Май Шёвалль и Пер Вале. Запертая комната

01 июля 1973 года, 00:00

Рисунки В. Колтунова

Продолжение. Начало в № 6.

VIII

Эйнар Рённ любил природу, он ив полицейские пошел потому, что работа подвижная, много времени проводишь на воздухе. Но с годами, поднимаясь по служебной лестнице, он все больше превращался в кабинетного работника и на свежем воздухе — еоли это выражение вообще применимо к Стокгольму — бывал все реже. Для него стало жизненной потребностью проводить отпуск в родных горах у Полярного круга. Стокгольм он, по чести говоря, крепко невзлюбил и уже в сорок пять начал мечтать о том, как уйдет на пенсию и навсегда вернется в Арьеплуг.

Близился очередной отпуск, но Эйнар Рённ опасался, как бы его не попросили повременить с отдыхом, пока не будет раскрыто это дело с ограблением банка. И, стремясь хоть как-то ускорить расследование, он в понедельник вечером, вместо того чтобы ехать домой, в Веллингбю, решил отправиться в Соллентюну и побеседовать с одним свидетелем.

Эйнар Рённ не только добровольно взялся посетить свидетеля, которого вполне можно было вызвать обычным порядком, но и проявил при этом такое рвение, что Гюнвальд Ларссон, не подозревая об эгоистических мотивах товарища, спросил, уж не поссорился ли он с женой.

— Ага, не поссорился, — ответил Рённ с обычным для него презрением к логичной фразе.

Свидетеля звали Стен Шёгрен. Это был тот самый тридцатидвухлетний слесарь, которого допрашивал Гюнвальд Ларссон.

Жил он один в типовом домике на Сонгарвеген. Когда Рённ вышел из машины, Шёгрен стоял в саду перед домом и поливал розовый куст, но при виде гостя поставил лейку и отворил калитку. Вытер ладони о брюки, поздоровался, потом поднялся на крыльцо и предложил Рённу войти.

Домик был маленький, на первом этаже, кроме прихожей и кухни, — всего одна комната. Дверь в комнату была приоткрыта. Пусто... Хозяин перехватил взгляд Рённа.

— Только что развелся с женой, — объяснил он. — Она забрала часть мебели, так что здесь сейчас не очень-то уютно. Пойдемте лучше наверх.

На втором этаже находилась довольно просторная комната с камином, перед которым стоял низкий белый столик и несколько разномастных кресел. Рённ сел, но хозяин остался стоять.

— Хотите пить? — спросил он. — Я могу сварить кофе, а еще в холодильнике должно быть пиво.

— Спасибо, мне то же, что и вам, — ответил Рённ.

— Значит, пиво.

Эйнар Рённ осмотрелся кругом. Мебели не густо, зато стереофоническая радиола и довольно много книг. В корзине у камина — газеты и журналы.

Стен Шёгрен вернулся с бокалами и двумя банками пива. Он был жилистый, худощавый, рыжий, волосы косматые и, на взгляд Рённа, нормальной длины. Спортивная рубашка защитного цвета. Лицо в веснушках, веселая искренняя улыбка. Открыв банки и наполнив бокалы, он сел напротив гостя, приветственно поднял свой бокал и выпил. Рённ глотнул, пива и сказал:

— Мне хотелось бы услышать, что вы видели в пятницу на Хурнсгатан. Лучше не откладывать, пока воспоминание не слишком потускнело.

Стен Шёгрен кивнул и отставил бокал.

— Да знать бы, что там было ограбление и убийство, я бы получше пригляделся и к девчонке, и к тем парням, и к машине.

— Во всяком случае, вы пока наш лучший свидетель, — поощрительно сказал Рённ. — Итак, вы шли по Хурнсгатан. В какую сторону?

— Я шел от Слюссена к Рингвеген. А эта дева выскочила у меня из-за спины и побежала дальше, да еще толкнула меня.

— Вы можете описать ее?

— Боюсь, мое описание будет неполным. Ведь я ее видел со спины да мельком сбоку, когда она садилась в машину. Рост поменьше моего сантиметров на десять. Во мне — метр семьдесят восемь. Возраст точно не скажу, но, по-моему, не моложе двадцати пяти и не старше тридцати пяти, что-нибудь около тридцати. Одета в джинсы, синие такие, обыкновенные, и голубая блузка или рубашка навыпуск. На обувь я не обратил внимания, а на голове — шляпа, тоже из джинсовой материи, с широкими полями. Волосы светлые, прямые, не такие уж длинные, какие сейчас многие девчонки носят. На плече сумка висела, зеленая, американского военного фасона.

Он достал из грудного кармашка пачку сигарет и предложил Рённу, но тот отрицательно мотнул головой.

— Вы не заметили, у нее было что-нибудь в руках?

Хозяин встал, взял с каминной полки спички и закурил.

— Не знаю, не уверен. Может, и было.

— А сложение? Худая, полная?..

— В меру, я бы сказал. Не худая и не толстая.

— А лица, значит, совсем не видели?

— Только одну секунду, когда она в машину садилась. Но ведь на ней эта шляпа была, да и очки большие...

— Узнаете, если она вам где-нибудь попадется?

— По лицу не узнаю. И в другой одежде, в платье, скажем, тоже вряд ли.

Рённ задумчиво пососал пиво. Потом спросил:

— Вы абсолютно уверены, что это была женщина?

Хозяин удивленно посмотрел на него, насупил брови и нерешительно произнес:

— Не знаю, мне показалось, что это женщина. Но теперь... теперь я начинаю сомневаться. Просто я ее так воспринял, ведь обычно сразу чувствуешь, кто перед тобой — парень или девчонка, хотя по виду и не всегда разберешь. Но побожиться я не могу, спросите, какая грудь у нее, — не приметил.

Он поглядел на Рённа сквозь сигаретный дым, потом медленно продолжал:

— Да, это вы верно говорите. Почему непременно девчонка, это мог быть и парень. Так больше на правду похоже, мне что-то не приходилось слышать, чтобы девчонки грабили банки и убивали.

— Значит, вы допускаете, что это мог быть мужчина?

— Да, после того, что вы сказали... Ясное дело, парень, а как же.

— А остальные двое? Вы можете их описать? И машину?

Шёгрен затянулся еще раз и бросил окурок в камин, где уже лежала куча окурков и обгорелых спичек.

— Машина «рено-16», это точно. Светло-серая или бежевая — не знаю, как цвет называется, в общем, почти белая. Номер не скажу, но мне запомнилась буква «А» и две тройки. Или три... во всяком случае, не меньше двух, и, по-моему, они стояли где-то посередине.

— Вы уверены, что там было «А»? Может, «АА» или «АБ»?

— Нет, только «А», точно помню. У меня зрительная память на редкость.

— Это очень кстати, — заметил Рённ. — Нам бы всегда таких очевидцев.

— Вот именно. «Я — фотоаппарат». Читали? Ишервуд написал.

— Не читал, — ответил Рённ.

Смеркалось. Стен Шёгрен встал и включил торшер за креслом Рённа, потом снова сел.

— Ну что ж, продолжим, — сказал Рённ. — Вы собирались описать людей в машине.

— Ага, но, когда я обратил на них внимание, только один сидел в машине.

— А второй?

— Второй стоял на тротуаре, придерживал заднюю дверцу. Рослый, повыше меня верзила. Не то чтобы полный, а крепкий такой, сильный на вид. Возраста примерно моего, лет тридцать — тридцать пять, волосатый, кудри мышиного цвета. Брюки черные, в обтяжку, расклешенные, и рубашка тоже черная, блестящая такая, на груди расстегнутая, и, по-моему, цепочка на шее с какой-то серебряной штучкой. Рожа довольно загорелая или просто красная. Когда эта дева подбежала — если это была дева, конечно, — он распахнул дверцу, чтобы она могла вскочить, захлопнул дверцу, сам сел впереди, и машина рванула со страшной скоростью.

— В какую сторону? — спросил Рённ.

— Они развернулись и понеслись к Мариаторгет.

— Так. Ясно... А второй? Второй мужчина?

— Он же сидел за рулем, так что его я не рассмотрел как следует. Но он показался мне моложе, лет двадцать с небольшим. И худой такой, бледный. Белая рубашка с короткими рукавами, руки тощие-тощие. Волосы черные, довольно длинные и грязные, я бы сказал. Жирные космы. И тоже в темных очках. Еще я припоминаю на левой руке у него широкий черный ремешок — часы, значит.

Шёгрен откинулся назад, держа в руке бокал.

— Как будто все рассказал, все, что помню, — закончил он. — А может, забыл что-нибудь?

— Чего не знаю, того не знаю, — сказал Рённ. — Если еще что-нибудь припомните, свяжитесь с нами. Вы никуда не уезжаете?

— К сожалению. Вообще-то у меня сейчас отпуск, да денег ни гроша, куда тут поедешь. Буду дома болтаться.

Рённ допил пиво и встал.

— Вот и хорошо. Возможно, нам опять понадобится ваша помощь.

Шёгрен тоже встал, и они спустились на первый этаж.

— Это что же, снова все рассказывать? — спросил он. — Записали бы на магнитофон, и все тут.

Он отворил наружную дверь, и Рённ вышел на крыльцо.

— Да нет, скорее вы можете нам понадобиться, чтобы опознать этих молодчиков, когда мы их схватим. Или же мы пригласим вас посмотреть кое-какие фотографии.

Они обменялись рукопожатием, и Рённ добавил:

— В общем, там будет видно. Может, и не придется вас больше беспокоить. Спасибо за пиво.

— Ну что вы. Если надо еще помочь — я пожалуйста.

Пока Рённ шел к машине, Стен Шёгрен стоял на крыльце и приветливо махал ему рукой.

IX

Профессиональные борцы с преступностью, за редким исключением, такие же люди, как все. И даже при выполнении серьезных и ответственных заданий они подчас способны на обычные человеческие эмоции. Скажем, волнуются и переживают, когда предстоит ознакомиться с доказательствами первостепенной важности.

Члены спецгруппы по борьбе с банковскими грабителями и высокопоставленные самозванные гости сидели как на иголках. Свет в зале был притушен, и все смотрели на прямоугольный экран. Сейчас вот-вот будут показаны живые картинки, повествующие о налете на Хурнсгатан. Собравшиеся собственными глазами увидят вооруженный налет на банк, убийство и персону, которую вечерняя пресса уже успела окрестить «смертоносной бомбой в юбке» и «белокурой красавицей в темных очках, с пистолетом в руках». По этим и другим столь же свежим эпитетам было видно, что репортеры за неимением собственной фантазии черпали вдохновение друг у друга.

Так уж повелось: на страницах вечерней прессы женщины, замешанные в крупных преступлениях, неизменно выглядели как балетные дивы.

Просмотр заветных кадров мог бы состояться и раньше, но техника, как всегда, подвела, в кассете что-то заело, и лаборатории пришлось основательно повозиться, чтобы не повредить пленку. Наконец ее удалось извлечь и проявить, даже не повредив перфорацию. И по мнению техников, она удалась на славу.

— Ну, ну, что нам сегодня покажут, — предвкушал Гюнвальд Ларссон. — Вот бы Диснея, что-нибудь про утенка.

— Тигренок лучше, — отозвался Колльберг.

— Конечно, кое-кто предпочел бы «Партайтаг в Нюрнберге» (1 Партайтаг в Нюрнберге — сборище немецких фашистов. (Прим. перев.)), — заметил Гюнвальд Ларссон.

Они сидели впереди и разговаривали достаточно громко, но в задних рядах господствовала тишина. Присутствующие тузы во главе с начальником Центрального полицейского управления и его заместителем Мальмом молчали. «Интересно, о чем они задумались?» — спросил себя Колльберг.

Должно быть, соображают, как укоротить хвост строптивым подчиненным. Мысленно переносятся в прошлое, когда кругом царил полный порядок и делегаты шведской полиции, не моргнув глазом, избрали Гейдриха 1 президентом Интерпола ((2 Интерпол — международная организация уголовной полиции. (Прим. перев.)) Гейдрих — гитлеровский палач, убит в 1942 году патриотами в Чехословакии. (Прим. перев.)). Вспоминают, насколько лучше обстояли дела всего год назад, когда еще никто не смел оспаривать разумность решения, по которому подготовка полицейских снова была доверена реакционерам из вооруженных сил.

Один только Бульдозер Ульссон хихикнул, слушая острословов.

Прежде Колльберг и Гюнвальд Ларссон не очень-то симпатизировали друг другу. Но за последние годы им довелось многое пережить вместе. Друзьями они не стали и вне службы вовсе не общались, однако все чаще ощущали некое единство душ. А в спецгруппе и подавно чувствовали себя союзниками.

Механик закончил приготовления.

Напряжение в зале достигло предела.

— Что ж, поглядим, — произнес Бульдозер Ульссон, потирая руки. — Если кадры и впрямь так удались, как нам тут говорят, сегодня же вечером покажем их в «Новостях» и в два счета накроем всю компанию.

— Стройные ноги тоже неплохо, — не унимался Гюнвальд Ларссон.

— А шведский стриптиз? — подхватил Колльберг. — Представляешь, я еще ни разу не смотрел порнографию. Девочка Луиза, семнадцать лет, раздевается и все такое прочее.

— Эй вы, помолчите, — прорычал начальник ЦПУ.

Пошли кадры, резкость отменная, никто из присутствующих не помнил ничего подобного. Обычно на таких просмотрах вместо людей на экране мелькали какие-то расплывчатые пятна, то ли клецки, то ли тефтели. Но на сей раз изображение было на диво четким.

Камера была хитро установлена, и благодаря специальной высокочувствительной пленке можно было хорошо рассмотреть человека, стоящего по ту сторону стойки. Правда, сперва в зале было пусто, по уже через полминуты в кадр вошел человек. Остановился, посмотрел направо, потом налево. И наконец уставился прямо в объектив, словно для того, чтобы его получше запечатлели анфас. Отчетливо было видно одежду: замшевая куртка и стильная рубашка с отложным воротником. Энергичное суровое лицо, зачесанные назад светлые волосы, недовольный взгляд из-под густых бровей... Вот он поднял большую волосатую руку, выдернул из ноздри длинный волос и стал внимательно рассматривать его.

Лицо на экране было хорошо знакомо присутствующим: Гюнвальд Ларссон.

Вспыхнул свет. Спецгруппа безмолвствовала.

Наконец заговорил начальник ЦПУ:

— Об этом никому ни слова.

— Разумеется, как же иначе.

Колльберг расхохотался.

— Как это могло получиться? — спросил Бульдозер Ульссон. Казалось, даже он слегка озадачен.

— Кхм, — прокашлялся киноэксперт. — С точки зрения техники, это нетрудно объяснить. Скажем, заело спуск, и камера начала работать с опозданием. Что поделаешь, деликатное устройство.

— Если хоть одно слово просочится в печать, — рокотал начальник ЦПУ, — то...

— ...министру месяц не надо пятки мыть, — сказал Гюнвальд Ларссон.

— Это же надо, как она замаскировалась, — ликовал Колльберг.

Начальник ЦПУ рванулся к двери, Мальм затрусил следом.

Колльберг задыхался от смеха.

— Ну что ты тут скажешь, — сокрушался Бульдозер Ульссон.

— Лично я сказал бы, что фильм совсем не плохой, — скромно подвел итог Гюнвальд Ларссон.

X

Отдышавшись, Колльберг обратил испытующий взгляд на человека, которому он временно подчинен.

Бульдозер Ульссон был ведущей осью спецгруппы. Он обожал банковские налеты и за последний год, когда число их неимоверно возросло, расцвел пуще прежнего. Он был генератор идей и концентрат энергии, мог неделями трудиться по восемнадцать часов в сутки — и никаких жалоб, никакого намека на уныние и усталость.

Бульдозер Ульссон явно считал полицейскую работу самым интересным и увлекательным делом на свете.

Скорее всего потому, что сам он был не полицейский.

Ульссон работал в прокуратуре и отвечал за расследование вооруженных налетов на банки. У него накопилось несметное количество дел такого рода. Некоторые из них раскрывали, правда, не до конца, кого-то арестовали, кого-то осудили, но налеты только участились: что ни неделя — три или четыре случая, и всем было ясно, что многие из них каким-то образом связаны между собой. Но каким?

Конечно, грабили не только банки. Нападений на частных лиц было неизмеримо больше, не проходило часа, чтобы кого-нибудь не ограбили. На улице, на площади, в магазине, в метро, в собственной квартире — нигде нельзя было чувствовать себя спокойным. Но банкам придавалось особое значение. Покушаться на банки было все равно что посягать на основы общества.

Система государственного устройства на каждом шагу демонстрировала свою несостоятельность. Что же до полиции, то в одном Стокгольме за последние два года 220 тысяч правонарушений остались нерасследованными из-за бессилия блюстителей порядка. Из более серьезных преступлений удавалось раскрыть только каждое четвертое, а сколько их вообще не доходило до полиции?

Высшие чины лишь озабоченно качали головой, изображая недоумение. Издавна повелось кивать друг на друга, но теперь больше не на кого было кивать. Никто не мог придумать ничего дельного.

Одно было совершенно ясно. Полиция во многом сама виновата. После централизации 1965 года, когда управление всеми полицейскими органами было передано в одни руки, сразу же стало очевидно, что руки, мягко выражаясь, не те.

Многие исследователи и социологи давно уже спрашивали себя, какими соображениями руководствуется в своих действиях Центральное полицейское управление. Вопрос этот, понятное дело, оставался без ответа. Руководствуясь правилом «об этом никому ни слова», начальник ЦПУ принципиально не отвечал ни на какие запросы. Зато он обожал произносить речи, которые чаще всего не представляли даже риторического интереса.

Сравнительно недавно кто-то из полицейских чинов придумал нехитрый, но вполне надежный способ подавать статистику преступности так, что она, формально оставаясь верной, сбивала людей с толку. Все началось с того, что в верхах решили сделать полицию более монолитной и боеспособной, пощедрее оснастить ее техникой вообще и оружием в частности. Чтобы получить на это средства, требовалось преувеличить опасности, которым подвергались сотрудники. Словеса не могли помочь, вот и началась подтасовка статистики.

Очень кстати пришлись тут политические манифестации второй половины шестидесятых годов. Демонстранты выступали за мир — их разгоняли силой. Они были вооружены лозунгами и верой в свою правоту — против них применяли слезоточивый газ, водометы и резиновые дубинки. Чуть не каждая манифестация заканчивалась потасовкой. Тех, кто пробовал обороняться, избивали и арестовывали. Потом их привлекали к ответственности за «нападение на представителей власти» или «буйное сопротивление», и, независимо от того, кончалось дело судом или нет, все такие случаи включали в статистику.

Хитроумные тактики добились своего. Полицию вооружили до зубов. На дела, с которыми раньше справлялся один человек, вооруженный простым карандашом и толикой здравого смысла, теперь посылали полный автобус полицейских с автоматами и в пуленепробиваемых жилетах.

Правда, в конечном счете вышло не так, как было задумано. Насилие рождает не только антипатию и ненависть, оно сеет тревогу и страх. Дошло до того, что люди и впрямь стали бояться друг друга. Стокгольм превратился в город десятков тысяч перепуганных граждан, а испуганные люди опасны.

Из шестисот полицейских, которые ни с того ни с сего оставили службу, многие на самом деле ушли от страха. Хотя, как уже говорилось, их вооружили до зубов и они чаще всего сидели в патрульных машинах. Конечно, были и другие причины: кто-то вообще скверно чувствовал себя в Стокгольме, кому-то противно было нести службу так, как его заставляли. Словом, налицо был явный провал нового курса, истоки которого терялись во мраке. И кое-кто улавливал в этом мраке коричневые оттенки.

Когда политической полиции запретили подслушивать частные телефонные разговоры, опять же поспешили на помощь теоретики ЦПУ. Они наговорили столько ужасов, что убедили риксдаг принять закон, разрешающий тайное подслушивание телефонных разговоров для борьбы против торговли наркотиками. После чего упомянутая торговля расцвела пуще прежнего, зато антикоммунисты спокойно могли продолжать подслушивание.

«Да, не очень-то приятно быть полицейским», — говорил себе Леннарт Колльберг.

Что делать, когда твоя организация заживо разлагается? Когда слышишь, как за стеной копошатся крысы фашизма? Все его сознательные годы отданы полицейской организации...

Как поступить?

Сказать все, что думаешь, — уволят.

Плохо. Должны быть какие-то более конструктивные средства. И ведь не один он так рассуждает, многие сослуживцы разделяют его взгляды. Кто именно и сколько их?

Совесть Бульдозера Ульссона не была обременена такими проблемами. Ему превосходно жилось на свете, и все было «ясно, как апельсин».

— Одного только не пойму, — сказал он.

— В самом деле? — подивился Гюнвальд Ларссон. — Чего же?

— Куда машина подевалась? Ведь сигнальные установки были в порядке?

— Надо думать.

— Значит, мосты были сразу взяты под контроль.

Сёдермальм — остров, к нему подходит шесть мостов, и спецгруппа давно разработала подробные инструкции, как возможно быстрее изолировать центральные районы Стокгольма.

— Точно, — подтвердил Гюнвальд Ларссон. — Я запрашивал службу охраны порядка.

— А что за телега? — спросил Колльберг.

Он еще не успел ознакомиться с деталями.

— «Рено-16», светло-серый или бежевый. С буквой «А» и двумя тройками в номере.

— Номер, конечно, фальшивый, — сказал Гюнвальд Ларссон.

— Конечно, но я еще ни разу не слышал, чтобы можно было перекраситься по пути от Мариаторгет до Слюссена. А если они поменяли машину...

— Ну?

— Куда же делась первая?

Бульдозер Ульссон быстро ходил по комнате и хлопал себя ладонями по лбу. Ему было лет сорок, рост ниже среднего, полный, румяный, все время в движении. Сейчас он рассуждал вслух:

— Они загоняют машину в какой-нибудь гараж поблизости от метро или автобусной остановки. Один сразу же увозит монеты, другой меняет номер на машине и тоже сматывается. В субботу приходит механик и перекрашивает кузов. И вчера утром можно было перегонять телегу в другое место. Но...

— Что «но»? — спросил Колльберг.

— Мои люди вчера до часа ночи проверяли каждый «рено», который шел из района Сёдор.

— Значит, либо машина проскользнула в первый же день, либо она еще на острове, — заключил Колльберг.

Гюнвальд Ларссон молчал, Он брезгливо созерцал одеяние Бульдозера Ульссона. Мятый голубой костюм, розовая рубашка, широкий цветастый галстук. Черные носки, остроносые коричневые полуботинки с кружевным узором, давно не чищенные.

— А про какого механика ты толкуешь?

— Они сами не возятся с машинами, нанимают человека, часто совсем из другого города, из Мальме там или из Гётеборга. Он пригоняет машину в условленное место, и он же забирает ее. С транспортом у них все точно рассчитано.

— У них? Ты о ком говоришь? — недоумевал Колльберг.

— О Мальмстрёме и Мурене, о ком же еще.

— Кто это — Мальмстрём и Мурен?

Бульдозер Ульссон странно поглядел на него, но тут же взгляд его прояснился:

— А, ну да. Ты ведь у нас в группе новенький. Мальмстрём и Мурен — налетчики, специалисты по банкам. Уже четыре месяца они на свободе, и за это время это их четвертая операция. Они удрали из Кумлы в конце февраля.

— Но ведь оттуда, говорят, невозможно убежать.

— Смотря какой побег. Их отпустили домой на субботу и воскресенье. Понятно, они не вернулись. По нашим данным, до конца апреля они ничего не затевали. Скорее всего отдыхали где-нибудь — скажем, на Канарских островах или в Гамбии. Взяли двухнедельные туристские путевки — и укатили.

— А потом?

— Потом начали добывать снаряжение. Оружие и все такое прочее. Обычно они разживаются в Италии или Испании.

— Но этот налет, в пятницу, совершила женщина, — возразил Колльберг.

— Маскировка, — наставительно произнес Бульдозер Ульссон. — Светлый парик, накладной бюст. Бьюсь об заклад, это работа Мальмстрёма и Мурена. Только они способны на такое нахальство. Ставка на неожиданность, тонкий ход! Чувствуешь, какое интересное дело нам поручено? Шик-блеск! Тут не заскучаешь! Все равно что...

— ...Играть с гроссмейстером в шахматы по переписке, — вяло договорил за него Гюнвальд Ларссон. — Кстати, о гроссмейстерах: не забудь, что у Мальмстрёма и Мурена сложение бычье. Вес девяносто пять килограммов, обувь сорок шестой размер, ладони — лопаты. У Мурена объем груди сто восемнадцать — на пятнадцать сантиметров больше, чем было у Аниты Экберг в ее лучшие дни. Я не очень-то представляю себе его в платье и с накладным бюстом.

— Между прочим, эта женщина, если не ошибаюсь, была в брюках? — вставил Колльберг. — И небольшого роста?

— Мало ли кого они могли взять с собой, — спокойно отпарировал Бульдозер Ульссон. — Обычный прием.

Он подбежал к столу и схватил какую-то бумагу.

— Сколько же у них всего денег сейчас? — громко размышлял он. — Пятьдесят тысяч в Буросе взяли, сорок тысяч в Гюббэнгене, двадцать шесть в Мярста и теперь вот еще девяносто... Итого двести с лишним. Значит, скоро пойдут...

— Куда? — поинтересовался Колльберг.

— На большое дело. Дело с большой буквы «Д». Все остальное — подготовка, чтобы главную операцию финансировать. Да, теперь жди, вот-вот грянет.

Он снова забегал по комнате, обуреваемый радостным предвкушением.

— Но где — где, дамы и господа? Сейчас... давайте подумаем. Какой ход сделал бы я на месте Вернера Руса? На каком фланге повел бы атаку на короля? А вы?.. И когда?

— Кто этот Вернер Рус, черт возьми? — спросил Колльберг.

— Эконом — ну, вроде главного буфетчика, в авиакомпании работает, — объяснил Гюнвальд Ларссон.

— Прежде всего он преступник! — воскликнул Бульдозер Ульссон. — Вернер Рус гений в своем роде. Это он им планы разрабатывает, без него Мальмстрём и Мурен были бы простые пешки. Он умственную работу делает, все до мелочей предусматривает. Сколько ворюг ходили бы без работы, если бы не Рус. Король преступного мира! Или, если хотите, профессор...

— Не надрывайся, — вмешался Гюнвальд Ларссон. — Ты не на судебном заседании.

— А мы вот что сделаем: схватим его! — Бульдозер Ульссон явно был восхищен своей гениальной идеей. — Прямо сейчас и возьмем.

— А завтра отпустим, — сказал Гюнвальд Ларссон.

— Ничего. Важно сделать неожиданный ход. Может, собьем его с толку.

— Ты уверен? В этом году его уже четыре раза задерживали.

— Ну и что?

Бульдозер Ульссон ринулся к двери. Его настоящее имя было Стен. Но об этом никто не помнил, разве что жена. Зато она, должно быть, забыла, как он выглядит.

— Ничего не соображаю, — посетовал Колльберг.

— Насчет Руса Бульдозер, пожалуй что, прав, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Редкостный пройдоха, и всегда у него алиби. Фантастические алиби. Как до дела доходит — он либо в Сингапуре, либо в Сан-Франциско, либо в Токио, либо еще где-нибудь.

— Но откуда Бульдозеру известно, что Мальмстрём и Мурен причастны к этому налету?

— Шестое чувство, интуиция...— Гюнвальд Ларссон пожал плечами и продолжал: — Ты мне другое объясни. Мальмстрём и Мурен — отпетые гангстеры. Их сто раз задерживали, они каждый раз выкручивались, но все же под конец угодили в Кумлу. И вдруг этих молодчиков отпускают домой на побывку.

— Нельзя же вечно держать людей взаперти наедине с телевизором.

— Н-да, пожалуй, — согласился Гюнвальд Ларссон.

Они помолчали. Оба думали об одном. Государство не один миллион ухлопало на тюрьму Кумла, все было сделано, чтобы физически изолировать правонарушителей от общества. Иностранные знатоки учреждений такого рода говорили, что камеры Кумлы, пожалуй, угнетают и обезличивают человека, как ни один другой застенок в мире.

— Кстати, насчет, этого убийства на Хурнсгатан, — заговорил Колльберг.

Рисунки В. Колтунова

— Какое там убийство. Скорее несчастный случай. Она выстрелила нечаянно. Наверно, даже не знала, что пистолет заряжен.

— Ты все-таки уверен, что это была девушка?

— Конечно.

— А как же насчет Мальмстрёма и Мурена?

— Как — взяли да послали на дело девушку.

— Ну а отпечатки пальцев не остались? Ведь она, кажется, была без перчаток.

— Отпечатки были. На дверной ручке. Но одна из служащих банка уже смазала их раньше, чем мы подоспели.

— Баллистическая экспертиза?

— Будь спокоен. Эксперты получили и пулю, и гильзу. Сорок пятый калибр, скорее всего «лама».

— Изрядный пистолет... Особенно для девушки.

— Да уж. Бульдозер говорит, оружие тоже указывает на эту компанию — Мальмстрём, Мурен и Рус. Они всегда пользуются крупным калибром, страх нагоняют. Но...

— Что «но»?

— Мальмстрём и Мурен не стреляют в людей. Во всяком случае, до сих пор не стреляли. Если кто-нибудь артачится, пустят пулю в потолок, и сразу полный порядок.

— А какой смысл брать этого Руса?

— Не знаю, может быть, Бульдозер рассуждает так: если у Руса неопровержимое алиби — скажем, в пятницу он был в Иокогаме, — можно биться об заклад, что план операции разработан им. Если же он находился в Стокгольме, тогда дело сомнительное.

— А сам Рус как ведет себя?.. Не поднимает бучу?

— Никогда. Он подтверждает, дескать, Мальмстрём и Мурен его старые друзья, это верно, и ах, как жаль, что они пошли по кривой дорожке. В прошлый раз даже спросил, не может ли он чем-нибудь помочь своим корешам. Мальм как услышал эти слова, чуть не околел от злости.

— А Ульссон?

— Бульдозер только заржал. Хитрый ход, говорит.

— На что же он рассчитывает?

— Сам слышал — ждет следующего хода. Считает, что Рус замыслил большое дело для Мальмстрёма и Мурена. Видно, приятели надумали загрести такой куш, что потом можно сматываться за границу и жить до самой смерти на ренту.

— Обязательно банк пощупают?

— Бульдозер только банками занимается, на все остальное ему плевать, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Должно быть, так ему велено.

— А свидетель что же?

— К которому Эйнар ездил?

— Ну да.

— Был тут сегодня утром, смотрел фотографии. Никого не опознал.

— А насчет машины он уверен?

— Железно.

Гюнвальд Ларссон помолчал, дергая пальцы до хруста в суставах, потом добавил:

— С этой машиной что-то не так.

XI

День обещал быть жарким, и Мартин Бек достал из шкафа самый легкий костюм, голубой.

На часах еще только восемь, но он проснулся давно, несколько часов назад. Накануне неожиданно для себя он заснул рано; спал на диво спокойно, без снов. Хотя первый, после долгого перерыва, рабочий день был не таким уж напряженным, а все-таки утомил его.

Мартин Бек открыл холодильник, поглядел на пакет с молоком, на масло, на одинокую бутылку пива и сказал себе, что вечером по пути домой надо будет зайти в магазин. Взять пива и йогурта. Или бросить пить йогурт по утрам, уж больно невкусно? Но тогда нужно придумать на завтрак что-нибудь другое, врач сказал, что необходимо восстановить хотя бы те килограммы, которые он потерял после выписки из больницы.

Зазвонил телефон в спальне. Мартин Бек захлопнул холодильник, подошел к аппарату и снял трубку. Звонила медсестра Биргит из дома престарелых.

— Фру Бек стало хуже, — сообщила она. — Сегодня с утра высокая температура, тридцать девять и шесть. Я решила вам об этом сообщить.

— Ну конечно, спасибо. Еду, — сказал Мартин Бек.

Матери его исполнилось восемьдесят два года, и она уже третий год находилась в клиническом отделении дома престарелых. Болезнь развивалась медленно, сначала были легкие приступы головокружения, потом припадки участились. Кончилось это параличом, и с конца апреля она вовсе не вставала с постели. Пользуясь вынужденным отдыхом, Мартин Бек часто навещал мать, хоть и больно было видеть, как она медленно угасает, как она одинока в своей палате, отрезана от всего света.

Мартин Бек знал, что в доме престарелых не хватает обслуживающего персонала. Знал он также, что люди там славные, заботливые, пекутся о стариках, несмотря на мизерное жалованье. Он долго ломал себе голову, как скрасить матери существование, но так ничего дельного не. придумал. А потом понял: главное — почаще навещать ее. Он убедился, что многим старикам приходится куда хуже — им остается лишь дожидаться кончины в приюте вместе с другими, такими же отверженными.

Правда, слово «приют» вышло из обихода, как и название «дом престарелых», — теперь говорили «дом пенсионеров», даже «отель для пенсионеров», маскируя тот факт, что на самом деле большинство стариков попадало туда отнюдь не по своей воле, а по приговору так называемого «процветающего общества», которое списывало их в расход.

Да, суровый приговор ожидает тех, кто достиг чересчур преклонного возраста. Изношенному колесику место на свалке...

Мартин Бек оделся и вызвал по телефону такси.

Дом престарелых был окружен большим парком — высокие деревья, тенистые дорожки, клумбы; газоны, террасы. До болезни мать Мартина Бека любила гулять здесь под руку с сыном...

Мартин Бек тихо отворил дверь. Мать лежала в постели, глядя в потолок. Исхудалые пальцы теребили покрывало. Он подошел к кровати. Мать медленно перевела взгляд на него.

— Приехал, в такую даль... — чуть слышно прошептала она.

— Как вы себя чувствуете, мама? — спросил Мартин Бек.

Она долго смотрела на него блестящими от жара глазами, раз-другой моргнула — медленно, с усилием, словно веки стали очень тяжелыми.

— Мне холодно, — услышал он наконец.

Мартин Бек осмотрелся кругом. На табуретке в ногах лежало одеяло; он накрыл им мать.

— Спасибо, милый, — прошептала она.

Он сел возле нее, не зная, что говорить.

В горле у нее что-то сипело. Постепенно дыхание успокоилось, она закрыла глаза.

Мартин Бек продолжал сидеть неподвижно. Тихо... Только дрозд поет за окном.

Он осторожно встал. Погладил сухую горячую щеку. Шагнул было к двери, в эту минуту мать открыла глаза и посмотрела на него.

— Надень синюю шапку, на улице холодно, — прошептала она и опять закрыла глаза.

Он постоял, нагнулся, поцеловал ее в лоб и вышел.

XII

Кеннет Квастму, один из двух полицейских, которые обнаружили тело Свярда, опять ушел в суд давать показания. Мартин Бек разыскал его в коридоре городского суда и успел задать два самых важных для себя вопроса, до того как Квастму пригласили в зал.

Выйдя из здания суда, Мартин Бек направился к дому, где жил Свярд; идти было недалеко, всего два квартала. По пути он миновал две строительные площадки. У южного торца полицейского управления прокладывалась новая линия метро, а повыше на той же улице строители бурили и взрывали скалу для подземных этажей нового полицейского штаба, куда предстояло перебираться и Мартину Беку. Экскаваторы, грузовики, пневматические буры... Какое счастье, что его кабинет сейчас помещается на Вестберга аллее! Гул моторов на Сёдертельевеген — ничто перед здешним грохотом.

Дверь квартиры на втором этаже была отремонтирована и опечатана. Мартин Бек снял печать, прошел в комнату и сразу же ощутил слабый трупный запах, который сохранили стены и убогая обстановка.

Он подошел к закрытому окну и внимательно осмотрел его. Оно было старой конструкции, открывалось наружу, а запиралось щеколдой с кольцом, которое надевалось на крючок в раме. Собственно, щеколд было две, но нижний крючок отсутствовал. Краска вся облезла, рама внизу потрескалась. Должно быть, в щель над подоконником и ветер дул, и дождь просачивался.

Мартин Бек опустил основательно выцветшую синюю штору. Потом вышел в коридор и посмотрел оттуда на комнату. Если верить донесению Квастму, все так и было, когда полицейские проникли в квартиру. Он снова подошел к окну, дернул за шнур, и штора медленно, со скрипом свернулась. Мартин Бек распахнул окно и выглянул наружу.

Справа простиралась строительная площадка, где царил такой грохот, дальше высилось полицейское управление, он даже различил окна уголовной полиции в той части здания, которая выходила на Кунгсхольмсгатан. Слева видно пожарное депо и конец Бергсгатан. Коротенький переулок соединял ее с Хантверкаргатан. Постой, что же это за переулок? Надо будет пройти там, когда он закончит осмотр квартиры.

Прямо напротив окна раскинулся Крунубергский парк, разбитый, как и многие парки Стокгольма, на естественной возвышенности.

Потянуло курить, и он полез в карман, хотя знал, что сигарет там нет. Мартин Бек вздохнул. Перейти на жевательную резинку или мятные лепешки? Или жевать зубочистки по примеру коллеги Монссона в Мальме?

Он прошел на кухню. Здесь оконная рама рассохлась еще сильнее, но щели были заклеены бумагой.

В этой квартире и обои, и потолки, и скудная обстановка — все было запущено. С тяжелым сердцем продолжал он осмотр, проверил ящики, шкафы. Негусто, только самое необходимое...

Выйдя в узкий коридор, заглянул в уборную. Ни ванны, ни душа в квартире не было.

Потом он проверил наружную дверь и убедился, что все те замки и запоры, которые были перечислены в донесениях, налицо.

Чудеса, да и только. Дверь и оба окна были закрыты. Квастму утверждает, что они с Кристианссоном не видели никакого оружия. И что квартира все время была под наблюдением, никто не мог проникнуть в нее и что-либо вынести.

Рисунки В. Колтунова

Мартин Бек еще раз внимательно оглядел комнату. Напротив двери стояла кровать, рядом с кроватью — полка. Сверху на полке — лампа с желтым плиссированным абажуром, старая пепельница зеленого стекла, большой спичечный коробок; внутри — несколько зачитанных журналов и три книги. У стены направо — стул с грязным сиденьем в зеленую и белую полоску, налево — коричневый стол и такого же цвета венский стул. От электрокамина к розетке тянулся черный провод; вилка была выдернута. Еще в комнате был ковер, но его отправили в лабораторию. Среди множества всяких пятен на нем оказалось три кровавых, причем группа крови была та же, что и у Свярда.

В стенном шкафу валялись три старых носка, грязная фланелевая рубашка неопределенного цвета и пустая, сильно потертая замшевая сумка. На плечиках висело сравнительно новое демисезонное пальто, на крючках в стене — вязаный зеленый джемпер, серая нижняя рубашка с длинными рукавами и серые фланелевые брюки. В карманах ничего не было.

И все.

Патологоанатом начисто исключала возможность того, что Свярд был ранен где-то еще, вошел в квартиру, запер дверь на все замки, потом лег и помер. И хотя Мартин Бек не был специалистом в медицине, опыт подсказывал ему, что она права.

Но как же это произошло? Каким образом был застрелен Свярд, если, кроме него, в квартире никто не находился, а ему самому не из чего было стреляться?

Когда Мартин Бек еще только начал знакомиться с делом и увидел, как небрежно оно велось, он решил, что и эта головоломка — плод чьей-то небрежности. Однако теперь он стал склоняться к мысли, что в комнате и впрямь не было никакого оружия и что Свярд самолично запер двери и окна. Но как же тогда объяснить эту смерть?

Снова осмотрел он всю квартиру, тщательнее прежнего, но не нашел ничего, что могло бы пролить свет на загадку. В конце концов он решил опросить других жильцов.

Истратив на это почти час, Мартин Бек почувствовал, что топчется на месте. Бывший складской рабочий Карл Эдвин Свярд явно не отличался общительностью. Большинство жильцов даже и не знало о его существовании, хотя он въехал сюда больше трех месяцев назад. К нему никто не приходил, ни с кем из соседей он даже словом не перемолвился, его ни разу не видели пьяным, и шума в его квартире никогда не слышали.

Мартин Бек вышел из подъезда и остановился. По ту сторону улицы высилась горка с тенистым парком. Пойти посидеть под липами? Но тут он вспомнил, что хотел познакомиться с переулком, и повернул налево.

Улуф Ёдингсгатан... Много лет назад он где-то читал, что в восемнадцатом веке в Кунгсхольменской школе преподавал Улуф Ёдинг. И сейчас на Хантверкаргатан есть школа — уж не та ли самая?

Не доходя Пульхемсгатан, Мартин Бек заметил табачную лавку. Вошел и купил себе пачку сигарет с фильтром.

Свернул в сторону Кунгсхольмсгатан, достал сигарету, закурил. Отвратительный вкус... Он думал о Карле Эдвине Свярде, и ему было не по себе.

XIII

Во вторник, когда на аэродроме Арланда приземлился самолет из Амстердама, Вернера Руса в пассажирском зале ждали два агента в штатском. Им было приказано действовать тактично, не привлекать внимания, и когда эконом наконец показался на летном поле в обществе стюардессы, они отступили от дверей в глубь зала.

Вернер Рус сразу заметил их. И то ли узнал в лицо, то ли нюхом угадал полицейских, так или иначе смекнул, что они явились по его душу, остановился и сказал что-то стюардессе. Она кивнула, попрощалась и пошла к выходу. А Вернер Рус решительно направился к полицейским.

Он был высокого роста, плечистый, загорелый. Одет в синюю форму, в одной руке — фуражка, в другой — черная кожаная сумка с широким ремнем. Светлый чуб, длинные баки, нахмуренные густые брови, из-под которых холодно смотрели голубые глаза.

— По какому случаю столь торжественная встреча? — осведомился он, выпятив подбородок.

— Прокурор Ульссон хочет побеседовать с вами, — сказал один из полицейских. — Так что придется вам проследовать с нами на Кунгсхольмсгатан.

— Он что, спятил? Я же был там две недели назад...

— Ладно, ладно, — сказал агент постарше. — Вы уж сами с ним объяснитесь, наше дело выполнить приказ.

Рус досадливо пожал плечами и зашагал к выходу. Когда они подошли к машине, он сказал:

— Только сперва вы отвезете меня домой в Мярста, чтобы я мог переодеться, ясно? Адрес знаете.

Он плюхнулся на заднее сиденье и мрачно скрестил руки на груди. Младший из агентов, который вел машину, вспылил, дескать, он не таксист, но коллега унял его и объяснил, куда ехать.

Они поднялись вместе с Русом в его квартиру и подождали в коридоре, пока он сменил форму на светло-серые брюки, модную рубашку и замшевую куртку.

После этого они отвезли его на Кунгсхольмсгатан и проводили в кабинет, где ждал Бульдозер Ульссон.

Как только отворилась дверь, Бульдозер вскочил; жестом отпустил обоих агентов и предложил Вернеру Русу сесть. Потом вернулся на свое место за письменным столом и радостно произнес:

— Кто бы мог подумать, герр Рус, что мы так скоро свидимся опять.

— Вот именно, кто! — подхватил Рус. — Во всяком случае, не я. Нельзя ли узнать, для чего вам понадобилось задерживать меня на этот раз?

— Бросьте, герр Рус, зачем же так официально. Просто мне захотелось расспросить вас кое о чем. А там будет видно.

— И вообще, совсем не обязательно было вашим подручным увозить меня с работы. А если бы мне сейчас опять идти в рейс? Что тогда — терять место только потому, что вам приспичило почесать язык?

— Ну что вы, что вы! Я отлично знаю, что у герра Руса впереди свободных двое суток — верно? Так что времени у нас хватит, ничего страшного.

— Вы не имеете права держать меня здесь больше шести часов,— сказал Вернер Рус и поглядел на свои часы.

— Двенадцать часов, герр Рус. А понадобится — так и больше.

— В таком случае не соизволит ли герр прокурор доложить, в чем меня подозревают, — вызывающе произнес Вернер Рус.

Бульдозер протянул ему пачку «Принца», но Рус презрительно мотнул головой и достал из кармана «Бенсон и Хедже». Прикурив от золоченой зажигалки «Данхилл», он молча смотрел, как Бульдозер Ульссон чиркает спичкой и закуривает свою сигарету.

— А разве я сказал, что подозреваю в чем-либо герра Руса? — Бульдозер пододвинул эконому пепельницу. — Просто нам с вами надо бы потолковать о налете в пятницу.

— О каком еще налете?

— Я говорю про банк на Хурнсгатан, — сухо ответил Бульдозер Ульссон. — Удачная операция, девяносто тысяч на полу не валяются, вот только не повезло клиенту, который при этом был убит.

Рус удивленно поглядел на него и покачал головой.

— Что-то вас не туда занесло... В пятницу, говорите?

— Вот именно, — сказал Бульдозер. — Разумеется, герр Рус в тот день находился в рейсе. И куда же вас занесло в пятницу?

Бульдозер Ульссон откинулся назад с самодовольным видом.

— Не знаю, где находился герр Ульссон, а я в пятницу был в Лиссабоне. Можете проверить в авиакомпании. По расписанию посадка в Лиссабоне в четырнадцать сорок пять, мы опоздали на десять минут. В субботу утром вылетели в девять десять, сели в Арланде в пятнадцать тридцать. В пятницу я обедал в отеле «Тиволи» и там же ночевал, это тоже можно проверить.

Вернер Рус торжествующе посмотрел на собеседника. Бульдозер сиял от удовольствия.

— Прекрасно, отличное алиби, герр Рус.

Он наклонился, смял сигарету в пепельнице и язвительно продолжал:

— Но ведь господ Мальмстрёма и Мурена в Лиссабоне не было?

— А с какой стати им-то быть в Лиссабоне? И вообще, следить за Мальмстрёмом и Муреном не моя обязанность.

— В самом деле, герр Рус?

— В самом деле, герр Ульссон, и я вам об этом сто раз говорил. А что касается налета в пятницу, так я в последние дни не брал в руки шведских газет и ни о каких налетах не знаю.

— Тогда разрешите проинформировать вас, что некто, переодетый женщиной, вошел в банк перед самым закрытием, присвоил девяносто тысяч крон, ассигнациями, потодо застрелил клиента того же банка, после чего бежал на машине марки «рено». Полагаю, герр Руссом понимает, что убийство — это уже совсем другая статья.

— Я другого не понимаю — при чем тут я, — отпарировал Рус.

— Когда герр Рус виделся со своими приятелями Мальмстрёмом и Муреном?

— Я уже ответил вам на этот вопрос в прошлый раз. Больше мы не встречались.

— И вам неизвестно, где их можно найти?

— Мне известно только то, что я слышал от вас. Я не видел их с тех пор, как они угодили в Кумлу.

Бульдозер пристально посмотрел на Вернера Руса, потом записал что-то в блокноте, захлопнул его и встал.

— Что ж, — произнес он, — Это нетрудно проверить.

Он подошел к окну и опустил жалюзи для защиты от солнца.

Вернер Рус подождал, когда он сядет, потом сказал:

— Одно мне совершенно ясно — Мальмстрём и Мурен тут ни при чем. Убийство — нет, они не такие дураки.

— Я допускаю, что ни Мальмстрём, ни Мурен не станут стрелять в человека, но это еще не исключает их соучастия. Предположим, они сидели и ждали в машине. Что вы на это скажете?

Рус пожал плечами и хмуро уставился в пол.

— Представим себе, что у них был сообщник или сообщница, — увлеченно продолжал Бульдозер. — С такой возможностью ведь тоже надо считаться. Если не ошибаюсь, в том деле, на котором они погорели в последний раз, участвовала невеста Мальмстрёма?

Он прищелкнул пальцами, вспоминая.

— Точно: Гунилла Бергстрём... И заработала на этом полтора года, так что ее найти нетрудно.

Рус глянул на него исподлобья.

— Ну да, ведь она еще не сбежала, — пояснил Бульдозер. — Но, кроме нее, есть на свете и другие девушки, а упомянутые господа, похоже, не против женской помощи. Или я ошибаюсь?

Вернер Рус снова пожал плечами и выпрямился.

— Откуда мне знать, — безучастно произнес он. — Меня это не касается.

— Ну конечно, — кивнул Бульдозер.

Он задумчиво поглядел на Руса, потом наклонился и положил ладони на стол:

— Итак, вы утверждаете, что последние полгода не встречались с Мальмстрёмом и Муреном и они не давали о себе знать?

— Да, утверждаю, — сказал Вернер Рус. — И еще раз повторяю, что я не могу отвечать за их поступки. Да, мы знакомы со школьной скамьи, я этого никогда не отрицал. И то, что мы потом встречались, тоже признаю. Но это не значит, что мы неразлучные друзья и они посвящают меня во все свои дела и затеи. Меня безумно огорчает, что они пошли по кривой дорожке, но я не имею ровным счетом никакого отношения к преступной деятельности, в которой их обвиняют. Я уже говорил, что с удовольствием помог бы направить их на верный путь. Но мы давным-давно не встречались.

— Надеюсь, вы понимаете, что эти слова могут сильно повредить вам, если выяснится, что вы все-таки общались с названными лицами, — на вас тоже может пасть подозрение.

— Нет, не понимаю. Бульдозер улыбнулся.

— Ладно, чего уж там... — Он хлопнул ладонями по столу и встал. — Вы извините меня, но мне надо кое-что выяснить. Придется на несколько минут прервать нашу беседу, потом продолжим.

Бульдозер быстро направился к двери. На пороге внезапно обернулся и внимательно посмотрел на Вернера Руса.

У эконома было весьма озабоченное лицо. Бульдозер торжествующе потер руки и затрусил по коридору.

Рисунки В. Колтунова

Как только дверь захлопнулась, Вернер Рус встал, неторопливо проследовал к окну и остановился, разглядывая улицу через щели жалюзи. Постоял так, тихо насвистывая что-то, потом кинул взгляд на свой «ролекс», нахмурил брови, быстро подошел к столу и сел в кресло Бульдозера. Пододвинул к себе телефон, поднял трубку, соединился с городом и набрал номер. В ожидании ответа он один за другим выдвигал ящики и штудировал их содержимое. Наконец заговорил:

— Привет, крошка, это я. Слушай, может, встретимся немного попозже? Мне тут надо потолковать с одним мужиком, это часа на два.

Он взял из ящика ручку с клеймом «Казенное имущество» и поковырял в свободном ухе.

— Ну конечно, потом куда-нибудь сходим и перекусим. Я голодный как черт.

Он покрутил ручку перед глазами, швырнул ее обратно в ящик и закрыл его.

— Нет, не из кабака, здесь что-то вроде отеля, но жратва паршивая, так что я потерплю до нашей встречи. Семь устраивает? Ладно, значит, в семь я за тобой заеду. Ну все.

Он положил трубку, встал, сунул руки в карманы и заходил по кабинету, продолжая насвистывать.

Бульдозер отыскал Гюнвальда Ларссона.

— Рус у меня сейчас, — сообщил он.

— Ну и где же он обретался в пятницу? В Куала-Лумпуре или Сингапуре?

— В Лиссабоне, — торжествующе ответил Бульдозер. — Это ж надо, какую работенку себе отхватил — идеальная ширма для гангстера. Такие роскошные алиби — любой позавидует.

— А вообще-то он что говорит?

— Да ничего. Изображает полное неведение. О банковских налетах понятия не имеет, Мальмстрёма и Мурена сто лет не видел. Скользкий, как угорь, хитрый, как муха, брешет, как собака.

— Словом, ходячий зверинец, а не человек, — подвел итог Гюнвальд Ларссон. — И что же ты думаешь с ним делать?

Бульдозер Ульссон сел в кресло напротив Ларссона.

— Думаю отпустить его. И наладить слежку. У тебя есть человек, которого Рус не знает?

— А докуда за ним следить? Если до Гонолулу, я сам возьмусь.

— Нет, серьезно.

Гюнвальд Ларссон вздохнул.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Когда начинать?

— Сейчас, — сказал Бульдозер. — Сейчас я вернусь к себе и отпущу его. У него отгул до четверга, за это время он наведет нас на Мальмстрёма и Мурена, надо только следить в оба.

— Четверг... Тогда одним человеком не обойтись, нужен второй, на смену.

— И чтобы люди были первый сорт, — подчеркнул Бульдозер. — Если он почует слежку, все пропало.

— Дай мне четверть часа, — ответил Гюнвальд Ларссон. — Как позвоню, значит, готово.

Когда Вернер Рус двадцать минут спустя остановил такси на Кунгсхольмсгатан, через ветровое стекло серого «вольво» за ним наблюдал следователь Рюне Эк.

Рюне Эк, тучный мужчина пятидесяти лет, имел седые волосы, очки и язву желудка, по причине каковой врач недавно прописал ему строжайшую диету. Вот почему он без особой радости, провел четыре часа в кафе «Оперное», пока Вернер Рус и его рыжеволосая партнерша ели и пили за милую душу, сидя за столиком на веранде.

Всю долгую, светлую летнюю ночь со вторника на среду Эк хоронился в роще на берегу Меларена, любуясь исподтишка обнаженной натурой, меж тем как Вернер Рус рассекал кролем воды озера, словно какой-нибудь Тарзан.

Продолжение следует

Перевел с шведского Л. Жданов

Рубрика: Роман
Просмотров: 5252