Подставь плечо родине!

01 июля 1973 года, 00:00

Подставь плечо родине!

Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на ухабе, бочка с краской угрожающе заваливалась набок, но Марсель успевал ее подхватить и поставить на место. Ядовитая желтая краска, расплескиваясь, застывала у него на комбинезоне, на ботинках, даже пышная шапка волос, перевязанная красной ленточкой, стала к концу поездки странного черно-желтого цвета.

О том, что Марсель стал художником, я узнал в первый же день приезда в Сантьяго, в ЦК Коммунистической молодежи Чили.

Хуан Арриагада, худенький, вечно взъерошенный, с красными от недосыпания глазами, секретарь чилийских комсомольцев по пропаганде, увидев, что я полез в карман за записной книжкой, машет рукой.

— Убери свой блокнот и не задавай лишних вопросов. Пойдем во двор, посмотрим, что у нас там делается. Вот о чем надо писать, а ты — о планах, о перспективах.

Двор напоминал дантов ад. Честно говоря, сначала трудно было понять, зачем на земле курились костры, откуда и куда бегали взад и вперед перепачканные в саже и гари ребята и девчонки. И вдруг среди чумазых физиономий мелькнуло знакомое лицо. Конечно, это Марсель, прошлогодний приятель, который две недели был и моим гидом, и секретарем, и в какой-то степени телохранителем.

Встреча была радостной, но короткой. Не успели мы обмолвиться традиционным «Как дела?», а из глубины двора его уже звали. Он сразу же торопливо нырнул в дымную завесу, а потом появился в заляпанном комбинезоне с ведром, из которого торчал пучок разномастных кистей.

— Вот так. Теперь я пинтор — художник. Через пять минут — в город, рисовать мурали. Если есть время, поехали. Может, и удастся поговорить, хотя работы у нас невпроворот...

Короткие сумерки незаметно перешли в ночь. Бросив репортерскую сумку в кабине и натянув чей-то комбинезон, я делал все, чтобы не быть обузой для ребят. На стоянках стаскивал банки с краской, волочил тюки с бумажными афишами, размешивал клейстер и даже пытался прорисовывать буквы огромных лозунгов.

Мурали, как назвали свое настенное творчество чилийские комсомольцы, — это десяток метров злободневного лозунга или плаката. Цепочка ребят становится вдоль стены. Первый наносит толстым грифелем контур букв. Идущий вслед за ним обводит этот контур либо желтой, либо синей краской. Все остальные, быстро орудуя большими маховыми кистями, закрашивают фон и сами буквы черным, красным и другими цветами в зависимости не от художественного вкуса, а от наличия краски.

Марсель поспевал всюду, он был как бы режиссером этого необычного спектакля. Когда видел, что кто-то из ребят устал и отстает or общего ритма, он сам становился в строй, орудуя и кистью, и грифелем. Лозунговый репертуар был не очень насыщенный. В зависимости от длины стены мы выводили то короткое, как выстрел: «Нет фашизму!», то: «Отныне медь принадлежит Чили!»

Пинторы из бригады Марселя отправляются на работу.

…Последний мураль заканчиваем где-то во втором часу ночи. Марсель свистит, и все как подкошенные валятся на тротуар. Сидим молча — устали. Тишину нарушает Марсель:

— Ну все, на сегодня хватит. Три километра лозунгов, пятьсот афиш. Завтра, как обычно, в восемь. Чао...

Через минуту грузовик с ребятами исчез за поворотом, а мы с Марселем остались на улице.

— Я знаю, что ты устал, — говорит Марсель. — В гостиницу сегодня не поедешь. Заночуешь у меня.

Так я очутился в тесной комнатушке студенческого пансиона, всю мебель которой составляли широкая двуспальная кровать, несколько деревянных табуреток и трехногий стол, упершийся в подоконник. Через полчаса на полу забулькал электрический чайник. Несколько стаканов крепкого чая с вареньем, вприкуску с солоноватыми галетами — чилийцы больше пьют чай, чем кофе, — и сон как рукой сняло.

Со стены на меня смотрит плакат. Улыбается молодая чилийка с красивыми распущенными волосами. Внизу надпись: «Рамона — это юность». Такие плакаты я часто встречал и на улицах Сантьяго, и в домах друзей. Имя простой девушки превратилось в символ в сегодняшнем Чили. Рамона — это и журнал Коммунистической молодежи, и сотни комсомольских ячеек по всей стране...

Как бы уловив мои мысли, Марсель, разбирая на столе тюбики с красками и эскизами лозунгов, спрашивает:

— Помнишь, Пабло Неруда писал:

Рамона Парра — молодая,
Едва сверкнувшая звезда,
Рамона Парра, героиня,
Кровь на цветке, цветок в крови,
Подруга наша, сердце боя, —
Клянемся именем твоим...

Было это в 1946 году. Во время демонстрации на площади Бульнес каратели в упор расстреляли молодую коммунистку Рамону Парра С тех пор все самое близкое для Коммунистической молодежи носит ее имя. Нашу бригаду тоже назвали именем Рамоны Парра.

(Помнишь, однажды Гладис Марин, наш генсек, сказала с трибуны: «Рамоновцы, как все чилийцы, должны уметь носить пончо, больно ранить шпорами наших врагов и танцевать куэку не хуже настоящего уасо!»

«Лозунги, лозунги и еще раз лозунги!»— требует партия от нас. В Чили, к сожалению, правая печать до сих пор сильнее левой. Реакционные партии не жалеют денег на пропаганду. Ложь, клевета на правительство Альенде, измышления по поводу политики партий Народного единства каждый день обрушиваются на миллионы чилийцев — со страниц газет, с экранов телевизоров, из репродукторов приемников. Что мы можем противопоставить этому грязному потоку?

Начали с усиления уличной пропаганды. Сначала рисовали в кварталах бедноты, потом стали завоевывать центр города. Постепенно на учет были взяты улицы не только Сантьяго.

Лозунги стали появляться во всех городах страны от Атакамы до Огненной Земли. Бригады имени Рамоны Парра появились всюду, во всех уголках Чили. В них, как правило, проходят закалку комсомольцы, в них куются характер, стойкость, дисциплинированность. Нет, это не красивые слова. Это действительно так. Потому что фашисты у нас невыдуманные, не из книг. Они ждут нас за каждым углом.

Сегодня повезло, обычный день: ни стычки, ни драки, ни пули, ни камня. Рабочий район. Сложнее рисовать на стенах аристократического «баррио альто». Там на наших лозунгах можно встретить не только фашистских пауков. Приглядись, и выбоины от пуль увидишь. Представь себе ситуацию: мы идем цепочкой вдоль стены, работая кистями, и вдруг из проносящегося по дороге автомобиля, как пчелы, впиваются в спины. Так никогда не поднялись с земли Рикардо Гомес, Мария-Эле-на Сапата, Фелипе Васкес. Ты знал их...

На земли деревни Ренго еще не пришли ни бульдозер, ни экскаватор.

Слушая Марселя, я вспомнил, как в прошлый приезд он рассказывал мне об операции «Андальен».

Вечером 21 июля 1970 года в офисе 802 на улице Театинос, 251 раздался звонок. Приоткрывший дверь служащий рекламного агентства не услышал обычного «буэнас ночес» — дверь широко распахнулась, и в помещение конторы агентства влетела группа ребят. В один миг перерезаны телефонные провода, вскрыты шкафы, столы, сейфы. У каждого из участников операции были конкретные задачи. Марселю поручили самое главное: он должен был найти атташе-кейс руководителя агентства, где хранились наиболее важные бумаги.

Ровно через десять минут, как и было запланировано, из подъезда дома вышли ребята с чемоданами документов, фотокопий, расписок. Последним, насвистывая «Ховен гвардия», — Марсель, в руках у него был заветный чемоданчик сеньора Зегерса.

Наутро газеты партий блока Народного единства вышли с сенсационными шапками: «Рекламное агентство «Андальен» — филиал ЦРУ». Документы, рассказывающие о связях невинного агентства с американской разведкой, опубликованные в «Сигло» и «Пуро Чиле», открыли чилийцам глаза на подлинных организаторов кампании террора, которой дирижировал разведчик Зегерс, прикрываясь ширмой «Андальена».

Кампания террора, начавшаяся в Чили накануне президентских выборов 1970 года, напоминала хорошо отлаженный механизм. Правые понимали, что традиции есть традиции. Провал нескольких реакционных мятежей, поддержка народом и армией конституции, ненависть к путчистам заставили «мумий» повернуть к легальным методам- борьбы. Печать, радио, телевидение играют важную роль в стране. Б отличие от неграмотных и забитых боливийцев, эквадорцев, парагвайцев средний чилиец больше чем кто-либо из латиноамериканцев, приобщен к средствам массовой информации. Он внимательно слушает радио и читает газеты. Городские жители обожают смотреть по телевидению не только футбольные матчи, но и политические дискуссии. Хорошее знание чилийской действительности натолкнуло ЦРУ на важную мысль: зачем организовывать перевороты, зачем убийства? Им казалось, что проще сохранить власть при помощи отчаянной антикоммунистической пропаганды. Так появилась мифическая фирма «Андальен», которая вела активную борьбу против партий блока Народного единства в ходе предвыборной борьбы.

— «Андальен» — это просто, — говорит Марсель. — Познакомился с одной смазливой девчонкой — она у них секретарем работала, — изучил распорядок дня, разузнал, где что лежит, какую и где «продукцию» получают, а потом как в детективном романе... Специальная парламентская комиссия, которая занималась расследованием преступных действий агентства, располагала всеми необходимыми документами... Гнездо ЦРУ было ликвидировано.

Гораздо труднее пришлось в другом деле, когда искали склады с оружием фашистов из «Патриа и либертад».

— Нет, подробности не могу. Время не пришло. С фашистами придется еще не раз столкнуться. Если хочешь, то могу тебе рассказать о бывших, которые живут в колонии «Дигнидад». Это память действительно на всю жизнь.

Неужели Марсель знает что-то об этой загадочной колонии, о которой столько писали и говорили не только в Чили, но и во всем мире?

Впервые название колонии «Дигнидад» появилось на страницах чилийских газет в 1966 году. Колонист Вольфганг Мюллер, которому удалось сбежать, из-под бдительной охраны, заявил журналистам в Сантьяго, что в колонии царят порядки лагеря, совсем недавно погибло несколько человек. Группа газетчиков, которая выехала в провинцию Линарес, была враждебно встречена на территории колонии, а одного фоторепортера даже избили.

— После этого инцидента правительство Чили поручило парламентской комиссии расследовать преступления в колонии «Дигнидад», — говорит Марсель. — Но ни документов, ни свидетельских показаний, кроме пресс-конференции Мюллера, не было. Скудные сведения, найденные по различным архивам, ничего объяснить не могли. Вопрос о «Дигнидад» обсуждался на заседании ЦК Коммунистической молодежи. Вспомнили, что я родился в тех местах, где находится колония. Поручение было сверхсекретным. Оперативная группа из трех человек получила строгие инструкции— ни в коем случае никому о наших планах не рассказывать.

Скоро в нашем досье появились первые данные. Руководитель колонии Пауль Шаффер оказался военным преступником, майором «люфтваффе» Полем Шнейдером. Под невинными именами гансов, вернеров, вольфгангов скрывались те, кого давно ждала виселица. На основании некоторых предположений следователь из города Парраля Эрнан Олата предъявил тринадцать мандатов на арест руководителей колонии. Однако мандаты эти оказались простыми бумажками. Вооруженные колонисты не пустили представителей власти даже на территорию «Дигнидад», Тогда и было принято решение действовать.

В наших местах колонисты появились незаметно, — продолжал Марсель. — Мой отец приехал в поселок Сан-Мануэль по найму для работы плотником на строительстве итальянской колонии. Нам дали возможность построить дом, и, чтобы расплатиться с долгами, мы пустили в качестве постояльцев нескольких немцев, работавших вместе с отцом плотниками, каменщиками, штукатурами. Особенно мне запомнился один из них, Фишер. По вечерам, закончив работу, он надевал белую рубашку, галстук, усаживался на веранде с редким по тем временам транзисторным приемником и долго слушал незнакомую речь, красивую грустную музыку. Иногда он произносил незнакомые и ни о чем не говорившие нам имена Баха, Бетховена, Гайдна.

Аристократические манеры постояльца, его изысканная вежливость, даже странный, с акцентом, испанский язык — все это внушало неимоверное уважение, хотя он и носил такую же рабочую спецовку, как и мой отец. Обязательная- утренняя физзарядка, прогулки перед сном и любовь к безукоризненно белым носовым платкам дополняли характеристику необычности Фишера. Мать, благоговевшая перед немцем, всегда приводила его в пример отцу, который неизменно проводил свободное время в деревенском баре. Обычно сдержанный и немногословный, отец после очередного ворчания матери бросил однажды: «Заткнись. У твоего чистюли все руки в крови, вот он и старается их теперь отмыть».

В то время я не знал ничего о прошедшей войне, о преступлениях нацистов, но слова отца запали мне в душу, и я стал более сдержанно относиться к Фишеру, который любил трепать меня по щеке и дарить карамельки. По воскресеньям Фишер с другими немцами уходил в горы на целый день. Возвращались они к вечеру и потом долго что-то рисовали на бумаге, бурно споря о каких-то границах. Строительство итальянской колонии еще не закончилось, как немцы неожиданно исчезли. Появились они через несколько месяцев в сопровождении двух десятков своих соотечественников. Переночевав у нас одну ночь, они на нескольких грузовиках рано утром уехали в сторону Анд. Потом я не раз встречал Фишера и его друзей на окрестных дорогах. Они возили лес, строительные материалы. Однажды речка, где мы с отцом любили ловить форель, оказалась по ту сторону неожиданно выросшего высокого забора. Перелезать через колючую проволоку, где огромными буквами по-испански была выведена надпись «Не входить», мы не решились. С тех пор я и не бывал в тех местах.

...За окном забрезжил рассвет. Туманная дымка прямо на глазах таяла, и розоватая кромка Кордильер отчетливо прорисовалась в утреннем небе.

— Не устал? — спрашивает Марсель.

— Нет.

— А я порядком вымотался, хотя поспать сегодня уже не удастся. В девять — заседание ЦК. Нужно кое-что продумать и набросать план выступления. Давай продолжим завтра. Поехали снова рисовать.

Откладывать разговор не хотелось, но вид у Марселя был слишком усталый, и я его пожалел.

А на следующий день, как очень часто бывает, журналистская круговерть сломала все планы, и к вечеру я был уже за добрую пару тысяч километров от Сантьяго в поселке Порвенир на Огненной Земле. Вернувшись через неделю в Сантьяго, я в первый же день отправился на авениду Република. Однако среди чумазых «рамоновцев» Марселя не оказалось. Кто-то из ребят бросил на ходу: «Он в Ренго, на добровольных работах. Там строят оросительный канал...»

Поезд в Ренго приходит далеко за полночь. На перроне — ни души. Вдруг, словно из-под земли, передо мной вырастают несколько фигур.

— Все в порядке, товарич, — говорит одна из теней, подхватывая у меня из рук дорожную сумку.

Дружной толпой выходим на привокзальную площадь. После гари Сантьяго радует приятный деревенский запах: полынь и прелые опавшие листья. В тесной «ситронете» разместились с трудом. Большинство встречавших, помахав нам малярными кистями и прогромыхав на прощание банками с краской, растворились в темноте.

— Это бригадисты из «Рамоны Парра», — говорит старший. — Впереди у них тяжелая ночь. Марсель, приехав сюда неделю назад, помог организовать бригаду, а сейчас он в лагере на строительстве канала. Встретить сам не мог: в полночь началось заседание штаба отряда.

В Ренго я попал только на следующее утро после часовой езды по пыльной дороге среди виноградников, плантаций кукурузы и подсолнуха.

Вдоль узенькой речки — цепочка плакучих ив. На небольшом пятачке в тени стоят несколько разноцветных палаток, длинный навес под соломенной крышей. На флагштоке — чилийский флаг.

Место в палатке мне отвели удобное, рядом с койкой Марселя. На завтрак — стакан, апельсинового сока, бутерброд с сыром. Рабочую одежду выбирали недолго. Старые джинсы и рубашка пришлись впору. Саперная лопатка с коротким черенком, отполированным ладонями до блеска, казалась легкой, чуть ли не игрушечной.

Приезд новичка в лагере — дело обычное, и на меня никто не обращал внимания, когда мы с Рикардо, ответственным за распределение рабочей силы, шли по пыльной дороге вдоль трассы будущего канала,

Земля была как перепеченный каравай хлеба. Глубокие трещины шириной чуть ли не в ладонь веером разбегались в разные стороны. Пожухлые листья фрихолес покрылись толстым серым слоем пыли. От жары даже островки кактусов, для которых пекло, казалось бы, благо, выглядели жалкими морскими ежами, выброшенными волной на берег.

Только у речки пейзаж резко менялся. На сочных упругих стеблях кукурузы весело кивали красными головками местные вьюны копиуэ, зеленели виноградные навесы.

Наличие воды меняло картину на глазах. Сколько овощей и фруктов можно было бы выращивать дополнительно в центральной части Чили, если бы удалось создать национальную систему ирригации! «Секия» — засуха — один из самых жестоких врагов чилийского крестьянина. В некоторых провинциях страны, когда гибнет урожай, крестьяне вывешивают над домами черные флаги — символ водяного голода.

— Засуха, — говорил мне как-то министр освоения и колонизации земель Умберто Мартонес, — несчастье, которое можно сравнить разве только с землетрясением.

Увидев узкую траншею, на дне которой ковыряли лопатами несколько ребят, я поначалу искренне разочаровался. Слово «канал» вызывало совсем другие ассоциации. Невольно вспомнил наши гиганты в Каракумах и Голодной степи. Здесь размах скромный.

— Полгода назад крестьяне Ренго, — рассказывал Рикардо, — получили по закону об аграрной реформе большой участок помещичьей земли. Но основная территория, на которой можно выращивать виноград, помидоры, фасоль, лежит в долине без воды — пустошь. Речка рядом, в двух километрах, но прорыть канал пятьдесят крестьянских семей не могут — не хватит сил, а о технике и говорить нечего. Бульдозер или экскаватор в условиях нынешней чилийской деревни пока еще непозволительная роскошь.

О нужде ренговских крестьян узнали в ЦК Коммунистической молодежи Чили и предложили помочь в строительстве канала. Инициативу КМЧ поддержали и другие молодежные организации страны: социалисты, радикалы. Всего здесь сейчас около двухсот ребят. Многим по пятнадцать-шестнадцать лет, но работают все на совесть.

Поставили меня, как я просил, в паре с Марселем. Рыть землю дело нехитрое, знакомое, но когда почва — сплошной камень, а над головой нещадное солнце, то оно превратилось в муку. В первый день норму мы не выполнили, несмотря на то, что спину разогнуть к вечеру я не мог.

Только купание в речке да чашка чаю, заботливо принесенная Марселем в палатку (об ужине не хотелось и думать), заставили слегка взбодриться.

— Ты что, правда, решил рыть канал? — спрашивает меня Марсель, когда мы остались одни, а все остальные ушли в поселок смотреть кино. — Скажи откровенно, зачем приехал?

— Мне нужна история твоей поездки в колонию «Дигнидад».

— Ты с ума сошел. Ехать в такую даль ради этой истории! Неужели это тебе интересно?

— Очень интересно, Марсель. Давай продолжим.

— Выехали мы из Парраля в сторону Сан-Мануэля поздно, — начинает свой рассказ Марсель.— Вечерело. Впереди мрачно темнели жесткие контуры Кордильер. Гравиевая дорога после знакомого поворота от дома, где мы когда-то жили, уползает вверх. И вдруг с обеих сторон, как часовые, вырастают деревянные столбы, а потом бетонные опоры с колючей проволокой. Из-за островка деревьев выныривает здание с красным крестом Не останавливаясь, проезжаем дальше. По-прежнему кругом ни души. Проехав километра полтора, поворачиваем назад к дому с красным крестом.

У калитки микрофон для вызова и кнопка звонка. В доме — мертвая тишина: ни звука, ни света. Позвонив несколько раз, топчемся у входа от нечего делать. Прием больных, оказывается, всего лишь два раза в неделю по нескольку часов. Наконец кто-то обнаруживает, что калитка открыта, и мы, робко подталкивая друг друга, входим на территорию. Неожиданно из-за угла вышла женщина лет пятидесяти и решительно направилась в нашу сторону. На ней старомодное платье, тугой пучок седеющих волос аккуратно собран под металлической заколкой. Не говоря ни слова, она вышла за ворота, жестом показывая, что нам следует идти за ней. Едва мы вышли, она быстро шагнула за калитку и тут же ловким движением заперла замок. Только после этого взяла рекомендательное письмо, которым мы запаслись, и молча исчезла.

Минут через пять дама снова вынырнула и подошла к воротам. Обращаясь к шоферу и не глядя в нашу сторону, процедила: «Я должна найти кого-то, кто может дать ответ на письмо». За окнами послышались какие-то звуки, шаги, кажется, даже голоса. Через минуту, все так же дежурно улыбаясь, дама сунула нам записку и чуть ли не бегом исчезла за углом дома. В письме, как и следовало ожидать, отказ.

Молча усаживаемся в машину, и снова перед глазами мелькают бетонные столбы с колючей проволокой. При свете фар ощущение необычности еще более усиливалось, по коже бегали мурашки.

Я знал, что посещение колонии или попытка разузнать что-то новое о ее обитателях ни для кого еще не проходили безнаказанно. Таинственное исчезновение Вольфганга Мюллера, рассказавшего о преступлениях в «Дигнидад», угрозы в адрес журналистки Эрики Векслер, напечатавшей репортаж о положении в колонии, ничего хорошего не обещали. Тем не менее, вернувшись в Линарес, я снова и снова пытался узнать что-нибудь о жизни обитателей «Дигнидад». Однажды мне здорово повезло. Случайно познакомился в ресторанчике с молодым австрийцем. За неделю мы подружились, и Вильгельм рассказал о своей трагедии. Еще в 1955 году его родители, поддавшись на уговоры бывшего шефа «Дигнидад» Пауля Шаффера, переехали из Гарца в Зиебург и вступили в тайное «религиозное» общество. Однако, как вскоре убедились родители, общество не имело ничего общего с религией. Все сборища проходили с пением не псалмов, а нацистских гимнов. В 1962 году под давлением руководства общества Мина Вагнер, мать Вильгельма, согласилась отдать своих троих детей для воспитания в колонии, созданной в Чили. Ее убеждали, что там их научат умению «воплощать заветы библии в жизнь». Так Вильгельм, Эдита и Ирмгард оказались в «Дигнидад». За малейшее непослушание их жестоко наказывали, сажали в карцер, оставляли без еды. Конечно, они работали, но о зарплате запрещено было даже думать. Но самое страшное заключалось в том, что хозяева колонии не разрешали свиданий детей и родителей. Мина Вагнер и ее муж несколько раз просили оплатить им проезд в Чили, но руководители общества наотрез отказывались сделать это. Наконец, отец не выдержал и подал в суд. Посадили в тюрьму, однако, отца за... клевету. Обо всем этом ребята узнали случайно от вновь прибывшего парня. Им же внушали, что родители отказались от них.

После шести лет заключения Вильгельму удалось, ссылаясь на плохое здоровье, уйти из колонии, и он устроился клерком в угольной компании, чтобы накопить нужное количество денег и уехать на родину.

Я подробно записал рассказ Вильгельма на пленку на испанском и немецком языках, узнал у него о том, какие порядки царят в «Дигнидад». Колонистам запрещается общаться с местным населением, учить испанский язык, слушать радио. Там запрещено называть друг друга по именам. В ходу больше клички и слово «брат». Руководители колонии вправе наказывать своих подчиненных за непослушание и плетью и шомполами. На кладбище «Дигнидад» появилось много безымянных могил.

Я обратил внимание, — продолжает Марсель, — что за мной и моими друзьями стали следить какие-то подозрительные типы. Однажды в гостинице вместе с ключом мне передали анонимную записку. В ней — одна фраза: «Убирайся вон, если тебе дорога жизнь». Угрозы я не испугался, но особенного смысла оставаться в Линаресе тоже не было.

Все, как сговорившись, упорно молчали. Адвокат Эрнан Олата, который несколько лет назад пытался начать расследование деятельности колонистов, вообще отказался говорить даже по телефону. «Я не хочу еще раз рисковать своей жизнью. Мне с трудом удалось выпутаться из прежней истории. У меня семья, дети, не могу...»

Обвинить всех подряд в трусости я не мог, но вести расследование нашей малочисленной группой было трудно. Через неделю я вернулся в Сантьяго. До президентских выборов оставались считанные недели, и поэтому все дни уходили на работу в организации: предвыборные митинги, демонстрации, посещения заводов, фабрик, учебных заведений. Возвращался домой под утро, а чаще всего оставался ночевать в ЦК.

Победа 4 сентября 1970 года блока Народного единства и избрание Сальвадора Альенде президентом страны стали для многих чилийцев большим праздником. Люди на улицах танцевали, пели, веселились.

Нашу радость можно было понять, а вот реакционерам эта победа пришлась совсем не по вкусу. Ты помнишь по прессе историю убийства генерала Шнейдера, арест Роберто Вио и его сообщников? В потоке событий тех дней, когда решалась судьба чилийской революции, маленький инцидент в центре города почти не был замечен. Газеты скупо сообщили, что неизвестные лица напали на активиста Коммунистической молодежи Марселя Родригеса и тяжело ранили его. Речь шла обо мне. К сожалению, деталей вспомнить не могу. Тупой удар тяжелым предметом по голове и нож в спину сразу же лишили меня сознания. Гадать о том, кто это сделал, не пришлось. На спине мелом мне вывели фашистскую свастику и неофашистского паука — значок «Патриа и либертад».

Три месяца в госпитале шла борьба за жизнь. Очень не хотелось умирать. И как видишь, моя взяла. Ну а что касается «Дигнидад», мы еще повоюем!

Вой полицейских сирен. Клубы слезоточивого газа. Свист дубинок и стоны раненых. Заурядный разгон демонстрации в Южно-Африканской Республике. Однако на сей раз блюстители порядка были брошены против белых студентов Кейптаунского университета. Незадолго до этого Национальный союз студентов организовал демонстрацию протеста против политики апартеида, проводимой правительством ЮАР. Они требовали отмены расистских законов, в результате которых, например, среди 8 тысяч студентов университета один-единственный африканец, а любой белый, обучающий у себя дома чтению и письму африканцев, считается уголовным преступником. В июне 1972 года студентов утихомиривали полицейские. В марте 73-го премьер ЮАР Форстер запретил восьми руководителям союза студентов заниматься политической деятельностью, ибо она «представляет угрозу безопасности страны». Да, теперь он уже не может заявить, что «белая молодежь никогда не допустит изменения существующих порядков».

В. Волков

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4988