Вода для Севана

01 августа 1973 года, 00:00

В. Орлов (фото).

В горах Армении, под Варденисским хребтом, прокладывают 48-километровый туннель. Он свяжет реку Арпу с Севаном. Воды Арпы помогут спасти от обмеления озеро, которое столько лет верно служит людям.

Репортаж с трассы будущей подземной реки — уникальной по сложности стройки — ведут наши корреспонденты Р. Саримов и В. Орлов (фото).

Мы взбираемся к небу. За поворотом — поворот, за горой — гора. Горы справа, слева, спереди, сзади — кругом... Когда же доберемся до этой третьей шахты? Говорили, что она находится сразу же за облаками. Но облака мы давно миновали...

Шахта и небольшой рабочий поселок при ней спрятались в горном гнезде на высоте около трех тысяч метров. Края гнезда срослись с небом. Так, по крайней мере, показалось мне. Вихрился снег, и трудно было различить, где кончается задавленная снегом гора, где начинается белесое небо.

— Решили спуститься в шахту? Это твердо? — спросил начальник шахты Юрий Герасимович Мкртчян, дородный мужчина средних лет. — Может, пригласим сюда передовых рабочих, и вы поговорите с ними тут за чашкой чая?

Он не иронизировал. Все начальники пускали журналистов к забою неохотно. Во-первых, там небезопасно. Во-вторых, будут мешаться.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — настоял я.

В. Орлов (фото).

Принесли для меня спецовку. Была она с чужого плеча, и, видно, очень широкого.

Начальник седьмого забоя повел меня к воротам шахты. Звали начальника Норайр, Даян Норайр. Он мне понравился сразу. Своей подвижностью и деловитостью. Лет ему было двадцать пять, росту небольшого.

Подали клеть. И мы повисли над семисотметровой пропастью. Закрывалась клеть калитками высотой до пояса. Была и крыша над головой. Клеть дрогнула — и мы окунулись в мрак. Сыро. По крыше барабанит ливень. Капли проникают через щели и, падая за воротник спецовки, заставляют зябко дрожать.

Клеть стремительно несется вниз. Ничего не видно. Только слышны шипение вентиляционной трубы да холодная дробь грунтового дождя. Наконец «притуннелились». Я нырнул в пришахтный двор.

Недалеко от ствола шахты, на скальных обломках, полулежали люди в трусах и плавках.

— Туристы, что ли? — спросил я Норайра.

— Проходчики, — улыбнулся начальник забоя.

— Загорают, что ли?

— Нет, ребята не лодыри, — не понял спутник. — Просто вышли подышать воздухом, пока чинят породоуборочную машину.

— Зачем, — говорю, — в плавках?

— Это вы скоро сами узнаете, — ответил Даян. — Пока что оставьте спецовку здесь.

И представил меня толстяку в темных сатиновых трусах:

— Бригадир Толстых.

— Иван, — сказал человек с горным орлом на груди и упрятал мою руку в своей ладони. — А это мои орлы, — показал он на голышей, отдыхавших на обломках.

— А ну, ребята, по вагонеткам! — скомандовал начальник забоя. — Поехали.

Двое, поместились в передней части электровоза, как впередсмотрящие, остальные погрузились в вагонетки. Мне, как гостю, уступили лучшее место. Я устроился на старом опрокинутом ведре в «кабине». Машину вел горный мастер Николай Сухомлинов.

— Далеко до забоя? — крикнул я водителю в ухо.

— Три километра и девяносто три сантиметра, — сообщил он.

— В общем, три километра, — сказал я.

— Три километра и девяносто три сантиметра, — повторил он твердо.

«Да ты, брат, педант», — улыбнулся я про себя.

Электровоз рванулся вперед. На нас подуло горячим ветром. Электровоз бежал шумно, стуча и громыхая всеми железками. То вверх подбросит его, то кинет вниз. То вправо швырнет, то влево отбросит. Такая колея. А навстречу с такой же скоростью неслась толстая кишка вентиляционной трубы. С каждым стуком колес становилось жарче. Я разделся до пояса. Вдруг каленым воздухом обожгло лицо...

— Что такое? — крикнул я Николаю в ухо.

— В пробку попали, — объяснил мастер.

— Что за пробка?

— Понимаешь, какое дело, — орал он, стараясь перекричать шум, — в забой по трубе для работы породоуборочной машины и бурильных молотков поступает сжатый воздух. «Разжатый», он, естественно, движется к выходу. От ствола тоже напирает воздух. Где-то в середине пути и образуется пробка...

Миновали «пробку». Но скоро температура опять начала нарастать. Это дышит на нас скала, серо-голубая, с острыми исколотыми боками. Она тут монолитная. И трехкилометровый туннель седьмого забоя не что иное, как каменный коридор. Электровоз с разбегу ныряет в подземное озеро и, расплескав его, мчится дальше, в глубь каменного коридора. Воздух все горячее и едче. У него есть цвет и вкус.

— Сколько минут идет электровоз до забоя? — спросил я водителя.

— Обычно минут тридцать.

Говорят, каждый такой электровоз за месяц пробегает расстояние вдвое больше, чем от Еревана до Москвы.

Ну вот вентиляционная труба оборвалась. Воздух дальше не идет. Бетонируют свод, а труба мешает. Временно сняли. А электровоз все бежит и бежит.

Наконец впереди показался «лоб» забоя. При свете электрической лампочки несколько человек возились около «разутой» (с нее были сняты гусеницы) породоуборочной машины.

Спешившись, я бросился туда, где человек в резиновых сапогах жадно глотал воду из струи. Она била из трубы. Я приложился ртом к струе, — упругий воздух больно ударил по губам. Да, это была не вода, а струя сжатого воздуха. Чистый, бесцветный, он был отчетливо виден в серо-желтом мареве забоя.

— У вас тут как в центре Земли, — сказал я мужчине, с которым пил воздух.

— Так ведь оно и есть, — ответил он. — До поверхности — считай километр, а до уровня моря — два...

Я вскарабкался по обломкам скалы ко «лбу» забоя и положил руку на выступ скалы. Она была горячая. И казалось, дышала. На «лбу» ее зияли отверстия — шпуры для взрывчатки. Балансируя руками, я стал спускаться по камням к машине. Но тут на несколько секунд погас свет, и нас поглотила ночь. Теперь я точно знаю, до сих пор выражение «темно хоть глаз коли» люди употребляли без достаточного основания. Чернее тьмы не бывает. Тишина. Только слышно яростное шипенье сжатого воздуха. Жарко. В каменном мешке градусы как бы удваиваются. Пот ручьями течет в голенища резиновых сапог.

Даже не верится, что в четвертой шахте, в десятом забое, всего в десяти километрах отсюда, — холод и ледяная вода. Забойщики надевают поверх обычной спецовки тяжелый непромокаемый комбинезон, похожий на скафандр. Сверхсильные насосы, натужившись, едва успевают откачивать. Однажды в горах ветром повалило электрические столбы. Перестал поступать ток. Начало заливать шахту. Вода в забое поднимается все выше... Наконец, дают энергию. Надо срочно установить дизельные моторы, поставить дополнительные насосы. И в забой потянулись караваны «судов». На резиновых, металлических и самодельных лодках двигались по туннелю проходчики. Они проверяли крепь, перевозили насосы, солярку, дизельные моторы... Электрические лампочки в туннеле полопались; путь «судам» освещали аккумуляторные фонарики на касках проходчиков. Сверху, с потолка, беспрерывно лил холодный ливень, внизу бурлил поток. Нелегко было доставить груз в «порт назначения».

За умелое вождение проходчик Вася Попов был произведен товарищами в «штурманы дальнего плавания». В один из рейсов Вася Попов и проходчик Володя Санин шли на своем «судне» полным ходом. Вдруг впередсмотрящий видит справа по борту какие-то силуэты. Оказалось, что резиновая лодка, на которой начальник забоя и его механик везли дизель и солярку, в тумане наскочила на скалу, «испустила дух», то есть воздух. Судно вместе с грузом пошло ко дну, а люди уцепились за скалу. Потерпевших кораблекрушение взяли на борт, достали со дна груз — и малым ходом вперед, к забою. С тех пор на резиновых лодках никто не решался пускаться в плавание.

Чтобы такое не могло повториться, решили дальше, до встречи с одиннадцатым забоем, проходку вести малым сечением, лишь бы скорее пройти. Тогда грунтовая вода уйдет самотеком в озеро: одиннадцатый забой начинался у старого берега Севана под развалинами Урартской крепости, построенной царем Руса I за семьсот лет до нашей эры. Потом, после сбойки, туннель расширят до нормального сечения (примерно четыре метра на четыре).

...Наконец пучок света вырвал нас из темноты. Кто-то догадался зажечь фары электровоза. Он аккумуляторный. Потом зажегся общий свет. Машинисты — Петр Кузнецов, Евгений Игнатенко и Владимир Пермаков — «обули» свою машину, присоединили воздушный шланг. Машина вздрогнула, точно пришла в себя, завыла, зарычала — и набросилась на породу. Потом вперед выступили проходчики, добивать шпуры. Назову их имена. Александр Шахраманов, Хачик Карапетян, Анатолий Машталер, Ион Дичкун, Василий Ткаченко. Они стали лицом к скале, уперлись в нее бурильными молотками.

— Воздух!

Молотки застрекотали, проходчики затряслись, точно через них пустили ток-. Рев и треск сотрясали каменный свод. Скала давалась трудно. Буры трещали почти на одном месте. Но проходчики уважают такую породу: двигаешься медленно, но верно. Свод надежный. А встречается в забоях разная порода. Бывает, и не бурят вовсе. Вбивают вручную в «лоб» забоя трубы, вынимают их — шпуры готовы. Взрывай. Взрывают — образуются такие купола, что несколько месяцев подряд приходится вывозить только вывал. И ни шагу вперед. Теперь я понимаю, почему машинист не соглашался тогда на три ровных километра.

Наконец машина умолкла.

Электровоз отъехал с последней породой. Устало волоча бурильные молотки, забойщики отступили от скалы. Вперед вышел взрывник. Движения его четки, отходы и подходы отработаны. Он заложил в шпуры аммонит, протянул к ним шнуры и велел всем уйти. Я так и не записал его фамилии. Во время работы в забое говорить невозможно. Люди объясняются жестами, мимикой. Я попробовал с одним познакомиться. Тычу пальцем себя в грудь и кричу имя. Но не слышу даже себя. Потом тычу в грудь собеседнику... Он хватает мою руку и долго с чувством трясет ее. Как, интересно, понял он меня?

Минуты медлят. Пять... четыре... три... две... одна... Толчок! И грохот сотрясает подземелье. Вплотную за первым взрывом второй... третий... тридцатый... тридцать восьмой... Бедная скала. Она бьется в судорогах.

Проходчики говорят: жди неожиданностей, когда буришь, жди, когда взрываешь, когда убираешь породу — тоже жди. Однажды в четвертом забое после очередной «артподготовки» породой выдавило металлические арки, скрутило и выбросило. Над головой образовался купол с двухэтажный дом. Таким был почти весь участок. Опасно и рискованно было подходить к вывалу. А его надо убирать. Убирать и идти дальше. Нашлись добровольцы. Они везде есть. Их было восемь человек. Они спустились в забой вместе с бригадиром Федором Пальчиковым в понедельник утром, а вылезли на другой день вечером. Ставили бетонное кольцо. Тридцать шесть часов без сна и отдыха. Говорят, в ту ночь и наверху не смыкали глаз. Все обошлось благополучно...

Земля мало-помалу успокоилась. Но от забоя пошла густая едкая пыль. Опять цветная. Когда пыль немного улеглась, Иван Толстых снова повёл своих «орлов» к забою, словно поднял их в атаку. Но, не доходя до забоя, бригадир остановился.

— Стоп, ребята! Скала скрипит.

— Что это значит? — спросил я рядом стоящего проходчика.

— Порода играет, — пояснил он.

Яснее мне не стало. Бригадир прошел в забой. Один. И длинной трубой стал «прощупывать» потолок. Посыпались обломки скалы. Когда свод был обезопасен, в забой вошли остальные. И все началось сначала. Заревела машина, застучали бурильные молотки.

— Что вас привело сюда? — спросил я Даяна Норайра, когда мы возвращались обратно к стволу шахты. — Ведь, я слышал, вы после института работали в Ереване...

— Севан, — ответил он.

Да, многие местные жители работают здесь из-за Севана. Любят озеро не только за редкую красоту. Севан поил Араратскую долину. А та их кормила. Хочешь понравиться местным жителям, называй озеро уважительно морем. Озеро и впрямь живет по морскому режиму, хотя и расположено на высоте двух километров над уровнем моря. Предполагают, что породили его вулканы. Впадает в Севан двадцать восемь рек, вытекает одна — Раздан. В прежние годы озеро имело тысячу четыреста квадратных километров зеркала и стометровую местами глубину. Говорят, раньше озеро замерзало один раз в двадцать пять лет. Теперь замерзает чаще, причем когда вздумает. Потому что упал уровень воды.

Несколько десятков лет назад на реке Раздан стали строить энергетический каскад. Место удобное. От озера Севан до Еревана уровень Раздана падает на один километр. И на этой линии ступенями расположились шесть гидростанций. Было построено водозаборное вооружение для слива воды из озера. Эта же вода питала поля и сады Араратской долины. Словом, Севан работал на народное хозяйство республики. Но за это время уровень воды в озере упал на семнадцать метров. Озеро отступало, оставляя за собой груды голых камней. Начало «зеленеть». Появились водоросли, повысилась температура глубинных вод, меньше стало в воде кислорода, жизненно необходимого для форели. Сокращались рыбные запасы. Озеро погибало...

Теперь у республики достаточно сил, чтобы осуществить технически сложный проект — перебросить часть вод Арпы в Севан. Сохранить его нынешний уровень — и за счет Арпы, и дав возможность озеру работать на энергетику и орошение только летом. Новые гидро- и тепловые электростанции освободят Севан от непосильной нагрузки. Сегодня республика имеет возможность отплатить озеру добром за добро.

Перехватят Арпу в Кечуте, недалеко от курортного городка Джермук. Там строится водохранилище с водоприемником, с шахтным водосбросом и ирригационным водовыпуском. У Арпы отнимут только лишнюю воду — река по-прежнему будет поить тех, кого поила до сих пор. Делить воду здесь умеют. Этому черпак, тому полчерпака. Природа в обилии наделила Армению только солнцем и камнями.

В. Орлов (фото).

Я был там, где перекрывают русло реки. Арпа бежала обводным туннелем. Именно здесь десять лет назад врезались в гору туннелестроители. Потом уже зашли со стороны Севана. Позже распороли Варденисский хребет четырьмя вертикальными шахтами. И от каждой шахты два забоя двинулись в разные стороны, навстречу к другим.

...Наконец мы добрались до ствола шахты.

— Сейчас вознесемся... на землю, — шутит начальник забоя.

Туннелестроители шутят много и любят юмор.

Сидел я как-то у начальника Джермукского строительного управления Тумасяна (Арпасеванстрой делится на ряд самостоятельных подразделений).

— Видите человека? — показывает Тумасян в окно. — Это Платон, киномеханик наш. Без него жизнь наша была бы серой. Однажды идут проходчики мимо клуба и видят такое объявление: «Сегодня в клубе демонстрируется кинокартина «Господин 840».

— Нет такого господина и не было, — смеются туннелестроители. — Есть «Господин 420».

— А я вам покажу сразу две серии, — отвечает Платон невозмутимо.

Ошибся человек. Он часто попадает в смешное положение, но всегда выходит из него шутя. Как-то в клубе шел двухсерийный фильм. И в самом интересном месте картина прервалась, зажегся свет.

— Плато-о-он! — кричат зрители. Это, знаете, как кричат: «Сапожник!»

— Небольшая авария, — отвечает Платон, — сейчас исправлю.

Я вышел на улицу поразмяться. Вижу: выскочил Платон как ошпаренный и побежал в сторону села Кечут. Интересно, что он задумал? Пошел я за ним на некотором расстоянии. Он меня в темноте не замечает. Остановился Платон в овраге около буксовавшего трактора «Беларусь». Принял от тракториста что-то — и бегом обратно. На экране тут же появились кадры. Я уже не пошел в клуб. Стою смотрю. Прикатил тот «Беларусь». Платон вынес трактористу какой-то предмет — и «Беларусь» лег на обратный курс. От нас, от поселка Кечут, до села Кечут километра полтора. Добежал трактор до села — и опять повернул к поселку. Так крутился, пока не кончился двухсерийный фильм. На следующий день та же история...

В. Орлов (фото).

— Раскрыл я все-таки эту тайну, — улыбается начальник управления. — Знаете, когда мы получаем хороший фильм — в поселке праздник. Но кинопрокат дает фильм поселку только на один день. И на один день селу. Двухсерийный фильм в один вечер два раза не покажешь. Вот и вошел Платон в контакт с сельским киномехаником. Договорились крутить фильм сразу в двух клубах.

Что меня еще удивляет — это джентльменские манеры Платона. Живет мужик всю жизнь в горах, а без галстука на работу не выйдет. Скорее начнет фильм на четверть минуты позже, чем придет без галстука. Где ты, говорю, Платон, учился такой утонченности? Этому, отвечает, Ваник, учиться нельзя. Ваник это я, начальник управления. Меня, как и Платона, тоже не зовут по имени и отчеству. Придет проситель с заявлением: «Ваник, на подпиши». Никак не приучу.

...— Поехали, — тронул меня за локоть Даян, — клеть подали.

Я прыгнул в клеть. Стволовой подал сигнал готовности — и клеть пошла вверх. Если будет все в порядке, минут через пять мы достигнем поверхности земли. Всего пять минут. А прорубали ствол — годы. Соседнюю, например, четвертую шахту, которая раза в два мельче, строили пять лет.

В. Орлов (фото).

Мы возвращаемся с пустыми руками. А бывает, туннелестроители идут с работы, как с рыбалки. Но это случается только в одиннадцатом забое. Когда я там был, мне рассказали забавную историю. Работал один в туннеле, на пятом километре от входа. Споткнулся нечаянно, упал. А когда поднялся, в голенище болотного сапога... плещется форель. Потом, желая очистить фильтр, опустил пятерню в храпок (яма для насоса), уже другая рыба просится. Забрались из озера по стекающей туда грунтовой воде.

...Наконец я снова на земле. Свет, снег, небо. Какой простор! Машина легла на обратный курс. Горы раздвинулись и, выпустив нас, тут же сомкнулись.

Джермук — Севан

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6758