Два маршрута

01 августа 1973 года, 00:00

Отложенный разговор

Этот высокий, спортивного склада парень производил противоречивое впечатление. Во всем, что касалось дела, Даниель Ван дер Спек был идеальным партнером: умный, знающий, доброжелательный и по мере возможности идущий навстречу. Но когда речь заходила о политике, с ним трудно было найти общий язык. Нет, он вовсе не становился враждебен, а как бы отгораживался стенкой трезвого практицизма от нашего, как считал Даниель, «неуместного идеализма».

Сейчас перед нами был радушный хозяин. С откровенной радостью похлопав Валерия и меня по спинам, он сам подхватил наши чемоданы и заспешил впереди к своей машине. Лихо развернувшись, «форд» нырнул под эстакаду посадочной полосы, на которую в этот момент с ревом опускался огромный, вполнеба, «Боинг-747». Сердце стало маленьким и вдруг изо всей силы грохнуло по грудной клетке: показалось, в следующую секунду нас раздавит. Ничего, конечно, не произошло. Но улица под аэродромом! Она как бы являла собой иллюстрацию общеизвестного факта, что с землей в Голландии туговато.

Когда за окном замелькали старательно вылизанные голландскими коровами луга, на которых и впрямь стояли ветряные мельницы, я повернулся к попыхивавшему короткой шкиперской трубкой Ван дер Спеку.

— Что новенького, коллега? По-прежнему все внимание американцам или все-таки обратили ваши взоры и к своим юным соотечественникам?

Он подмигнул, давая понять, что тоже помнит наш последний разговор в Москве.

— Завтра вечером я вам кое-что покажу, а потом, если захотите, поговорим...

Спор с Ван дер Спеком произошел год назад в Москве во время нашей предыдущей деловой встречи. Началось с того, что мы поинтересовались у него, почему некоторые молодежные организации Нидерландов уделяют не слишком-то много внимания собственной молодежи. В частности, почему большую часть молодых туристов, приезжающих в Советский Союз из Голландии, составляют обучающиеся там американцы?

Тогда, в Москве, Даниель ответил прямо-таки по Гоголю:

— Знаете ли вы голландскую молодежь? О нет, вы не знаете нашей молодежи. Она нелюбознательна и аполитична. ЛСД — да, секс — да, поп-музыка — да. Сейчас у нас предпочитают «путешествовать» в мире галлюцинаций с помощью наркотиков, а не по нашей грешной земле. Вот вы говорите: антиимпериалистическая солидарность, мир и дружба. Но всякие там высокие идеалы им просто не понятны...

— Пойми, Даниель, — говорили мы ему тогда, — тем более ты и твои коллеги обязаны позаботиться, чтобы ваши парни и девчата не остались в стороне от демократического движения молодежи всего мира. Ведь твоя организация является органом Национального союза студентов Нидерландов. Значит, уже одно это налагает на нее совершенно определенные обязанности по отношению к молодежи...

Нет, Ван дер Спек упрямо твердил, что мы заблуждаемся, что там, в Голландии, вдоволь нахохочутся, вздумай мы распространяться о «высоких материях». «Что ж, видимо, Даниель теперь постарается доказать свою правоту», — подумал я, когда «форд» подкатил к отелю «Рейнджерс» на тихой улице Ванингстраат.

Интермедия у пивной

Предчувствие не обмануло меня. Поздним вечером следующего дня после многочасовых переговоров и бесед Даниель категорически объявил, что везет знакомиться с ночным Амстердамом. Наши ссылки на усталость не возымели действия. Из сумрака и тишины Ванингстраат машина скоро нырнула в хитросплетения улиц, залитых неоном реклам, и пустынных каналов с устало спящими на черной воде прогулочными катерами. Вот мы выскочили на набережную с красными фонариками у подъездов домов, сжавшихся вдоль нее в плотную шеренгу. Кое-где в прозрачных клетках-витринах словно манекены неподвижно стояли и сидели «дамы» в ожидании клиентуры.

На минуту мы остановились у небольшого пивного бара, которых здесь великое множество, и бармен, подчиняясь призывному возгласу Даниеля, торопливо вынес три кружки отличного свежего «Амстеля». Мы осушили их, не выходя из машины. Все равно проникнуть в бар было физически невозможно: через открытую дверь виднелась стена стоявших вплотную друг к другу молчащих молодых ребят и девиц с пенящимися кружками в руках. И лишь магнитофон где-то в глубине создавал звуковой фон. Сначала спокойные и даже тихие звуки электрогитары, и вдруг неистовый, хриплый вопль певца:

«Бейби! Бейби! Бейби!
Я твой дегенерат!
Бей ты! Бей ты! Бей ты! Бей ты!
Я только рад!»

Юнцы в баре даже бровью не повели. Только пиво, только ритмы и молчание...

«Форд» опять рванулся вперед. В кажущейся на первый взгляд бессистемности, с которой Даниель бросал машину из одной улицы в другую, чувствовалась некая целенаправленность. Мелькали кабаре, бары, погребки и рестораны; к нам призывно тянули руки обнаженные красотки с рекламных щитов у кинотеатров; от одного заведения к другому, сменяя друг друга у стоек, фланировали длинноволосые пары. В чем хотел убедить нас Даниель, демонстрируя этот калейдоскоп полупьяных юнцов с пустыми глазами? В том, что такова вся голландская молодежь?

Свобода — от чего?

Скрип тормозов прервал наши раздумья. Машина стояла на площади Дам, в самом центре города. Мы замерли. То, что представилось нашему взору, не поддается описанию. Нет, не прекрасный королевский дворец из некогда белого, а ныне потемневшего от времени камня и не узкая, пирамидальная колонна «Памятника Нации» вызвали наше изумление. У подножия монумента, призванного увековечить Гордость, Силу и Независимость Народа, на широком, почти вполовину площади, парапете копошились, да, именно копошились сотни обросших волосами и грязью, обшарпанных, нет, не людей — существ. Хиппи.

Так вот куда вез нас Даниель! Теперь стал ясен смысл его ночного маршрута. Он был как бы заключительной фразой в нашем споре. Причем здесь в ней ставилась жирная эффектная точка, которая складывалась из непроизнесенных слов: «Эту безразличную, развращенную молодежь переделать нельзя».

Не сговариваясь, мы вылезли из машины, подталкиваемые ехидно-любопытным взглядом Даниеля. Медленно, а потом все быстрее и быстрее Валерий и я продирались сквозь толпу этих существ: дремлющих, пьющих, бренчащих на гитарах, цедящих время от времени короткие фразы. Звучали итальянские, французские, немецкие, иногда фламандские, но чаще английские слова. В какой-то момент я вдруг обнаружил, что Валерия рядом нет. Я растерянно оглядывался по сторонам, пока не отыскал взглядом своего товарища. Он стоял под рекламным щитом, к которому узкой спиной привалилась некая личность, и старался вызвать ее на разговор. Я осторожно приблизился и остановился сбоку. Говорили по-английски.

— Так почему вы все-таки эмигрировали? — допытывался Валерий.

Встряхивая головой, как лошадь, отмахивающаяся от оводов, «личность» излагала свое кредо:

— Я хотел свободы... Какой?.. В общем... Чтобы никто не мешал мне жить так, как хочу... Чтобы всякие моралисты не лезли ко мне со своими дурацкими и устаревшими идеями, ограничениями... Чтобы я мог заработать на кусок хлеба, а потом делать все, что заблагорассудится... И чтобы «правильная публика» не смотрела на меня, как на отброс общества.

— И здесь вы нашли все это?

— ...По крайней мере вокруг меня такие же, как и я сам, никто не тычет пальцем, и мне нечего бояться.

— А если поконкретнее, чего же вы все-таки не нашли здесь.

— Работы. Хозяева не больно охотно берут нас.

— На что же вы живете???

— Откуда вы сами, где ваша родина?

— Какая разница. Мне все равно, где жить. Я бы мог поехать в любую страну...

Парню на вид было лет двадцать пять, а спорил он как: то по-детски, неуверенно. Да он и был ребенком вместе со своими «взглядами и убеждениями». Попросту говоря, он ничего еще не знал и ничего не. видел. Кроме одного: общество, в котором он родился и вырос, намерено сделать из него машину. Пусть живую, говорящую, с собственными переживаниями, но все-таки машину. Машину, которую другие запрограммируют на то, чтобы она приносила им прибыль. Быть машиной парень явно не хотел. Что делать, не знал. Вот и стремился удрать из общества, пусть в хиппи, пусть в наркотический бред, пусть куда угодно. Так удирают из школы, когда не знают урока.

Уже садясь в машину, я встретился с Даниелем глазами:

— А ведь за таких, как он, и вы в ответе.

Ван дер Спек отвел взгляд и включил зажигание. Больше мы к нашему спору не возвращались. У нас не было времени — расписание деловых встреч не оставляло ни минуты; у него, видимо, — желания. Вспомнился этот спор позднее...

Партизанский командир

Брюссель встретил нас пятиминутным ревом автомобильных клаксонов (против очередного повышения цен на бензин бастовали таксисты и владельцы автомобилей), деловитой суетой спешащих на обед клерков и мелким сентябрьским дождем.

...С трудом выкроив вторую половину воскресенья, мы с Валерием решили нанести неплановый визит, о котором говорили еще в Москве — в Музей движения Сопротивления. И вот мы стоим на тихой брюссельской улочке, у серого трехэтажного здания. Над входом скромная табличка: «Мюзе де ля Резистанс...» Открываем дверь, и на переливчатый звон колокольчика появляется хранитель музея Робер Дюмон. Участник многих боевых операций против гитлеровцев во время второй мировой войны, он был одним из инициаторов создания этого музея и с тех пор уже более пятнадцати лет отдает ему все свое время.

Прямо против входа картина, изображающая узника концлагеря в полосатой робе. Землистая кожа туго обтягивает скулы исхудавшего лица, побелевшие от напряжения пальцы — тонкие веточки с узлами суставов — из последних сил сжимают прутья решетки. Но в провалившихся глазах нечто такое, что веришь: воля его не сломлена. И, может быть, эти ослабевшие руки подняли много лет назад то самое оружие, которое сегодня покоится под стеклом витрин музея. Тогда эти пистолеты, пулеметы, гранаты жили боевой жизнью вместе с бойцами интернациональных бригад, сражавшихся в Шарлеруа или Арденнах.

Отдельный стенд посвящен бывшим советским военнопленным, бежавшим из гестаповских застенков и создавшим свою бригаду в бельгийском Сопротивлении. На стенде — фамилии советских солдат: Борис Жуков, Георгий Титов, Тягунов, Комаров, лейтенант «Анатоль», полковник «Бил» и много безымянных портретов. Истинные имена этих людей скорее всего так и остались неизвестны их бельгийским товарищам по оружию. Но благодаря им слава советского солдата еще до памятного мая сорок пятого пришла в далекую Бельгию.

— Я знал многих из них, — раздался рядом хрипловатый голос. Вместе с нами от стенда к стенду переходило несколько пожилых людей. Оказалось, это бывшие бойцы и командиры Сопротивления, которых Робер Дюмон успел собрать, предупрежденный о нашем приезде. — Позвольте представиться, — продолжал наш спутник, — Андре Скотман, бывший командир партизанского корпуса в Шарлеруа. Позже от хранителя музея Робера Дюмона мы узнали, что этот грузный старик дважды побывал в концлагерях, прежде чем стал «бельгийским Ковпаком». После войны Андре Скотман, Робер Дюмон и их товарищи буквально по крупицам собрали материалы, которые сейчас находились перед нами. Не было помещения, средств, погибли или умерли многие участники и свидетели событий тех лет, были уничтожены архивы. Но все это не остановило горстку энтузиастов, взявшихся за создание музея бельгийского Сопротивления. А теперь им бескорыстно помогают студенты-историки льежского и лувенского университетов, члены КМБ (1 КМБ — Коммунистическая молодежь Бельгии.) и других прогрессивных молодежных организаций, школьники, которых они сумели заразить жаждой поиска. Они ищут следы не только бельгийских патриотов, боровшихся с врагом, не только восстанавливают историю бельгийского Сопротивления, но и воскрешают те страницы, которые вписаны в эту историю другими народами.

«Вы не знаете своей молодежи»

Робер Дюмон пригласил пройти в актовый зал, где шестеро молодых ребят заканчивали подготовку новых экспонатов. Человек, руководивший этой работой, вице-президент Национального фронта освобождения Бельгии Жан Брак командовал во время войны батальоном бойцов Сопротивления. Его седина не мешала юношеской порывистости и живости. Он успевал делать все сразу: отвечать на наши вопросы, подсказывать своим помощникам, что и где лучше разместить, шутить, рассказывать эпизоды из партизанской жизни. Тем временем в небольшом зале становилось все оживленнее, и группа пожилых людей, встретившая нас, растворилась среди молодежи. Предупредив наш вопрос, Робер Дюмон пояснил:

— На днях мы ожидаем группу советской молодежи. Такие встречи стали у нас традицией. И поверьте, нам, старикам, очень приятно, что они происходят именно здесь, в музее. Это вселяет веру в то, что те, кому сегодня двадцать, не забудут боевого прошлого своих отцов...

Когда Робер Дюмон представил парням и девушкам Валерия и меня, нас окружили, посыпались вопросы. Их интересовало все: как живут, учатся и работают их советские сверстники, какой будет советская молодежная делегация на X Всемирном фестивале молодежи и студентов в Берлине, как можно поехать в СССР и сколько это стоит, можем ли мы прислать фильмы для Музея Сопротивления. И хотя на это воскресенье у нас была намечена еще целая куча дел, часа два с половиной мы не могли расстаться с ребятами.

Робер наклонился к моему уху и шепнул:

— Вас ждет небольшой сюрприз. Сейчас увидите.

Распахнулась дверь, вошли четверо ребят с гитарами. Признаться, мы с удивлением посмотрели на них — так не вязались гитары с сурово-торжественной обстановкой Музея движения Сопротивления. Но это удивление сразу же прошло, когда ребята ударили по струнам и дружно запели песню «Войне мы ответим «нет!»

...Вместе со всеми мы долго аплодировали четырем музыкантам. Я невольно вспомнил о нашем споре с Даниелем Ван дер Спеком, и мне захотелось сказать ему: «Знаете ли вы свою молодежь? О нет, вы не знаете вашей молодежи».

В. Ухов

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4467