Не исчезнувший

01 июля 1973 года, 00:00

Фото Н. Немнонова

Рассказ о том, как, когда и кем был сохранен пятнистый олень

Знакомство с ним народов Востока уходит в глубь веков, но Европа узнала о чудесном олене лишь в середине девятнадцатого века. И тут же предприимчивые переселенцы — искатели золота и женьшеня, соболевщики — быстро наводнили край. Красноречив отчет одного деловитого сучанского пристава. По его сведениям, только за один 1883 год в подведомственном ему районе китайские купцы купили у местных охотников четыреста пар пантов пятнистого оленя. Многие шли по сто рублей золотом за голову. По тем временам это был капитал, и неудивительно, что каждый владевший оружием стремился добыть такой трофей. Но если русские и корейцы охотились преимущественно на самцов, то проникавшие в тайгу усердные маньчжуры перегородили ее многокилометровыми хитроумными завалами с замаскированными ямами. В эти зверовые ямы — «лудёвы» — попадали все подряд: самцы, самки и совсем уже «бесполезная» молодежь. Пятнистому оленю грозило уничтожение. И вероятно, он был бы действительно уничтожен, если бы в его судьбу неожиданно не вмешался мой дед Михаил Янковский.

Молодой студент-шляхтич был осужден на каторгу за участие в польском восстании против царизма в 1863 году. Он отбыл срок на Нерчинских рудниках в Забайкалье и, став ссыльнопоселенцем, в 1S72 году вошел в состав научной экспедиции бывшего товарища по каторге доктора биологии Бенедикта Дыбовского. На лодке «Надежда», как пишет в своей книге «Воспоминания о Сибири и Камчатке» сам Дыбовский, они два года обследовали Шилку, Аргунь, Амур и Уссури. 1874 год застал их на Дальнем Востоке, и здесь мой дед прожил вторую половину своей жизни, посвятив ее природе, охоте, науке и животным. Сначала на острове Аскольд, а потом на полуострове, неподалеку от Владивостока, ныне носящем его имя, он создал первый в России питомник пятнистых оленей.

Михаил Янковский изучал поведение своих питомцев. Он решительно отказался от использования варварских «лудев», научился отыскивать и осторожно брать новорожденных оленят. Много молодых оленей он раздавал во вновь организуемые хозяйства предприимчивых дальневосточных пионеров. Новое дело стало давать хороший доход и быстро развиваться.

Очутившись в Северной Корее, сын Михаила Янковского, мой отец, настойчиво стремился заняться делом, до тонкости знакомым ему с детства. Однако к этому времени пятнистый олень там был уже большой редкостью. И неожиданным было для нас с отцом известие, принесенное деятельным переводчиком, корейцем Иваном Чхеном: «Юри Микаучи, моя олени насоу!» («Юрий Михайлович, я оленей нашел!») Долго прожив в России, Иван свободно говорил по-русски на специфическом приморском жаргоне. Сейчас он весь сиял, в восторге от добытых им сведений.

Разве можно было оставить без внимания такое сообщение? И ранним погожим сентябрьским утром мы выехали втроем: отец, Иван Чхен и я. Путь был неблизкий. Несколько часов поездам, потом по узкой каменистой дороге сквозь расцвеченные первыми осенними красками леса и поля, через прохладные броды светлой горной речки. Шли и сомневались: не ошибка ли? Увидим ли пойманных оленей или все окажется басней? Так уже бывало.

Солнце садилось, когда мы подошли к усадьбе охотника Ким Чхун Бона. Подошли и некоторое время не могли поверить глазам: в маленьких загородках из высоких жердей металось четыре красно-рыжих зверя с белыми пятнами по бокам. Они!.. Взрослый самец-пантач со спяленными уже рогами, двухгодовалый самчик — «саёндыш» с первыми рогами-шпильками и взрослая матка с молоденькой дочкой. Саёндыш, самый дикий и буйный, неистово бросался на ограду при виде людей, никак не желая привыкать к ним. Он уже сильно рассек об забор нижнюю губу, обнажив длинные желтоватые зубы. Не желая тревожить животных, мы отошли во двор фанзы.

Хозяин, плотный мужчина в домотканых шароварах и рубахе, с заметной сединой в коротко остриженных волосах и реденьких свисающих усах, степенно представился. Фанза одноэтажная, но он пригласил нас в «верхнюю» комнату — для стариков и гостей мужского пола. Корейское крестьянское гостеприимство беспримерно. Не усадив за стол гостя, хозяин никогда не сядет есть. И не успели мы помыться с дороги, как хозяйка внесла один за другим маленькие лакированные столики с сервированным на них ужином. Для каждого мужчины отдельный столик. На нем большая медная чашка с крутой чумизной кашей, мисочка с острым соевым супом, чашка с водой — горячую сухую кашу, взяв на ложку, надо опустить на секунду-другую в чашку с водой, потом в рот; несколько блюдечек с закусками: вяленая рыба, остро приготовленный молодой папоротник, пророщенные соевые бобы; кимчи — капуста или редька, квашеная, с красным перцем и чесноком; плоская медная ложка и деревянные палочки.

Обувь мы оставили на крылечке за порогом. Сели на отапливаемом полу, на циновке, скрестив ноги, каждый перед своим столиком, как принято, лицом друг к другу.

Теперь нас больше всего интересовало: как поймали этих оленей? Зверовые ямы были давно запрещены, да и упавший в яму зверь редко остается непокалеченным. Иван сказал, что разговаривать о деле можно только после трапезы. И вот ужин закончен, этикет соблюден, и отец спросил, так как же их поймали.

— Их поймали весной голыми руками. За самцами гонялись дней по семь, стельную матку взяли на третий...

Чхун Бон рассказывал спокойно, без позы, попыхивая трубкой с длиннейшим мундштуком и маленьким чубуком, который он часто набивал, вновь и вновь прикуривая от уголька; в углу стояла жаровня.

Никогда, ни в каких описаниях самых прославленных следопытов, начиная с серьезных исследований и кончая романами Фенимора Купера, не встречалось случаев, когда бы ловили оленя голыми руками. Речь не идет о преследовании по насту, когда олень, пробивая твердую корку, способную держать человека, быстро ранит ноги, выбивается из сил и падает под ножом или копьем. И даже взятый живьем, зверь уже обречен. Напрягая последние силы, в ужасе от преследования, он запален и в лучшем случае живет в неволе несколько дней, чаще часов... И то, о чем поведал нам хозяин, было совершенно ново и необыкновенно.

Корейцы выработали метод ловли, который вряд ли мог быть выработан европейцами. Близкий к природе и наблюдательный восточный таежник заметил, что при появлении первой травки, лишь попробовав ее, олень бросает надоевший зимний сухой корм — веточки и сухую траву. В эти дни он сразу быстро тощает, теряя обычную силу и выносливость. Но уже апрель, снег сошел; как найти, а главное, не потерять его след? На влажной земле, даже густо укрытой упавшим листом, для опытного глаза свежий след еще заметен. Но земля и лист под весенними лучами высыхают. Тогда и начинается главное. Следопыт с легкой палкой в руке, раздвигая на ходу опавший лист и сухую траву, замечая оттиск копыта там, где его никто не видит, преследует зверя от зари до зари.

Этот метод зародился в скалистом и диком крае Центральной Кореи, в районе Алмазных гор. Иссеченная высокими крутыми хребтами, провинция эта стала колыбелью классической ловли драгоценного оленя. Однако, научившись ловить и сохранять жизнь «торог сасими», жители не приручали и не разводили их. Стельных маток кормили до тех пор, пока полностью не развивался весенний плод, еще не родившийся олененок «ноктхэ», — одно из самых дорогих средств тибетской медицины. Когда плод созревал, матку убивали. Изъятый эмбрион варили до состояния густой мастики, он шел по высокой цене. Мясо оленихи ели, из шкур выделывали замшу. Самца растили до первых пантов и тоже убивали. Так постепенно олени провинции Канвондо были истреблены, и следопыты стали продвигаться на север, где зверь еще сохранился. С годами слово «кавандо» (так произносили его корейцы) стало как бы синонимом человека-ищейки, специалиста редкой профессии — ловца оленей.

Отыскав нужный след, кавандо не теряет его надолго нигде: ни среди каменной россыпи, ни в болоте или речке, куда часто забегает преследуемое животное. Но и это еще не все. Настоящий кавандо так знает оттиск копыта, что отличает его от всех других. Ведь бывает, что преследуемый олень неожиданно натыкается на своих собратьев и смешивается с ними. Следопыт, встав «а колени, прощупывает отпечатки и безошибочно продолжает вести «свой». Все дело рассчитано на измор. Беспрерывно чувствующий за собой погоню олень волнуется, почти перестает есть, часто пьет, за короткую весеннюю ночь не успевает как следует отдохнуть и начинает сдавать... Первые день-два охотники не видят его совсем. Потом замечают на большом расстоянии, но он мгновенно скрывается с глаз. На третий, четвертый видят все чаще: олень начинает ложиться, но вскакивает при приближении людей. Все ближе, ближе... А люди не отстают. И наконец, совсем обессиленному, набрасывают веревочную петлю: самцу на сухие весенние рога, самке на шею, но так, чтобы не задушить. И ловят? Нет...

— Когда мы на шестой день, — продолжал Чхун Бон, — впервые нагнали на лежке моего саёндыша и набросили ему на рожки веревку, он встал. Шатается, как пьяный, а идет. Я держу, боюсь выпустить конец, а Пак Чан Себи, главный следопыт, как рявкнет: «Пускай! Пускай, говорят тебе! Пусть идет!» Уже темнело. «Уйдет, — говорю, — вдруг потеряем завтра, шесть дней пропадет, столько сил...» А он смеется: «Уйдет, только если за ночь крылья вырастут, а по земле от Пак Чан Себи еще ни один не уходил! Но если сейчас силу применить, он свернет шею или разрыв сердца получит. Вот тогда уже никто не поможет, и все наши труды пропадут даром. Кому он сейчас мертвый нужен?»

Я ночь не спал, переживал, что выпустили молодого самца уже из рук... А утром Пак его шутя нашел, голыми руками взял и связал, тот только дышал тяжело и озирался, но на ноги уже не становился... Когда других ловили, я уже был спокойнее, поверил в эти чудеса. Наука, конечно, наукой, но и зрение надо иметь особенное. Мы потихоньку тоже можем следить: когда снега нет — час, два, три, но потом все равно в глазах темно становится. А они чуть не бегом, да еще далеко вперед видят. Пак — настоящий лесной черт! Как-то сошелся след нашего оленя с другими, случайными. Ну, думаю, теперь перепутаем, все пропало. А он прощупал, просмотрел все следы и говорит: «Этот наш. Видишь, у него створки копыт разошлись шире, чем у других? Это потому, что мы преследуем его три дня и он устал... Да я и без этого его отличу от других. Каждый след чем-то отличается: формой, нажимом. Летом по следу я могу определить высоту пантов на голове оленя. Как? Чем панты выше, тяжелее, тем заметнее след становится: по-другому начинает ставить копыта передних ног...»

Позднее и нам довелось встречать кавандо. По крутым склонам гор, сквозь потемневший и прозрачный весенний лес, когда молодые почки заставили опасть последний прошлогодний лист, почти бегут странного вида люди. Обросшие, в неопределенного цвета одежде, с коваными кинжалами в ножнах из рыжей летней шкуры косули, с закопченным котелком, мешочком чумизной крупы и соли в сетке за плечами, с длинной палкой в руках. Впереди главный кавандо.

Но вот зверь сделал петлю, неожиданный бросок, вскочил в речку... Секундная остановка. Первый и второй расходятся и, тщательно присматриваясь, обшаривают все вокруг: кромку каменистой осыпи, берега. Третий ждет, замерев там, где был виден последний отпечаток копыт. «Есть!» — кричит один из ведущих, и погоня продолжается. В это время они не боятся кричать.

Но когда идут, чтобы добыть летом панты, незаметно подойти к хитрому чуткому пантачу, тогда переговоры только шепотом, а больше на языке зверьков и птиц. Потерял след — пи-ик! — писк бурундука; нашел — тук-тук-тук — дятлом: «пошли дальше». А заметив осторожного старого самца на недосягаемом для выстрела расстоянии, раздеваются догола. Кожа человека — идеальный материал, не издающий никаких звуков при соприкосновении с травой и кустарником. Босая подошва живо чувствует могущие треснуть веточки, позволяя вовремя обойти их, и все это на ощупь, глаза заняты, они смотрят только вперед. Голое тело натерто полынью или другими душистыми травами, отбивающими «дух» человека, который зверь чует издалека. Вот до каких высот было доведено искусство этих легендарных следопытов, со школой которых нашей семье посчастливилось близко познакомиться...

Однако наши встречи с прославленными «профессорами» произошли много позже. А в этот вечер мы слушали неторопливый рассказ Чхун Бона, стараясь не пропустить ни слова.

Дверь на крылечко была раскрыта настежь, в проем глядела звездная ночь. Со двора тянуло осенней свежестью, подсыхающим кунжутом, тыквой, кукурузой, красным перцем, развешанными на плетне и соломенной крыше фанзы. Чхун Бон снова набил трубку и выпустил струю едкого дыма от самосада.

— Мне жаль оленей, их уже совсем мало осталось в наших горах. Но и этих, пойманных, мы не сумеем правильно содержать, это не просто. У меня в загородке им тесно, боюсь, будут болеть без движения. Да и кормить зиму сложно, нужно еще знать чем... Вы знаете это дело и будете их разводить. Это хорошо. Я уступлю вам всех и буду приезжать в гости, смотреть...

Позднее Ким Чхун Бон стал большим другом нашей семьи, часто гостил по нескольку дней. Зимой мы не раз удачно вместе охотились на кабанов.

На двухколесных арбах, запряженных волами, мы перевезли оленей в свое хозяйство «Новину», построили капитальный оленник. Крытые каменные помещения — от зимней стужи и летних дождей — были обнесены еще высокой оградой из толстых лиственничных досок. Доски были расположены горизонтально, с промежутками в несколько сантиметров. Это позволяло людям постоянно наблюдать животных и давало возможность оленям видеть людей и привыкать к ним. По верху ограды шли кронштейны, увитые колючей проволокой. То была страховка от визитов нередких в этих краях барсов.

Через год поймали еще пару самок, потом еще. Олени быстро прижились и начали размножаться. Вскоре ограду пришлось расширить, а загон поделить на большие и малые дворы: в одном находились мамы с малышами, в другом молодежь, поодиночке содержались некоторые драчливые рогачи. Их мы, разумеется, не убивали, только спиливали в лучшую пору молодые рога. Желающие приобрести панты и напиться крови во время этой операции записывались в очередь с ранней весны.

Процесс срезки не прост. Станок, в котором зажимают тело оленя, теперь широко известен на Дальнем Востоке. Однако он действительно является «изобретением братьев Янковских» — моего отца и дяди, как справедливо писал Г. А. Менард (1 Г. А. Менард, Пантовое хозяйство. Москва, 1930.). Это устройство, в котором при помощи рукоятки, выходящей за пределы станка, две толстые доски на шарнирах, обитые войлоком, мягко зажимают бока животного; голова его оказывается на деревянном валке, а ноги благодаря опускающемуся при нажатии педали полу повисают в пространстве, не имея точки опоры. И все-таки сильного зверя держат за круп и голову четыре-пять здоровых мужчин, пока один, из них быстро не спилит маленькой ножовкой полумягкие, полные крови панты. Кровь брызжет из мелких сосудов, как из пульверизатора, обдавая всех высокими сильными струями...

Счастливый обладатель пантов имел право напиться этого горячего и солоноватого эликсира молодости. Но он до дрожи боится буйного строптивого зверя и до поры до времени покорно сидит на корточках сбоку от станка за спинами спильщиков. Но вот операция подходила к концу, и его окликали. Он очень взволнован: трясясь, как в лихорадке, жадно присасывается к срезу губами, стараясь ухватить ртом весь шести-семисантиметровый в диаметре «пенек»: то один, то другой. Самозабвенно, как в трансе, с закрытыми глазами глотает бьющую в нёбо горячими струями кровь. Он в таком экстазе, что не в силах перестать пить. Его буквально отрывали от головы зверя.

Но вот панты и «кровопийца» уже за пределами оленника. Если кровь продолжала бить, по нескольку глотков делали все участники процедуры. Потом на голову оперированного выливали ведро студеной воды, станок открывался, и уже комолый бык, как отпущенная пружина, дугообразным прыжком вылетал во двор. Поступающая еще некоторое время кровь прекрасно дезинфицирует открытый срез без применения каких-либо лекарств.

Но, все хорошо, когда олень нормально вошел в станок. Войти туда обычно его заставляют из маленького соседнего отделения, в которое загоняют или заманивают заблаговременно. Из «того отделения в станок ведет постепенно сужающийся коридор. Как только пантач попал в устье коридора, его подгоняют криком и подкалыванием — через специальную щель сзади — шестам. Он уже не может повернуться в узком коридорчике и, как ужаленный, вскакивает в станок.

Однако, как и все смертные, животные обладают различными характерами. Даже среди наших доморощенных самцов попадались как смирные и ласковые, так и злые и непокорные. А что говорить о тех, которые родились, выросли на воле и попали в клетку совсем дикими? Старый бык, пойманный уже в зрелом возрасте, довольно скоро привык и вел себя вполне удовлетворительно. Но тот, что был пойман двухлетком-саёндышем, совершенно не терпел над собой насилия. Еще находясь у Чхун Бона, он безрассудно кидался на изгородь и рассек себе нижнюю губу настолько, что она так и не срослась. Когда он сердился, а сердился он часто, то, как и его сородичи-самцы, задирал голову и шипел, грозно приближаясь к забору, сквозь щели в котором на него глядели люди. При этом шрам еще шире расходился, обнажая десну, и оттуда фонтанчиком летела слюна... Кто-то окрестил его Заячьей Губой.

В первые десять лет своей жизни он наделал нам немало хлопот. Не шел в станок ни под каким видом, как тигр бросался на корейца Тимофея Магая, когда тот пытался его загнать, несмотря на то, что именно Тимофей кормил его каждый день. Когда наступала очередь «пилить» Заячью Губу, все заранее бывали сильно встревожены. И было почему. После очередных безуспешных попыток загнать его в станок приходилось вступать с ним в открытый поединок.

Протекало это так. Его выпускали в маленький узкий дворик, самые отчаянные взбирались на стенки и ждали. Губа, зная, к чему это ведет, начинал метаться. Кружа вдоль ограды, шипя и брызгая слюной, он становился на задние ноги, пытаясь достать копытами каждого, кто осмеливался чуть спуститься со стены. Проходило пять, десять, пятнадцать минут. Он продолжал кружить, постепенно утихая, но все же злобно высматривая и кидаясь на того, кто опускал ногу. Это была опасная игра на притупление бдительности. Весь фокус заключался в том, чтобы, улучив подходящий момент, неожиданно прыгнуть на строптивца и мгновенно схватить его мертвой хваткой за шею.

Нужно было крепко прицепиться, повиснуть на нем, не дать себя сбросить, чтобы не попасть под его страшные ноги. Конечно, такое единоборство могло длиться всего несколько мгновений. Весь расчет строился на безусловном доверии к товарищам по работе. И действительно, не было случая — надежно или ненадежно зацепился первый рискнувший, — чтобы все, как горох, не сыпались с забора и не цеплялись за спину, круп, шею зверя, стараясь повалить его на пол двора. Сильное, горячее, скользкое тело вывертывается из рук, вырвавшаяся нога, как молния, со свистом чертит воздух, некоторое время вся группа — хрипящий, катящийся клубок.

— Держи! Жми! Дави! Вали! Ноги — смотри, задние ноги!..

— Осторожно, панты!..

Нужно повалить и сейчас же садиться на ноги, держать их изо всех сил. Ибо самое страшное у оленя — ноги: когда стоит — передние, когда лежит — задние.

После конца операции, когда панты кем-либо уже переданы в щель за пределы двора, старший подавал команду: «Пускай!» Все разом, как кошки, кидались на стенки, где доски с интервалами позволяли мгновенно вскарабкаться подальше от страшных копыт. Губа вскакивал, описывал огромными прыжками несколько кругов и с маху вылетал в открытую уже с противоположной стороны дверь в соседний двор.

Нервно смеясь, люди начинали приходить в себя и выбираться за пределы оленника, где их приветствовали возбужденные зрители, с волнением наблюдавшие за этой своеобразной корридой... Правда, в определенном возрасте подобного рода приключения порою приятно щекочут нервы. Особенно когда на «героев» в широкую смотровую щель глядит несколько пар испуганных и восхищенных девичьих глаз. И все же каждый раз, готовясь к схватке, мы сильно волновались. Поэтому всегда, даже хорошо зная, что едва ли это получится, пытались загнать дикаря в станок по всем правилам.

И вот однажды, чудесным июльским утром, мы снова подготовились к жестокой свалке. Защитив коленки и локти, все заняли свои места у станка, предложив загонщику, все тому же Тимофею, сделать традиционную попытку. Мы смолкли и притихли, разглядывая нашего мучителя в полутьме коридора. Тимофей где-то замешкался, создалась пауза, еще больше взвинтившая нервы.

Затаив дыхание мы наблюдали за сумасшедшим быком. И удивились: на этот раз он не метался. Напротив, долго, как изваяние, стоял в полумраке, широко расставив передние ноги и как бы в глубокой задумчивости низко опустив бунтарскую голову... Такое поведение было совершенно необычным. Мы безмолвно переглядывались, пожимая плечами, в ожидании окрика Тимофея, как вдруг — никто не поверил своим глазам — это страшилище, приносившее столько хлопот и страданий в течение многих лет, совершенно спокойно, без всякого принуждения, гордо подняв увенчанную прекрасными пантами голову, спокойно вошло в станок и остановилось.

Все были так поражены, что в первый момент забыли даже потянуть рукоятку зажима я нажать педаль, освобождающую пол. А он стоял и ждал. И когда, опомнившись, сдавили ему бока, опустили пол и взяли за спину и даже за уши, он не шелохнулся.

После спиливания дал окатить себе голову холодной водой, раскрыть защитные устройства и не прыжком, а так же спокойно и невозмутимо вышел размеренным шагом...

С того дня в течение всей своей жизни он ежегодно, ни секунды не колеблясь, входил в подготовленный станок, подавая этим отличный пример молодым пантачам.

Чем можно объяснить такой поворот в поведении? Очевидно, он осознал, что повиновение неизбежно, что раз в год он должен отдавать людям свою драгоценную корону. А раз так, лучше и легче делать это без жестокой борьбы и бессмысленного сопротивления. Понял и покорился раз и навсегда.

Олени часто пищат и стонут при прикосновении к нежным рогам безжалостной холодной и острой пилы. Губа при этой болезненной операции никогда не издавал ни звука.

В наше время пятнистый олень акклиматизирован не только на Кавказе и Украине, но и в средней полосе Европейской России. На его родине, в Приморском крае, специализированные оленеводческие совхозы насчитывают десятки тысяч голов. Олень возвратил здоровье и силы сотням тысяч людей, особенно после войны. Однако мало кто знает, когда, как и кем был сохранен, приручен и размножен олень, который сто лет назад из-за своей ценности был поставлен под угрозу полного уничтожения.

В. Янковский

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4327