Левые, которые шагают вправо

01 ноября 1973 года, 00:00

Левые, которые шагают вправо

Любое знакомство в Японии начинается с обмена визитными карточками. Подобно японцам, я храню белые картонные прямоугольники с бегущими по ним паучками-иероглифами в пухлом альбоме, напоминающем кляссер для почтовых марок, — каждая визитная карточка в отдельном прозрачном кармашке. Несколько страниц альбома занимают визитки, на которых под фамилией и именем значится: «студент», и еще ниже, в правом углу, — название университета. Перелистывая страницы альбома, я словно переношусь во времени назад, вспоминаю о событиях, связанных с различными людьми, которых знал, с которыми встречался в японских студенческих городках.

Лекционный зал университета «Токай» крутым амфитеатром поднимался от сцены. Натянутый на ней огромный экран хорошо виден даже с моего, самого последнего ряда, спрятавшегося почти под потолком. На экране — спроецированное и увеличенное телекамерой лицо профессора, читающего лекцию. Сам профессор в сумраке далекой от меня сцены был еле различим, подсвеченная софитом кафедра казалась игрушечной.

Левые, которые шагают вправо

Профессор иллюстрировал рассказ фотографиями. Он протягивал их к устремленному на него телеобъективу, и на экране я видел крейсер «Аврора» — белое облачко выстрела окутывало носовую артиллерийскую башню; железнодорожную насыпь Турксиба — над рельсами высился символический семафор-гигант, его стрела с надписью «Путь свободен» поднята, и вокруг ликует многотысячная толпа в спецовках, косоворотках, полосатых халатах до пят. Видел Парад Победы в Москве — знамена со свастикой летели к подножию Мавзолея Ленина; запуск космического корабля — на нем четкие буквы: «Союз». Лекцию читал советский профессор, тема — «СССР за 50 лет». Он читал ее по просьбе студентов, интересовавшихся социалистической революцией и построением социализма в нашей стране.

Все три тысячи мест в лекционном зале заняты. Три тысячи лампочек, укрепленных перед каждым студентом на откидной доске барьера и прикрытых маленькими абажурами, освещали три тысячи рук, быстро вязавших вслед за словами лектора иероглифическую скоропись в тетрадях и блокнотах. В зале тишина, глубокая и настороженная, словно растянувшаяся на целый час пауза между финальной репликой в спектакле и аплодисментами зрителей.

Звонок, утонувший в громе овации, которой лекционный зал еще никогда, пожалуй, не слышал, возвестил о конце занятий, но лекция продолжилась, правда, уже не в зале, а в университетском кафе, куда студенты проводили профессора. Они писали вопросы на обороте своих визитных карточек и передавали мне для перевода, профессор обстоятельно отвечал.

Больше всего студентов интересовала марксистская теория социалистической революции. Нас не удивляло, почему столь запутанным и подчас неверным было представление студентов о ней: в руках у некоторых — книжка «Идеи Мао Цзэдуна и мировая революция» и японское издание цитатника Мао.

Еще в самом начале беседы профессора со студентами я заметил за столиком в углу кафе парня с большим значком Мао Цзэдуна на груди. Он несколько раз порывался вскочить, сказать что-то, но соседи удерживали его. Парень зло огрызался, откупоривал очередную жестяную банку с пивом — такие банки стояли на всех столиках — и пил прямо из круглого отверстия в крышке. Визитных карточек с вопросами оставалось немного, когда парню удалось наконец подняться — от резкого движения столик покачнулся, и пустые банки, горкой возвышавшиеся перед ним, с грохотом покатились на пол.

— Винтовка рождает власть! — исступленно выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на визг, перекрыл металлический звон рассыпавшихся по кафельному полу банок. От выпитого пива лицо парня сделалось пунцовым, глаза осоловели.

— Власть рождает единая воля масс, — откликнулся сидевший рядом с ним широкоплечий студент и, схватив парня за шиворот, легко поволок к выходу под дружный смех и одобрительные возгласы присутствовавших.

Через несколько дней, когда студентов распустили на новогодние каникулы, я встретился с единомышленниками парня, что навесил себе на грудь маоцзэдуновский значок.

Итиро Иосида

студент

гор. Киото университет Киото

Когда я смотрю на эту визитную карточку, передо мной встают темная неопрятная комната, замусоренная окурками, обрывками газет и плакатов, и четверо юнцов студентов, петухами наскакивающих на меня. Казалось невероятным, чтобы в первый новогодний день в общежитии не было никаких примет праздника, который испокон веков японцы отмечают торжественно и радостно.

Идя сюда, я не видел ни одного дома, не украшенного «кадомацу» — букетом из веток сосны и сливы и побегов молодого бамбука. Сосна — символ долголетия, потому что сохраняет свою зелень многие годы. Слива олицетворяет жизнелюбие — ведь ей не страшны ни холод, ни снег. Бамбук означает стойкость перед ударами судьбы — он хоть и склоняется от порывов ветра, но никогда не ломается. Навстречу шли нарядно одетые люди — женщины в белых кимоно с замысловатыми разноцветными узорами понизу, широкие пояса завязаны большими бантами; мужчины в кимоно поскромнее, с мелким неярким рисунком. Здесь же, в комнате студенческого общежития, — сумрак и запустение. Давно не мытое узкое окно с решетчатой рамой почти не пропускает света. Студенты — в грязных джинсах, бахромящихся у щиколотки, в мятых форменных тужурках с оторванными пуговицами. «Они отрицают национальную одежду как «наследие феодальной аристократии», — догадался я. О празднике напоминала лишь «симэнава» — соломенная веревка. Вывешенная снаружи, над входом, она показывает, что дом чист и ничто злое войти в него не может. «Симэнава» валялась на полу у порога.

Визитную карточку дал только один, двое других представились так: «революционный бунтарь» и «борец за чистоту марксизма». А четвертый, напыжившись, сказал: «Я — боец революции», и совершенно неожиданно добавил, едва не заставив меня рассмеяться: «Но мой отец — контрреволюционер, а мать — домашняя хозяйка». Эти студенты не имели, конечно, ничего общего с марксистами-ленинцами. В Японии одни называют их троцкистами, другие — более точно: пекинскими подголосками. Встретился я с ними в городе Киото. Они пришли ко мне в гостиничный номер и пригласили к себе, чтобы «поговорить о марксизме и революции». Я согласился.

Прошло несколько лет, и Япония содрогнулась, узнав о преступлениях маоистской группы «Рэнго сэкигун». И хотя ни Итиро Иосида, ни его приятелей среди «рэнгосэкигуновцев» не оказалось, их духовное родство очевидно, и я с полным правом провожу параллель между ними.

Из журнала «Сюнан асахи»: «На совместном заседании, устроенном неподалеку от горного озера Харуна, был создан верховный орган группы «Рэнго сэкигун» — «центральный комитет» из восьми человек во главе с «председателем», его заместителем и «генеральным секретарем».

Какие причины побудили участников группы искать убежище в горах?

Их вынудила к этому полиция, устроившая массовые облавы в городе. Кроме того, для подпольной военной организации «Рэнго сэкигун» глухие горы служили безопасным местом для изготовления бомб и тренировки в стрельбе. Горы привлекали экстремистов и с точки зрения идеологии — они исповедовали идеи Мао Цзэдуна, и хождение по горам казалось им повторением «великого похода». Но самой важной причиной «исхода в горы» была изоляция «Рэнго сэкигун».

— Вы у себя в России совершили социалистическую революцию, но не хотите, чтобы такая же революция произошла у нас, — сразу же взял быка за рога Итиро Иосида.

— Да, да! Вы добились хорошей жизни для рабочих: они имеют машины, холодильники, телевизоры, а нам не даете добиться того же! — поддержал его сын «отца-контрреволюционера и матери — домашней хозяйки».

— Почему вы решили, что мы против социалистической революции в Японии? — возразил я. — Но для успеха революции требуется революционная ситуация. Так учил Ленин. Есть ли такая ситуация в Японии?

— Есть! — выкрикнул «революционный бунтарь». — Я говорю вам — есть! Дайте нам оружие, и мы выступим.

Из журнала «Сюкан асахи»: «Рэнго сэкигун» собиралась отметить восстанием годовщину своего удачного нападения на оружейный магазин. Потом, уже в ходе следствия, один из участников группы рассказал о подготовке налета на полицейский участок. Неясно, как отнеслись к этому плану отдельные члены «Рэнго сэкигун», известно только, что «член ЦК» Ямада стал жертвой «подведения итогов». Его казнили на том основании, что он «только рассуждает, пренебрегая практикой». Ямада осмелился возражать «председателю» Мори и его заместительнице Нагата, настаивавшим на немедленном вооруженном восстании с применением уже имевшегося запаса винтовок и бомб. Ямада считал восстание преждевременным и призывал начать с организационной работы.

«Подведением итогов» Мори и Нагата называли линчевание. По их словам, «подведение итогов» помогает «искоренять остатки буржуазного мировоззрения и воспитывать «борцов революции». Мори и Нагата говорили: «Когда дискуссия не дает возможности довести «подведение итогов» до конца, то приходится помогать силой. Если же насилие приводит н гибели критикуемого, то это означает его поражение». На деле же «подведение итогов» всегда означало смерть. Один из членов «Рэнго сэкигун» подвергся «подытоживанию» за то, что «слишком любил женщин и не обращал внимания на революционную практику», другой — потому, что «вел себя как супруг, а не революционный боец: при переездах с места на место помогал жене укладывать пеленки».

— Я хочу напомнить вам, что говорил Ленин о революционной ситуации, — продолжал я. — Чтобы быть точным, я даже прочту вам высказывание Ленина. Я специально выписал его, так как предполагал, что разговор наш коснется именно этого вопроса.

— Нечего нам лекции здесь читать! — продолжал кипятиться «революционный бунтарь». — Время лекций кончилось. Говорите прямо, хотите, чтобы мы совершили социалистическую революцию, или нет!

— Все же я прочту слова Ленина о том, какие признаки характерны для революционной ситуации, — сказал я и прочел хорошо известную любому советскому старшекласснику цитату, где говорится о низах, которые не хотят жить по-старому, и о верхах, которые по-старому жить не могут, об обострении чужды и бедствий угнетенных классов и о значительном повышении из-за этого активности масс.

— Оружие! Оружие дайте! — впервые подал голос «борец за чистоту марксизма».

Из журнала «Сюкан асахи»: «Подножие горы Харуна превратилось в общую могилу «Рэнго сэкигун». Здесь обнаружили восемь трупов тех, кто подвергся «подытоживанию». Бойцы, которым «подвели итог», — это солдаты, а не командиры. Стоило главарям «Рэнго сэкигун» сказать, что тот или иной «боец» допускает «контрреволюционное отношение» к делу, как над ним устраивали коллективный самосуд…

Годовщина нападения членов «Рэнго сэнигун» на оружейный магазин стала не днем восстания, а днем краха группы, полиция обнаружила убежище «Рэнго сэкигун» — в горной пещере валялись китайские консервы с утиным мясом, книжки Мао Цзэдуна, китайские словари — и арестовала Мори и Нагата. Оставшаяся пятерка членов «ЦК» «Рэнго сэкигун» забаррикадировалась в горном пансионате «Асама сансо». Полиция начала поливать здание пансионата водой из мощных автомобильных брандспойтов, забрасывать в окна гранаты со слезоточивым газом. На десятый день полиция пошла на штурм пансионата. К подъезду подкатили автокран и чугунной болванкой, прикрепленной тросом к крану, разбили входную дверь. Преступники отстреливались с чердака, потом укрылись в спальне. Их мучил слезоточивый газ. Они высадили окна, и в комнату хлынул свежий воздух. Когда тридцать полицейских ворвались в спальню, они увидели пятерых молодых людей, которые, укрывшись ватными одеялами, стреляли без разбору, высунув наружу одни только руки. Преступников вытащили из-под одеял и связали».

— Предположим, найдутся такие, что подымут оружие, но многого ли они добьются? Что они сумеют сделать против полиции, против армии? Поддержат ли их трудящиеся? Мне кажется, что в нынешних условиях не поддержат.

Они ненадолго притихли. Потом вдруг Итиро Иосида сорвался с места, разметал кипу журналов, сваленных в углу, вытащил один — это был порванный, измятый номер журнала «Советский Союз», — развернул его и, тыча пальцем в фотографию, злорадно сказал:

— А это, полюбуйтесь, что?

На фотографии был изображен спуск на воду танкера, построенного на японской верфи для Советского Союза. Традиционная бутылка шампанского уже разбита о борт корабля. Советский посол жмет руку представителю компании.

— С кем это ваш посол, а? С монополистическим капиталом?

Я понял, что дальнейшая дискуссия бессмысленна, и вышел из комнаты. У порога случайно наступил на соломенную веревку. «В дом вошло зло, и «симэнава», действительно, не место над входом», — мелькнула мысль. Меня никто не провожал...

Советская промышленная выставка закрывалась в девять вечера, и все, кто на ней работал,— наши специалисты и японские гиды — на автобусах возвращались в гостиницу, из окон которой по одну сторону открывался вид на чуть прогнутые склоны Фудзиямы, а по другую — на вознесенную над зелеными квадратиками полей железнодорожную эстакаду — сигарообразные серебристые поезда скользили по ней стремительно и бесшумно. Гидами были студенты. Без «арбайто» — этим искаженным немецким словом «работать» в Японии называют побочный заработок — большинству студентов не обойтись: стипендий они, как правило, не получают, а за пребывание в университете надо платить.

После двенадцатичасового трудового дня в огромном павильоне, наполненном шумом действующих станков и механизмов, гулом голосов тысяч людей, после бесчисленных ответов на бесчисленные вопросы любознательных и дотошных посетителей не было сил, чтобы пойти, скажем, в кино, почитать книжку или даже посмотреть телевизор. Я заглянул в номер, который занимали гиды.

Как и во многих японских отелях, номера делились здесь на «европейские» и «японские». «Европейские» комнаты с их стандартным люминесцентно-пластиковым уютом не отличались от номеров современного московского или, скажем, парижского отеля. Переступив порог «японского» номера и задвинув за собой «сёдзи» — тонкую раздвижную стенку из дерева и плотной, как пергамент, бумаги, — я словно перенесся в другую эпоху, когда японцы путешествовали не в сверхскоростных экспрессах, названия которых — «Хикари» («Свет»), «Кодама» («Эхо») — воспринимаются почти буквально, а в паланкинах, когда целью восхождения на Фудзияму было «очищение шести чувств», а не приобретение посоха с клеймом: «Вершина Фудзи, 3776 метров», как доказательства туристского усердия.

На желто-золотых соломенных циновках никакой мебели. Только низкий полированный столик с единственным цветком в высокой керамической вазе, изогнувшим стебель так грациозно, что невольно подозреваешь в горничной, которая поставила этот цветок, выпускницу художественного вуза. В простенке свисает «какэмоно» — длинный и узкий свиток. На белом фоне ветка сосны. Кажется, что дунет ветерок, и ветка шевельнется, и, ожидая этого, не можешь отвести от нее глаз. Номер гидов так и назывался: «Сосновый».

Облачившись в ночные кимоно, трое студентов лежали на полу. Когда настанет время укладываться спать, постели им расстелют прямо на циновках. Четвертый студент, сидя на корточках, что-то декламировал. Один из студентов следил по толстой книге и поправлял, когда товарищ ошибался.

— Готовитесь к концерту самодеятельности? — спросил я.

Студенты подняли удивленные лица, а тот, что держал книгу, захлопнул ее и подал мне. Кант. «Критика чистого разума», — прочел я на обложке.

— Через неделю семинар по философии Канта, вот мы и занимаемся, — объяснили студенты.

Я вернулся в XX век.

Студенты подвинулись, освобождая мне место, я опустился на циновку, и сидевший на корточках студент, прикрыв веки, продолжил певуче и негромко:

— В метафизической дедукции априорное происхождение категорий вообще было доказано их полным сходством...

— Не сходством, а совпадением, — прервал студент с книгой в руках.

— Да, да, верно, — декламировавший Канта студент открыл глаза. — ...Было доказано их полным совпадением со всеобщими логическими функциями мышления.

Я слышал, что зубрежка — основной метод обучения в японских учебных заведениях, знал, что многие преподаватели всерьез считают: заучивание наизусть позволяет проникнуть в глубь предмета, и все же чтение на память целой главы из Канта повергло меня в изумление.

Когда студенты сделали перерыв, разлили по чашкам зеленый чай и закурили, я спросил:

— Ну а сами-то вы как относитесь к такому изучению философии?

— Тут ничего не поделаешь, — безразлично ответил один.

— У нас считается признаком особой образованности и высокой воспитанности не высказывать собственного мнения и дословно повторять то, что написано в учебнике или сказано преподавателем, — добавил другой. В словах его явственно прозвучала горечь.

«Вот она, причина, почему те, в Киото, — Итиро Иосида, «революционный бунтарь», «борец за чистоту марксизма» и «боец революции», и те, что устроили резню на горе Харуна и захватили пансионат «Асама сансо», не смогли критически отнестись к маоистским идеям», — подумал я. Они просто заучили их, не увидев в маоизме ни антинаучности, ни антиисторизма. Вспомнился газетный отчет о судебном заседании, разбиравшем дело «Рэнго сэкигун». Судья предложил «рэнгосэкигуновцу» изложить свои политические взгляды, но тот не смог, как написано в отчете, «свести концы с концами, и назначенный судом адвокат вынужден был помочь ему привести в порядок аргументы».

Студенты отложили Канта, и завязался разговор. Скоро я узнал, что все они выходцы из так называемого «среднего слоя» — из семей служащих, мелких торговцев; что с настоящим трудом не соприкасались — временная работа гидами на выставках, продавцами в универмагах в период бойкой предновогодней торговли не в счет; что в рабочем коллективе никогда не бывали. Эти четверо не входили в прогрессивные молодежные организации, работающие под руководством коммунистической или социалистической партий, хотя я почувствовал, что в них бродит дух протеста, правда, , неосознанного. Этот дух протеста, случалось, приводил их в колонны студенческих демонстраций. «У нас есть революционный опыт», — гордо сказал декламатор Канта. Однако оказалось, что «революционный» опыт исчерпывался стычками с полицией во время волнений в университете. И я подумал: таких несложно увлечь «архиреволюционными», лозунгами, на которые столь щедр маоизм.

Репортаж в «Сюкан асахи» заканчивался комментарием известного японского писателя Сэйтё Мацумото. «Никого так не обрадовали массовые убийства, осуществленные «Рэнго сэкигун», как существующий режим», — написал он. И это действительно так. власти немедленно поставили знак равенства между выступлением «Рэнго сэкигун» и рабочими забастовками, митингами, демонстрациями, чтобы получить возможность применять против трудящихся «закон о предотвращении мятежей». Орган ЦК Компартии Японии газета «Акахата» назвала действия групп, подобных «Рэнго сэкигун», провокационными, служащими предлогом для того, чтобы разгромить массовые движения рабочего класса.

В огромной — с волейбольную площадку — комнате тесно, шумно и накурено. Казалось, я очутился в зале ожидания на вокзале, когда поезда выбились из графика. Разница заключалась лишь в том, что люди здесь хорошо знали друг друга и появление каждого нового человека вызывало приветственные возгласы находившихся в комнате. Помещение отличала от вокзала и необыкновенная чистота — пол был устлан соломенными циновками, и все оставляли обувь за порогом.

Я попал в профсоюзный комитет накануне 1 Мая. Размашисто написанные на большом щите крупные иероглифы уведомляли о месте и времени сбора праздничных колонн. Входившие в комнату задерживались у щита и внимательно прочитывали объявление. Примостившись за низким столиком, что-то быстро писал пожилой мужчина в серой куртке, левый рукав которой перехватывала красная лента с надписью: «Председатель оргкомитета по проведению первомайской демонстрации». Парень с «хатимаки» вокруг головы — на белой матерчатой повязке название профсоюза токийских полиграфистов — нетерпеливо заглядывал через плечо мужчины. «Составляется первомайская листовка»,— догадался я. Особенно оживленно у доски, с длинными списками, приколотыми кнопками. Протиснулся к доске. «Компания «Мацусита дэнки» — 13 600, компания «Хирано киндзоку» — 16 тысяч, компания «Фудзита» — 18 300». Это перечень компаний, работники которых добились в ходе весеннего наступления повышения заработной платы. Цифры показывали сумму прибавки. Время от времени кто-нибудь из служащих комитета под восторженный гул многих голосов проставлял в списке названия новых компаний.

Наконец руководитель завтрашней демонстрации освободился, подошел ко мне и, чеканя фразы, заговорил, даже не дожидаясь моих вопросов:

— В первомайской демонстрации примут участие более ста тысяч токийских рабочих и служащих. Я имею в виду только тех, кто входит в организации, примыкающие к Генеральному совету профсоюзов. Вместе с членами других профобъединений, а также молодежных и студенческих организаций компартии и соцпартии демонстрантов будет значительно больше. — Он помолчал, пока я записывал. — Комитетам на местах дано указание провести демонстрацию организованно, не поддаваться на возможные провокации, чтобы избежать стычек с полицией и не вызвать репрессий со стороны властей по отношению к профсоюзам и другим демократическим организациям.

— С чьей стороны могут быть провокации? — спросил я.

— «Левакам» не терпится устроить, как они говорят, «революционный взрыв». — Губы руководителя демонстрации скривила усмешка. — А полиция только и ждет этого. У нее окажутся развязанными руки. — Он взглянул на часы, жестом подозвал меня к стоявшему в углу телевизору. — Сейчас вам станет ясно, как власти готовятся к первомайской демонстрации.

На телеэкране демонстрировался годичной давности репортаж о событиях в пансионате «Асама сансо». Прикрывая щитами головы в касках, к трехэтажному дому ползли полицейские. Треск выстрелов. На носилках пронесли одного полицейского, потом другого. Штурм. Пансионат взят. Крупным планом — заложница «рэнгосэкигуновцев», жена хозяина пансионата. В глазах ужас, нервное потрясение лишило женщину дара речи. «Рэнгосэкигуновцы» грозились убить ее, если полиция ворвется в дом. Затем — телекадры эксгумации трупов «подытоженных» членов «Рэнго сэкигун». Финал телепрограммы — выдержки из еще более старых документальных лент: юнцы с названиями троцкистских организаций на «хатимаки» учатся бросать бутылки с зажигательной смесью. За спинами мальчишек — красные знамена. Голос диктора за кадром декламирует гимн «Рэнго сэкигун»: «Вперед, вперед, солдаты «Сэкигун»! Вперед, прекрасные парни!» Диктор многозначительно напоминает, что гимн очень похож на песни гангстерских шаек.

Цель передачи прозрачна. Когда завтра первомайские колонны двинутся под красными знаменами к парламенту, обыватель не сделает различия между организованной демонстрацией трудящихся и действиями «Рэнго сэкигун». Люди, которые понесут плакаты с требованиями лучшей жизни и мира, должны показаться обывателю бандитами, убийцами, поджигателями. И если полиция обрушит дубинки на головы демонстрантов, станет травить их слезоточивым газом, обыватель почувствует удовлетворение и исполнится признательности к полиции, защищающей спокойствие и порядок.

На телеэкране в последний раз мелькнула рука, метнувшая бутылку с зажигательной смесью, проплыло перекошенное от напряжения лицо, и мне почудилось, что я узнал Итиро Иосида, студента университета в Киото.

Владимир Цветов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4492