всего в пятистах километрах, на немецкой исследовательской станции Айсмитте, было, по-видимому, светло, тепло и шумно сейчас. Профессор Вегенер, несомненно, оставил на зимовку подо льдом по меньшей мере двоих наблюдателей. Они, должно быть, ни в чем не нуждаются, помогают друг другу и совещаются, когда возникают сомнения. Не испытывают ни голода, ни одиночества. Поддерживают радиосвязь со своей базой на западном побережье острова. Да, они, несомненно, справятся с положением, в их работе не будет никаких пробелов. Результаты их наблюдений получат ученые.

Эта мысль помимо воли наполняла его горечью.

II

На немецкой станции Айсмитте дело обстояло далеко не так, как представлял себе Курто. Вместо двух человек там непредвиденно зазимовали трое. И не в теплом, удобном домике, который они приготовили и о котором так много писала пресса, а в пещере, наспех вырытой в ледяном панцире.

Закутанные до самых глаз в имевшиеся у них теплые вещи, они ужасно мерзли в своем невероятно тесном помещении. Минус пятнадцать, минус двадцать, а порой и минус двадцать пять градусов по Цельсию. В окоченевших пальцах ничего нельзя было удержать. Варежки же протирались и рвались, как и вся остальная тщательно чинимая одежда. Однако наблюдений они не прекращали, не пропустили ни одного из них, хотя силы их иссякали.

Без радио, без связи с миром и всего лишь с одной третью предусмотренных запасов продовольствия и горючего. А порой и без света, чтобы сберечь керосин и свечи; без печки, которая несколько смягчила бы стужу в ледяной яме, и чаще всего без горячей пищи, которая немного разогрела бы их. Бережливо и скупо распределяли каждый сухарь ежедневного пайка, каждый кусок пеммикана, тщательно, с точностью чуть ли не до одного грамма, взвешивая их.

Нервы их были на пределе. Хватит ли припасов на троих до конца суровой гренландской зимы? Переживут ли полярную ночь в этих кошмарных условиях? Ко»у из них суждено вновь увидеть когда-либо дневной свет?

Доктора Лёве не предполагали оставлять на зимовку, но сильное обморожение обеих стоп приковало его к нарам. Он жестоко страдал, понимая, каким бременем стал для своих товарищей, но был бессилен что-либо сделать. Стремясь спасти ноги от гангрены, ему ампутировали пальцы стопы — складным ножом и пилкой для резки металла.

Вдобавок ко всему эти трое, лишенные радиосвязи с базой, терзались беспокойством за судьбу профессора. Их мучило к тому же чувство собственной вины. Участники же немецкой экспедиции, находившиеся на береговой базе Вест-пойнт, тщетно ждали возвращения Вегенера на берег.

И долгое время никто не знал страшной правды.

Станция Айсмитте была заложена в точке с координатами 70°55' северной широты и 40°42' западной долготы за два месяца до основания Айс-кап. Для перевозки сборного домика, запасов продовольствия и горючего, многочисленных научных инструментов профессор Вегенер решил, кроме нарт и сотни собак, воспользоваться аэросанями. Это чудо техники, как уверяли конструкторы, в состоянии пройти с большим грузом расстояние в пятьсот километров всего за двое суток.

Но на каждом привале дюралюминиевые полозья вмерзали в лед. Отрывать их было подлинной мукой. Двигатели, не приспособленные к работе при столь низких температурах, все время отказывали.

Длившаяся несколько суток пурга вывела аэросани из строя. Целые сутки трудились водители, тщетно пытаясь привести их в движение. Когда же наконец винты завертелись, оказалось, что на этой высоте двигатели не в состоянии тянуть тяжело груженные сани.

Напуганные водители махнули в конце концов на все рукой, бросили сани на произвол судьбы и сами как можно скорее поспешили обратно на базу.

Так на Айсмитте не оказалось ни удобного сборного домика, ни радиостанции, ни запаса горючего и продовольствия.

«Если до конца октября не доставите нам керосин и продовольствие, вернемся на базу. Георги и Зорге».

Эта лаконичная записка двух наблюдателей на Айсмитте, пересланная через погонщика-эскимоса, вызвала на базе переполох, граничивший с ужасом. Неужели все затраченные усилия пропадут даром? Столько трудов, столько лет кропотливой подготовки!

— Эти студентики-англичане, — как иронически прозвал Вегенер экспедицию Уоткинса, — эти самонадеянные молокососы наверняка не потеряют время зимой, — уверял он. — Вряд ли что-либо запугает их. Молодые, полные сил, воодушевления, они будут вести свои наблюдения в самых тяжелых условиях. А мы должны потерпеть фиаско?

Пятидесятилетний человек решает бороться до последнего за судьбу своей станции. Он наспех организует большую экспедицию, чтобы прийти на выручку людям на Айсмитте, и сам ее возглавляет.

Поступок, внушающий глубочайшее уважение. Но законы Арктики неумолимы: предпринимать тяжелый переход по материковым льдам было слишком поздно. Побуждаемый самыми благородными намерениями и полагаясь на свой большой арктический опыт, профессор забывает об осторожности.

Впервые в жизни он действует так опрометчиво.

Пятнадцать груженых саней, полторы сотни собак и двенадцать погонщиков были срочно подготовлены к отправке. Все уговоры оказались напрасными. Вместо того чтобы побудить Вегенера к рассудительности, они еще больше утвердили его в принятом им решении.

— Айсмитте не может прервать работу, — упорно твердил он.

Не успел караван пройти несколько километров, как его начальник получил радостное сообщение.

— Десять дней назад на полпути, в двухстах километрах отсюда, мы повстречали аэросани. Водители уверяли, что на следующий же день доберутся до места, — заявили погонщики упряжек, возвращавшихся с Айсмитте.

Радость оказалась кратковременной.

На пятнадцатом километре профессор неожиданно встречает водителей. Промерзшие и обескураженные, они едва волочили ноги.

— Ничего не поделаешь... Быть может, весной удастся их запустить, — беспомощно повторяли они.

— Весной? Это невозможно. Нужно изо всех сил спешить, чтобы наблюдатели не покинули тем временем своих постов.

Октябрь — позднее время года на материковых льдах Гренландии. Пурга следовала за пургой, сутками задерживая санный поезд.

Альфред Вегенер, один из самых выдающихся геофизиков своей эпохи, автор знаменитой теории о перемещении материков, был талантливым ученым, но плохим психологом. Ученый никогда не задумывался над особенностями характера народов Севера.

Каждая новая метель вселяла в проводников-эскимосов суеверный страх, напоминала, чтобы они, пока не поздно, воротились. Опыт поколений подсказывал, что идти дальше — безумие. Не помогали ни удвоенные пищевые пайки, ни обещания увеличить плату. Эскимосы мешкали, шли все медленнее, все неохотнее. Уже через неделю после начала похода отказались идти дальше. Двое суток еще простояли на месте, раздумывали о чем-то, совещались между собою. Аргументы профессора о возвышенных целях экспедиции не встречали у них отклика. Они попросту не поняли их. В одну из ночей они исчезли из лагеря, словно их поглотила пурга.

А ведь эскимосы обычно не покидают никого в пути. Ведь в свое время они добровольно шли в неизвестность. Вегенер не внушил им ни уважения, ни доверия к себе.

В пустыне остались трое: профессор, его ассистент — доктор Лёве и единственный верный погонщик-эскимос — Расмус.

Лишь на несколько часов тусклый, серый свет рассеивал теперь мрак ночи. С каждым днем переходы становились короче, а привалы дольше. Сани с продовольствием и керосином, со всем, что придавало смысл этой граничившей с безумием экспедиции, пришлось бросить на пути. Нелегко было Вегенеру решиться на это. С отчаянием глядел он, как снег покрывал сани белым саваном, словно принимая очередную жертву. А что же дальше? Идти с пустыми руками? Зачем? Вернуться с полпути на базу? Самолюбие не допускало этого. Профессор останавливается на первом.

Пятьсот километров по льдам высасывают из людей все силы. В день, когда они добираются наконец до Айсмитте, столбик спирта в термометре опускается почти до самого конца шкалы, показывая минус шестьдесят восемь градусов Цельсия.

В ледяной яме тоже господствует мороз. Минус двадцать три градуса. Оба потрясенных наблюдателя с ужасом глядят на пришельцев. Откуда взять провизию на пятерых? Хватит ли продовольствия даже на троих?

И, отдохнув несколько дней, оставив тяжело обмороженного доктора Лёве, первого ноября, в пятидесятую годовщину своего дня рождения, профессор Вегенер отправляется с эскимосом в обратный путь, взяв из скудных припасов станции сто сорок килограммов продовольствия и один бидон керосина — меньше взять нельзя. Отправляется, ибо никто его не удерживает...

В южной части горизонта ноябрьское небо озаряется багрянцем лишь на несколько часов. Вскоре и эту тусклую полосу света поглотит темнота. Семнадцать исхудалых собак, похожих скорее на скелеты, чем на упряжных животных, с трудом тащат пустые сани. Вновь предстоит пройти пятьсот километров. На этот раз в темноте. Лишь бы двигаться скорее, лишь бы скользить быстрее по ледяной глади. Но отказывает сердце...

Преданный Расмус зашивает труп в два чехла от спальных мешков, вбивает лыжные палки на месте вечного упокоения ученого и отправляется к береговой базе. Он понимает, что не дойдет туда, но стремится хотя бы идти по маршруту, по которому должны направиться им на помощь спасательные экспедиции... Спасательные экспедиции останков Расмуса так и не нашли... А на месте последнего упокоения Вегенера был установлен большой стальной крест.

Летом следующего года в Гренландии высадился Курт Вегенер, чтобы довести до конца дело старшего брата. Аэросани продолжали упрямо сопротивляться. После упорной борьбы их удалось наконец привести в движение, после чего, точно в насмешку, они в рекордное время — за сутки — доставили на Айсмитте все недостающее снаряжение.

III

...Мог ли Курто предполагать, что, прежде чем он достиг в декабре Айс-кап, ледяной материк успел уже поглотить две жертвы? Правда, вряд ли теперь эта весть взволновала бы — его не тревожило уже и собственное положение. Огастина охватила апатия.

Подходила к концу пятая неделя с тех пор, как он в последний раз видел дневной свет. Дни текли за днями, наполненные болью и сомнениями. Жизнь покидала его. Он не чувствовал голода, не хотелось и двигаться. Он попросту перешел предел человеческой выносливости. Он ничего не вспоминал, его не терзали горечь или зависть. Пропал и страх перед будущим.

Поднялся резкий ветер, очистил небо от туч, прояснил его. Мороз усиливался. С ненавистью глядели Джино Уоткинс и штурман спасательной, экспедиции на снежную равнину. Как здесь, под кажущимся столь легким, пушистым, но на самом деле адски тяжелым покровом, обнаружить станцию, хотя бы малейший след ее? И сколько пришлось претерпеть Огастину?

Джино невольно вздрогнул, осознав, что думает теперь о друге в прошедшем времени, уже не считая его живым. Да разве могло быть иначе? В феврале пилот небольшого самолета, посланного в разведку с береговой базы, не обнаружил никаких следов Айс-кап. В марте спасательная экспедиция тщательно прочесывала всю территорию. И также вернулась ни с чем.

Однако Уоткинс и штурман не сдавались. Они решили любой ценой отыскать станцию. Накануне штурман установил, что они находятся уже на расстоянии трех с половиною километров от станции. Налетевший внезапно буран задержал их почти на целые сутки. Точно приговора, ожидал теперь Уоткинс результатов астрономических расчетов штурмана.

— Есть! — услышал наконец взволнованный возглас. — Это здесь! Не дальше чем в полукилометре направо должна находиться палатка.

— Перекопаем, если потребуется, пядь за пядью эти полкилометра, — распорядился Уоткинс в ответ.

Уже онемели руки, в которых он держал рукоять лопаты, когда на искрящейся в лучах солнца белой поверхности Джино разглядел наконец темную, еле заметную расщелину. Подбежав к ней, он начал лихорадочно раскапывать снег, разламывать лед, затвердевший вокруг цоколя латунной вентиляционной трубы, вмонтированной в кровлю палатки.

— Ог! — кричал он изо всех сил, нагнувшись над отверстием.

В ответ ни звука.

— Ог, Ог! — повторил в отчаянии, прижимая ухо к отверстию. Дрожа от волнения, он весь превратился в слух, старался выловить какой-нибудь звук, шорох, движение.

— Жив! — закричал он вдруг нечеловеческим голосом.

Свет больно режет глаза. Мороз узкой струей свежего воздуха обжигает лицо, проникает внутрь спального мешка.

Наконец до него дошло, что к нему прокопались, что он спасен. Но он был не в состоянии радоваться. Он жаждал лишь одного — покоя. Любой ценой — покоя. Невольно ощутил неприязнь к тем, кто вырывает его из оцепенения, вынуждает к усилиям. Кем бы они ни были, он был к ним безразличен.

Прошло долгое время, прежде чем он вновь очнулся и понял, что все страдания теперь позади, что наступил конец одиночеству под многотонным слоем снега.

— Ог... Ог... — доносился до него, выводил из оцепенения, призывал к жизни сдавленный от волнения голос Уоткинса.

Алина Центкевич, Чеслав Центкевич

Перевел с польского В. Кон

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4238