В горах, где живут байнинги

01 ноября 1973 года, 00:00

В горах, где живут байнинги

Мы, наверное, не добрались бы сюда, если бы не Басуро, энергичный человек лет сорока, с которым мы познакомились в лагере Тованококо. Тованококо — лагерь геодезистов, прокладывающих трассу для будущей высоковольтной линии сквозь горы острова Новая Британия.

Мы приехали в лагерь потому, что отсюда легче всего было добраться в горы полуострова Газель — северо-восточной оконечности Новой Британии, в горы, где живут племена, может быть, самые отсталые на Земле, известные под общим названием байнингов.

Нечего было и думать о путешествии без проводников и носильщиков, и тогда один из геодезистов, наш земляк Свен Харальдсен, порекомендовал нам Басуро. Басуро не выразил особого восторга от нашего предложения идти в горы, но, поразмыслив, пришел, очевидно, к выводу, что заработок на земле не валяется, и согласился. Через два дня мы готовы были тронуться в путь с дюжиной носильщиков.

Дорогу приходилось прорубать в густом подросте дождевого леса. По счастью, Басуро наделен чутьем мгновенно отыскивать наиболее приемлемый путь. Я двигаюсь автоматически, думая о чем угодно, кроме трудности дороги, и мысли мои вертятся все время вокруг одного и того же: удастся ли нам убедить байнингов принять нас. Ведь всего несколько месяцев назад байнинги убили одиннадцать прибрежных жителей, которые пришли в горы с какими-то товарами.

В горах, где живут байнинги

Басуро и носильщики наслышаны об этом случае, но это их мало беспокоит. Пока ты уважаешь законы и обычаи горцев, говорит Басуро, ничего с тобой не случится. Он убежден, что убитые пытались что-то украсть или покушались на байнингских женщин. В любом случае наказали их по справедливости. В джунглях действуют иные законы, чем в цивилизованном мире. Объяснение звучит убедительно и до некоторой степени успокаивает меня. Басуро знает, о чем говорит: он родился и вырос на этом острове. Конечно же, он прав: чужак должен уважать обычаи здешних людей; тогда они будут настроены вполне дружески.

Потому я полностью полагаюсь на Басуро и заранее готов выполнять любые указания вождя деревни, куда мы идем. Будем надеяться, что он позволит нам остаться в деревне, и мы сможем изучить повседневную жизнь байнингов вблизи.

Неба не видно, наша тропа вьется через подрост. Временами кажется, что мы блуждаем по темному, сырому подвалу.

За небольшой полянкой — снова стена зелени, и над ней поднимается легкий дымок. Приближаемся к деревне, поясняет Басуро.

По узкой тропинке мы выходим на обширную поляну, обрывающуюся в глубокую пропасть. И почти на краю пропасти стоят тридцать-сорок хижин, крытых ветвями. Дым струится сквозь дыры в крышах. Навстречу нам устремились четверо мужчин, и Басуро вступает с ними в длинный разговор. Мне кажется, что люди не очень его понимают, но через некоторое время он поворачивается ко мне: пошли!

Байнинги идут перед нами. Один из них совсем голый; у другого — крошечный передничек из половины бананового листа; двое одеты в лап-лап — длинные юбки из хлопчатобумажной ткани. Такой ткани много среди запасов геодезистов, но как она попала к байнингам? Нас ведут к самой большой хижине. Здесь живет лулуай — вождь.

Чуть ли не на четвереньках влезаем мы в хижину и останавливаемся перед лулуаем. Он сидит на раскисшем глиняном полу. Хижина — площадью метров в девять; прямо у входа горит огонь, языки пламени облизывают кучу раскаленных коралловых обломков. В углу лежит циновка, сплетенная из листьев пандануса: это, очевидно, хозяйская спальня.

Через некоторое время глаза привыкают к чадному сумраку, и я яснее вижу вождя.

В горах, где живут байнинги

Это худой мускулистый мужчина неопределенного возраста. Он говорит высоким голосом и сильно жестикулирует. Мне кажется, что я понимаю, о чем спрашивает он Басуро: зачем мы пришли в деревню? Басуро вступает с лулуаем в бесконечный разговор, пытаясь объяснить, что мы хотим изучить жизнь байнингов, сфотографировать их хижины, их утварь, их танцы. Своим не слишком богатым пиджин-инглиш Басуро переводит мне разговор.

Лишь через три часа дотошного допроса вождь согласился допустить нас в деревню. В этом племени, говорит он, человек сто. Большая часть живет в этой деревне, остальные — в маленьких селениях на вершинах гор.

Раньше племя славилось своей воинственностью. Власти острова (по крайней мере, в этой округе) давно оставили попытки вмешиваться в жизнь байнингов, а байнинги почти никогда не спускаются к побережью. Мне хотелось узнать какие-нибудь подробности об одиннадцати людях, убитых здесь, но вождь категорически отказывается говорить на эту тему. Прибрежные меланезийцы как один утверждают, что байнинги предаются каннибализму; но вождь всячески уклоняется от разговора об этом.

Пока лулуай рассказывает Басуро о храбрости, силе и победах своих воинов, я пытаюсь вспомнить все, что читал и слышал об этом народе.

В 1940 году в горах полуострова Газель, особенно в округах Чатчат, Урамот, Ассимбали и Мали, жило около шести тысяч байнингов. Ныне осталась лишь малая их часть, разделенная на несколько сильно отличающихся друг от друга племен. Во время японской оккупации командование пыталось силой заставить байнингов работать на армию: перетаскивать грузы, рыть окопы. Наказание было одно: расстрел. В округе Мали захватчики расстреливали из пулеметов целые деревни. Деревни и поля заросли лесом, а те люди, которым удалось бежать в джунгли, влачат существование на грани голодной смерти.

Байнинги вымирают, и процесс этот трудно остановить. Внесли свою лепту и австралийские власти, которые упорно стараются переселить байнингов вниз. С этой благой целью было сожжено несколько деревень, а жители были вывезены на побережье. Администрация объясняет свои действия тем, что земля в горах совершенно оскудела и не может прокормить байнингов. Это, конечно, так, но ведь байнинги обычно не задерживались долго на одном месте, и когда поле переставало родить, покидали деревню, выжигали новый участок леса и начинали все сначала. А всякое вмешательство в их традиционный образ жизни только убыстряет их вымирание.

Боюсь, что недалек уже тот день, когда исчезнет с лица Земли последний байнинг, унеся с собой загадки своего народа, о котором так мало знает наука.

А загадок этих немало.

Кожа байнингов гораздо светлее, чем у меланезийцев, населяющих побережье. Язык их не имеет ничего общего с меланезийскими языками. Антропологи считают их последними остатками коренного населения Новой Британии, жившего тут задолго до того, когда приплыли к берегам острова на быстрых своих лодках первые меланезийцы.

Байнинги долго не знали ничего о мире, лежащем за пределами гор, пока охотники за людьми не вторглись в их деревни. Люди с берегов залива Масава, островитяне с Урары и Ватака устраивали экспедиции за рабами в Байнингские горы. Они хватали байнингов и продавали их на север острова. На побережье Масавы и на островках вдоль побережья процветали невольничьи рынки. Руками рабов-байнингов вожди обрабатывали огромные плантации таро и ямса. Жизнь раба-байнинга ценилась так дешево, что еще в прошлом веке на побережье не строили дома, не положив под каждый из его угловых столбов живого раба.

На языке людей с побережья слово «бай» — значит уйти далеко от моря, а «нинг» — нечто невообразимо дикое и примитивное. «Байнинг», таким образом, означает: дикие люди, живущие в глубине страны.

Байнинги не могли сопротивляться меланезийцам, отлично организованным и зачастую вооруженным ружьями, полученными от белых. Единственной защитой для них были горы, и они забирались все выше и выше, в самые недоступные места.

...В хижину вошло несколько женщин. Их бедра обвивают узкие — в мизинец шириной — пояски из коры дерева увуна. Пояс составляет всю их одежду, так, по крайней мере, мне кажется. Но оказывается, что я ошибаюсь. Одна из женщин присаживается к костру и, прежде чем сесть, делает за спиной какое-то движение, и я вижу, что она расправляет по земле нечто вроде конского хвоста. «Хвост» привязан к поясу у самого копчика. Я откровенно завидую женщине. Все мое тело ломит от многочасового сидения на твердой сырой земле, и я много дал бы за то, чтобы подложить под себя такой вот хвост-миски, как называют его байнинги. Но миски — это женская одежда. Те двое, что встречали нас, одетые в лап-лап, тоже входят в хижину. Теперь они совершенно нагие: лап-лап для них, судя по всему, что-то вроде дипломатического фрака, который надевают специально для встречи иностранных гостей.

Между тем женщина, усевшаяся у костра, достает из заплечной сетки клубни таро, разрезает их на ломти и бросает в большой горшок. Собственно говоря, это не горшок, а круглая коробка-луски, сплетенная из толстой коры. На дно коробки женщина предварительно уложила раскаленные камни. Туда же она кладет и огромные зеленые листья. Басуро говорит мне, что это очень вкусная вещь — листья камоте. Потом следует очередной слой камней, потом снова таро и камоте, и так до тех пор, пока луски не наполнится доверху.

Таро — главная пища байнингов, мясо им перепадает очень редко. Иногда удается подстрелить из пращи птицу или крысу. Однообразное питание с вечным недостатком белков — одна из причин вымирания байнингов.

Сидя в хижине вождя, слушая его бесконечный монолог, я думаю о том, как не подготовлены байнинги к встрече с современным миром. А встреча эта неумолимо приближается. Ведь работают уже в этих местах геодезисты. Жизнь этой крошечной деревушки обязательно должна измениться, хотя бы потому, что городу Рабаулу требуется больше электроэнергии. А значит, проляжет через байнингские горы линия электропередачи. И любое изменение будет означать для байнингов конец...

Через несколько дней мне удалось снискать доверие лулуая. Как-то раз, когда мы устроились в его хижине, у костра, он начал рассказывать нам легенды, которые передавали друг другу бесчисленные поколения байнингов.

К сожалению, наша беседа была сильно ограничена несовершенством перевода Басуро, и красочность рассказа тускнела на глазах, приходя в соприкосновение с его пиджин-инглиш.

«Давным-давно села одна женщина у костра чистить печеное таро. Клубни были горячие, она не могла удержать их в руках и зажимала пятками.

В те времена весь мир был еще новый, и месяц сидел на небе, как огромный паук, и ткал паутину. По этой паутине он мог слезать вниз. Он увидел байнингскую женщину, но никак не мог понять, что это она делает. Месяц спустился вниз и тихонько стал у женщины за спиной.

Женщина обернулась и увидела месяц, красивый и яркий. «Вот кто мог бы освещать мою хижину», — подумала женщина и схватила месяц. С большим трудом удалось ему вырваться, но так как руки женщины были черны от обуглившегося таро, месяц оказался весь измазанный.

С тех пор напуганный месяц никуда не спускается с неба и появляется только по ночам. А поскольку у него нет рук, он не может вытереться, и пятна так и остались на нем...»

Мы подолгу разговаривали с вождем вечерами у костра. Приходили другие мужчины, внимательно слушали, дополняли то, что говорил лулуай. Я расспрашивал байнингов об их религии. Все на свете, говорили байнинги, землю, реки, горы, людей, леса создал Ригенмуха. Никто не знает, как он выглядит и где живет. Самого Ригенмуху никто не создавал; он существовал всегда. Он невидим, но он присутствует везде. Имя его нельзя произносить вслух. Он правит жизнью и смертью; человек всегда может обратиться к нему.

В горах, где живут байнинги

Чем больше я слушал рассказы байнингов, тем больше убеждался в том, что их религия — чистый монотеизм, очень мало отличающийся от монотеизма иудейского, христианского или мусульманского. Причем сходство настолько велико, что невольно закрадывается мысль: а не занес ли эту религию байнингам какой-нибудь миссионер?

Если бы это было делом рук миссионера, рассуждаю я, байнинги знали бы крест. Но нет, ни в одном из орнаментов, которыми богато изукрашены байнингские маски, креста нет.

Тем не менее отказываешься верить своим ушам, слушая заповеди Ригенмухи. Они — почти один к одному — соответствуют христианским десяти заповедям. (Почти — потому что некоторые из них у байнингов не существуют. К примеру, «раба ближнего своего, осла его и т. д.» байнинг возжелать не может, ибо ни у него самого, ни у его ближнего нет ни ослов, ни рабов и почти никакого другого имущества.)

К сожалению, все мои записи я вынужден делать на скорую руку. А ведь подробное изучение религии байнингов может пролить новый свет на историю религий вообще.

Успеет ли более обстоятельный этнограф изучить байнингов прежде, чем племя исчезнет? И как можно байнингам помочь?

Байнинги сами знают лишь один способ: танцы. Магические танцы, чтобы вымолить у Ригенмухи милость для племени...

...Лулуай сказал мне, что завтра в деревне будет праздник в честь духов плодородия. Я прошу позволить мне присутствовать на празднике и снимать обряды. Лулуай долго размышляет: потом соглашается. Мне, однако, поставлено условие: я не имею права уходить из деревни в джунгли, где мужчины готовят маски и все остальное, необходимое для праздника. Мужчины ушли в лес уже неделю назад, и все это время лес — табу для каждого, кто не прошел инициации и не посвящен в тайны племени.

Если я нарушу запрет, меня убьют, заявляет лулуай без обиняков. Ну что ж. Я готов. Перед тем как отправиться в Байнингские горы, я беседовал со своим земляком-геодезистом.

— Запомни, Арвид, — сказал он, — в этой жизни у тебя всего лишь одна голова, и ничто так легко не потерять в этих местах, как ее.

Посреди поляны, где будет праздник, установлена на высоких жердях крыша. В ее тени сидят двадцать женщин — «оркестр». Их музыкальные инструменты состоят из множества бамбуковых палок разной толщины и длины и нескольких высушенных воздушных корней. Не переставая тянут они монотонную песню.

Женщины проверяют звук, получаемый от удара бамбуком о корни, и если тон не удовлетворяет их, подсушивают палки над небольшим костром. Что же касается песни, то в ней просто перечисляются названия ближайших рек, гор, озер, деревень, а также имена вождей и духов.

...Первая группа танцоров появляется из леса внезапно. Мужчины в пестрых облачениях из листьев, коры и лиан несут перед собой длинный, овальный, ярко раскрашенный щит. Щит настолько велик, что почти целиком закрывает всех десятерых танцоров. Лишь головы торчат над щитом. Лица раскрашены растительными красками, собственной кровью и сажей. Танцоры идут по противоположной от нас стороне поляны, как бы не замечая нас. Вдруг они враз поворачиваются к оркестру. Зеленая стена джунглей за их спинами создает танцу фон. Темные тяжелые дождевые облака повисли низко над землей, и луч солнца, иногда прорывающийся через них, выхватывает на мгновенье чье-нибудь бесстрастное раскрашенное лицо: то совершенно черное, усеянное желтыми пятнами, то желтое, синее, зеленое или красное, покрытое кругами и полосами. Головы танцоров венчают тиары из листьев.

Мужчины почти бегут к оркестру, а музыка вдруг становится громкой и лихорадочно быстрой.

С другой стороны поляны выходит иная группа танцоров. Их лица закрыты гигантскими масками, отороченными пестрыми перьями попугаев. У некоторых людей в руках огромные зонты из коры. Другие прикрыли кусками коры верхнюю часть тела, к ногам их приклеены длинные перья; они несутся по поляне к первой группе. Перед оркестром обе группы выстраиваются в две линии и быстро обегают, танцуя, всю поляну. Затем снова подбегают к оркестру. Ритм все убыстряется. Женщины бьют палками по высушенным корням с немыслимой скоростью и энергией. Грудные младенцы на коленях оркестранток раскачиваются в такт ударам, просыпаются, вновь засыпают, опять просыпаются, сосут грудь и опять засыпают.

Внезапно старшая из музыканток выступает вперед. В руках у нее какой-то сверток. Она разворачивает его, и все танцоры одним движением разворачивают такие же свертки и высыпают из них в костер мелкие камешки. Это знак того, что главный обряд кончился. Из леса выбегает множество мужчин, пестро раскрашенных, в накидках из листьев, реющих как крылья. За их спинами колышутся длинные — метров семь — тонкие шесты. Шесты эти, изукрашенные хвостовыми перьями попугаев и увенчанные хохолками с головы какаду, пришиты к живой коже на спинах танцоров растительными волокнами. Они раскачиваются и, должно быть, причиняют танцорам страшную боль, но лица мужчин бесстрастны. Они прыгают все выше и выше вокруг костра перед оркестром. К лодыжкам танцоров привязаны высушенные стручки дикого гороха, и треск этих погремушек сливается с гулкими ударами и пением.

Время от времени мужчины прыгают в огонь, раскаленные угли летят во все стороны. У костра стоят двое дежурных: они следят за тем, чтобы не загорелись костюмы танцоров. Но как удается байнингам обходиться без ожогов, я не могу понять. Даже когда один из танцоров падает на угли всем телом, ничего не случается.

У костра танцует человек пятьдесят. Они начали в два часа дня и будут танцевать до восхода солнца. Женщины присоединяются к мужчинам. На плечи у них наброшены разноцветные лаплапы мужей, а длинные «хвосты» подпрыгивают в такт танцу.

Одна из женщин пробирается сквозь ревущую и скачущую толпу к выбранному ею мужчине, вынимает изо рта бетелевую жвачку и вталкивает ее мужчине в рот. Лицо ее серьезно. Танцуя, она напряженно всматривается в лицо партнера. Будет ли он жевать бетель? Если да, то значит предложение принято, и отныне они муж и жена. Проходит несколько секунд. Женщина с беспокойством ждет. Если избранник выплюнет жвачку, это будет для нее немыслимым позором. Ей придется покинуть деревню, чтобы поискать счастья в другом селении. Мужчина «оттанцовывает» от нее, но ответа не дает. Кажется, он избегает ее, и женщина выглядит совершенно несчастной. Ее охватывает отчаяние, я могу прочесть это на ее лице. На нем написана мольба, я чувствую, что начинаю переживать вместе с ней. Мне так жалко ее, что хочется вмешаться. Мужчина поворачивается к оркестру, и я боюсь взглянуть на женщину. Внезапно я слышу рвущий сердце крик и вижу, как она медленно движется к костру. Шаг ее неуверен. Мужчина поворачивается к ней — на его лице широкая улыбка, бетель зажат между зубами. Он хватает девушку за плечи и тащит ее к огню.

Руки мои совсем мокры, я дышу тяжело, словно моя судьба должна решиться в кругу танцующих байнингов. Но Басуро шепчет мне, что крик женщины был знаком: «Решай же!» Танцор останавливается у огня и начинает жевать бетель. Я смотрю на девичье лицо: печаль как рукой сняло.

...За какое-то мгновение до рассвета танец резко обрывается. Женщины, не оглядываясь, убегают с поляны, а мужчины бросают в костер маски, шесты, наряды.

...Басуро созывает носильщиков: пора назад. Мы идем по джунглям. Носильщики снова поют, но теперь это иная мелодия, не та, с которой мы взбирались на гору. В ней слышен ритм, который звучал вчера на празднике.

Тропа вьется вниз, добегает до речного рукава. Мощные стволы простерли ветви далеко над водой. К одной из ветвей тщательно привязан длинный сверток из листьев.

— Смотри, — толкает меня Басуро. — Кладбище байнингов. Через несколько месяцев они придут сюда за скелетом. Скелет похоронят в земле, только нижнюю челюсть возьмут для колдовства.

...Вокруг будет тишина, которую нарушит огромная ревущая птица — реактивный самолет, совершающий регулярный рейс Порт-Морсби — Рабаул. Может быть, один из байнингов поднимет голову. Самолет быстро исчезнет за горизонтом, а человек, аккуратно уложив амулет — нижнюю челюсть родственника — в лыковую сумку, отправится в обратный путь к крошечной деревушке в горах, где живут байнинги...

Арвид Клеменсен, датский этнограф

Перевел Л. Мартынов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6138