«Джой Бангла!»

01 июля 1973 года, 00:00

«Джой Бангла!»

Отрывки из дневника инженера-водителя отряда Советского Красного Креста Анатолия Степановича Ткаченко

Ночь в Хили

«...Ветер северо-западный, слабый до умеренного. Температура в Москве и Московской области 0—2 градуса тепла, в районе Наро-Фоминска — минус два градуса...» Я выключил приемник. Хорошо все-таки жить в Москве и Московской области. Приеду домой, буду меняться на Наро-Фоминск. Там, похоже, всегда прохладно. А тут... я снова вытираю полотенцем пот и нечаянно прикасаюсь к противомоскитной сетке: десятки крохотных жал тут же впиваются в руку. С вечера москиты сплошным зеленым облаком висят вокруг полога, защищающего наши раскладушки, и ждут поживы. Утром у каждого на руках, на бедрах, по лицу прочерчены узкие вспухшие полосы — там, где ты хотя бы на миг прикоснулся к противомоскитной сетке. Жалят москиты куда больнее комаров. Причем в отличие от них москитная туча не гудит, а караулит жертву в зловещей тишине. Зато отчетливо слышно, как в соседней комнате, где спит Татьяна Мисник, глухо шлепаются на пол летающие тараканы. Из-за них и всяких тварей Таня спит вполглаза. То и дело зовет: «Толя, Толя!» Мы знакомы с ней еще по Эфиопии, она привыкла в случае опасности (змеи, крокодилы, жабы, ящерицы, тараканы и, конечно, мыши) полагаться на мою защиту. Теряя на ходу драгоценные запасы сна, бреду в Танину комнату. Здесь сложено все, что привезли мы с собой для оказания помощи (или, как тут по-английски называют, «релиф»). Фонарик выхватывает из темноты груду одеял, ящики с молоком, коробки с детским питанием. Наконец, на самом верху, на сверкающей стальной коробке стерилизатора, обнаруживается и виновница паники — тихая, маленькая, полупрозрачная ящерица. Луч прокалывает ее насквозь, и под изумрудным хитиновым покровом просвечивают темные внутренности. Таня смущенно говорит, что приняла ее за геккона. Этой здоровенной рептилии, бронтозавра в миниатюре, действительно можно испугаться, особенно когда она сидит на каменной ограде, раздувается, грозно поднимает гребень и надсадно верещит по-крысиному. От натуги геккон весь краснеет, а гребень прямо-таки полыхает малиновым пламенем.

— Кыш, кыш! — я взмахиваю рукой, ящерица опрометью бросается вниз, а я, спотыкаясь о ящики и перемалывая хрустящие крылышки тараканов, бреду в свою комнату.

Зеленые поля и наполненные ветром паруса — такова земля Бангладеш, гигантская дельта пяти речных систем, изрезанная бесчисленными каналами и речушками.

Сон как, рукой сняло. Выхожу во двор, в душную липкую тьму. В нескольких сантиметрах от лица проносятся летучие мыши. Они летят совершенно бесшумно, и только резкие дуновения выдают их полет. Удары воздуха теплые, как бывает, когда наклоняешься к костру. На дворе пока только апрель, а каково здесь будет летом!..

Иной раз думаешь, нужны ли здесь одеяла, ведь и в голову не придет укрываться, даже ночью. На самом же деле для миллионов бенгальцев одеяло — это и штаны, и рубашка, и пол, и потолок. Мы видели лагеря беженцев на окраине Калькутты. Тысячи импровизированных палаток из ящиков, бамбука и тростника. Большинство из них сейчас уже пустует, люди возвращаются в родные места, но там, где еще живут, крышу неизменно образует одеяло. На каждом его углу надпись «Made in India» — «Сделано в Индии».

Мы после этого по-другому взглянули на наши одеяла. Они поплотнее индийских, и шерсти в них побольше, а вот надписей — никаких. Кстати, я обратил внимание и на американский «релиф»: даже на банках со снятым молоком изображено рукопожатие светлой и смуглой рук на фоне звездно-полосатого флага. И надпись: «В дар от американского народа». На нашей же сгущенке: «Молоко незбиране з цукром». Сейчас в Бангладеш десятки тысяч человек учат русский язык, но вот украинский знают, пожалуй, немногие.

В конечном счете дело, конечно, не в этом. Жители Хили, которые окружили вчера трибуну и слушали речь руководителя нашего отряда профессора Тарасова, никогда не забудут, кто в трудную минуту протянул им руку помощи. И те сотни бедняков, что ежедневно приходят в «релиф-пункт» за молоком, детским питанием, что получают одеяла и медикаменты, они тоже не забудут...

Я стою рядом с нашим переводчиком Хусейном, помогаю раздавать продукты, слежу, чтобы не оттерли стариков и женщин с детьми на руках. До чего же все они худы! Тут сказывается и постоянное недоедание, и частые кишечные заболевания. Ведь подпочвенные воды подходят к самой поверхности, колодцы мелкие, вода не успевает отфильтроваться. Кипятить не на чем.

По дороге я не раз обгонял грузовики с яркой эмблемой государственной электрокомпании «Вапда». Они везли бетонные столбы электропередачи. Но сюда, в Хили, столбы еще не дошагали. Здешнее топливо — бензин, керосин. Ни угля, ни дров. Мы кипятим стерилизаторы на бензиновой плитке. Я заправляю ее еще с вечера. Утром не протолкнешься с канистрой к входу. С рассвета люди запруживают весь двор, и только в дверях нашим помощникам удается распутать клубок очереди в нитку. Впускают по нескольку человек. Женщины, приподняв полы сари, с опаской поглядывая на белые халаты врачей, проплывают налево, в комнату, где принимает Татьяна. Мужчины остаются в большой приемной.

Бамбуковый плот, сплавленный по реке, без особого труда превращается в стенку дома.

— Садитесь, больной!

Больной размещается на ящике. Стульев у нас мало, да и стол всего один. Короткий, наподобие кухонного. Служит в качестве операционного ложа.

— Поднимите рубашку!

Традиционное приглашение врача. Правда, большинство наших пациентов без рубашек, на худом бронзовом теле рентгеновским темным силуэтом проступает грудная клетка...

Особенное внимание больных привлекает стерилизатор. В работе — это прямо-таки музыкальный ящик. Булькает вода, свистит пар, выбивают кастаньетную дробь прыгающие в кипящей воде шприцы.

— Укола не бойтесь, — Леша для наглядности закатывает рукав халата. Больной может убедиться, что и сами врачи не избежали прививок; нам дважды вводили противооспенную вакцину — перед отъездом и в Дакке.

Входит парень лет семнадцати. Рука на перевязи. Рубашка и брюки цвета хаки, независимый открытый взгляд. Этого иглой не испугаешь. Таджудин Алам — «мукти бахини», он сражался в отрядах партизан. Пулевое ранение навылет. При хорошем уходе давно бы зажило, но на нет и суда нет. Грязная, пропитанная кровью повязка падает в ящик. Хирург Алексей Глаголев осторожно очищает рану от мельчайших осколков задетой пулей кости. Рана кипит, прижженная перекисью водорода (от йода ткань хуже зарубцовывается). Затем вводит дренажную трубочку и накладывает на рану свежий бинт:

— Перед нашим отъездом не забудьте зайти на перевязку!

Таджудин Алам побледнел, но не издал ни звука во время этой болезненной процедуры: ведь он «мукти бахини». Зато теперь бывший партизан дает волю своим чувствам. Улыбаясь, он обходит приемную и всех дружески похлопывает здоровой рукой: «Москва — друг, Бангла — друг».

Да, недавняя война дает себя знать. Сегодня мать притащила мальчика, из бедра которого Глаголев извлек осколок мины. Обычная история. Сын пас буйволов, один из них наступил на спрятавшуюся под кочкой мину. Буйвола — на куски, у мальчика на бедре, обмотанном пестрым лоскутом, оторванным от материнского сари, рваная рана. Глаголев накладывает швы. Мальчик не плачет, только судорожно сжимает — того гляди прорвет — пакет с сухим молоком, выданным в качестве премии за храбрость: шутка ли, он первый раз в жизни у врача!

Особо тяжелых больных через Дакку отправляем на лечение в Москву.

К трем часам дня официальный прием закончен, но уже через час в дверь комнаты, где мы живем, осторожно стучат. Секретарь местной ячейки Народной лиги привел показать врачам брата, а заодно и мужа его племянницы. Постепенно комната заполняется родственниками наших новых знакомых, знакомыми родственников. Люди заглядывают через оконные решетки, толпятся на веранде, рассаживаются на койках. Одних привели сюда разные болезни, других просто желание увидеть советских людей, третьи пришли поговорить с уважаемыми гостями. Комната пустеет только с заходом солнца. Но рабочий день далеко еще не закончен. Надо приготовить бинты, открыть новые ящики с лекарствами, продезинфицировать инструменты, убрать подальше микроскоп, к которому все время примериваются любопытные мальчишки.

Подводим итог: сегодня осмотрели триста восемьдесят пять человек. Вчера — четыреста три, завтра тоже будет не меньше. Сквозь сон слышим, как скрипят телеги, мычат распряженные буйволы — крестьяне из окрестных деревень с ночи спешат занять очередь.

Тарасов уже просил Дакку подбросить медикаментов. Прилетит или немец на «Моските» из Международной лиги Красного Креста, или наши на МИ-8. Вертолеты в разобранном виде прибыли на «Антеях» вместе с нами. Теперь они уже смонтированы и переданы правительству Бангладеш. Наши летчики совершают полеты в разные части страны, перевозят «релиф». Без вертолетов здесь туго, особенно летом. С июня по сентябрь, когда в Гималаях тают снега, а муссоны исправно перекачивают на сушу океан, вода заливает чуть ли не половину всей территории республики. Железных дорог — чуть больше 900 километров, шоссейных — две с половиной тысячи. Даже сейчас, в сухой сезон, во многие районы не проберешься: взорваны мосты.

Чтобы получить щебень в стране, где практически нет камня, приходится сначала обжигать кирпичи, а затем дробить их.

Бетонные полосы Даккского аэропорта тоже пестрят заплатами забросанных гравием воронок. Нашим могучим «Антеям» едва-едва хватило полосы для приземления. Тормозили так, что задымились колеса, и их на ходу забрасывали из огнетушителей хлопьями углекислоты. В накаленном бензиновом воздухе аэропорта вдруг запорхали снежинки, колеса покрылись белой изморозью. Так ознаменовалось прибытие русских. А когда из чрева самолета выползли наши машины, сотрудники аэропорта, которые пришли нас встречать, стали чуть ли не из-под колес выхватывать комочки глины, налипшей на скаты УАЗов в Шереметьеве. «Русская земля», — поясняли они и бережно рассовывали по карманам неожиданные сувениры.

Здесь земля совсем другая — желто-красный песок, нанесенный разливами рек. Сейчас водные артерии сжались, превратились в капилляры. Дожди запаздывают. Мы почувствовали эту затянувшуюся сушь сразу же, как выехали в Хили: раскаленными бортами УАЗа, протекторами колес, которые беспомощно прокручиваются в толстом ковре красной пыли. Он выстлал весь путь на участке Богра—Джайпурхат. При скорости двадцать-тридцать километров облако пыли наглухо окутывает машину. Лешу Глаголева, который рискнул поехать со мной, тогда как остальные отправились из Дакки на вертолете, это очень беспокоит: безукоризненно белые рубашка и шорты прямо на глазах перекрашиваются в густой коричневый цвет. Каково ему, хирургу, пассивно наблюдать нашествие мириад пылинок, каждая из которых, как известно, несет сотни микробов!..

...Я наконец-то опять проваливаюсь в сон, как вдруг крики: «Доктор, доктор!» На дворе пляшут светлячки керосиновых ламп, шлепание босых ног гулко отдается на ступеньках. Через минуту мы уже знаем, что неподалеку от Хили, почти на границе с Индией, перевернулся бензовоз, ранен водитель. Это, говорят, совсем рядом, милях в пятнадцати (1 Английская миля — 1609 метров.). Со всей возможной скоростью вгрызаемся в беспросветную толщу из мглы и пыли. Едем двадцать, тридцать минут. «Желание сокращает расстояния», — гласит местная пословица. Пятнадцать миль все больше растягиваются, побивая все представления о пересчете английских мер в метрические. Наконец, за поворотом на пять метров ниже полотна дороги — громада бензовоза, опрокинутая набок. Хотя и ночь, вокруг толпа. Почти на ощупь, подсвечивая фонариком, Олег Феодосьевич и Леша определяют: перелом бедра, пробита черепная коробка. Оперировать нужно немедленно. Только вместо кафеля операционной — черные стены ночи, подкрашенные красной пылью, вместо операционного стола — брезент. А самое неприятное то, что вместо бестеневого рефлектора — тусклые лучики ручных фонариков. Нет, так не пойдет! Я даю задний ход, каким-то чудом разворачиваюсь на насыпи, и вот мощные передние фары УАЗа выхватывают из темноты прямоугольник импровизированной операционной. Тарасов удовлетворенно кивает головой. Но меня в кабине не оставляет тревога: как бы не подвел предательский грунт насыпи. Того и гляди сам окажешься в операционной...

Это на следующий день газеты напишут: «Посреди ночи русские врачи оказали неотложную помощь индийскому шоферу буквально на земле Бангладеш». А сейчас — остановить кровотечение, наложить шину, забинтовать голову, перенести раненого в машину и скорее, скорее домой: до утреннего приема осталось каких-нибудь четыре часа и нужно хоть немного поспать.

Велорикши — полновластные хозяева даже на Навабпур-роуд, главной торговой улице Дакки.

День в Кокс-Базаре

Кокс-Базар — это километры серебристого песка, Кокс-Базар — это бесчисленные лавочки, где продают бирманские трубки и бирманские юбки, Кокс-Базар — это мальчишки, что пристают к тебе на каждом шагу и предлагают купить поделки из раковины, а то и жемчуг. Они позванивают стеклянными ампулами из-под лекарств, в которых перекатываются матово-белые капельки. Среди них нет-нет да и промелькнет редкая розовая жемчужина. Представляю, как падки до них были туристы. Теперь туристов нет, и самый длинный пляж в мире (так утверждает буклет департамента туризма в Карачи — на обложке слово «Пакистан» зачеркнуто и сделана надпечатка «Бангладеш») пустует: у местных жителей слишком много других забот.

Кокс-Базар — это часто встречающиеся в толпе лица с монголоидным разрезом глаз: ведь рядом Бирма. В крошечных мастерских проворно скручивают сигары, прядут вручную шелковые ткани известные искусницы из племени мог. В лесистых горах, окружающих Кокс-Базар, живут малоизученные племена. Горцы лишь изредка заглядывают в Кокс-Базар, чтобы обменять свои бамбуковые поделки, звериную шкуру, связку бананов на проволоку для силков, пули, консервы.

Для нас Кокс-Бдзар — это снова ежедневные выезды в отдаленные таны (1 Тан — административная единица в Бангладеш.), это сотни больных, как было в Хили, в Силхете, в Кхулне. Только в одном, месте встречалось больше раненых, в другом — больных. Трахомой — особенно в чайных районах Силхета; черной оспой — в Гопалгандже; холерой — в Шри-Мангале. И наши медики, верные славным традициям Ивановского, Заболотного, Тарасевича, осматривали больных в холерных поселках, оказывали им необходимую помощь.

Слух о бригаде советских врачей намного опережает маршруты нашей машины. Помню, как-то ночью нас разбудил нетерпеливый клаксон «джипа». В комнату вбежали взволнованные люди и чуть ли не на руках вынесли еще сонных Тарасова и Глаголева. Только в машине им, наконец, рассказали, что в нескольких десятках километров от Шри-Мангала, в Молми-Базаре, уже несколько дней мучается роженица. За помощью приехали к русским, хотя в самом селении имелся доктор, а ближе, чем мы, работала группа английских врачей.

Но что поделаешь, если наша популярность действительно заслуженная.

Рис в Бангладеш выращивают и на заливных полях равнины, и в горах юго-востока, где распространено подсечно-огневое земледелие. Обмолачивают же рис традиционным способом — собственными ступнями.

Роды оказались сложными. Новорожденному повезло — его принимал сам проректор Ленинградского педиатрического института.

Уже в первый день по приезде в Бангладеш Тарасов просил направить наши два отряда в те места, где положение наиболее тяжелое. Просьба была охотно выполнена. За два месяца мы успели побывать в самых дальних и труднодоступных, а в силу этого и наиболее нуждавшихся в медицинской помощи районах. Насколько острой была эта нужда, трудно себе представить. Ведь даже в крупных населенных пунктах частенько нет больницы, восемь из десяти наших пациентов впервые видели врача. Причина же всего этого в том, что долгие годы военные режимы Исламабада совсем не заботились о нуждах бывшего Восточного Пакистана.

Сейчас в Бангладеш много работников Красного Креста из разных стран: кроме нас, здесь работают французы, канадцы, австралийцы, англичане. Мы встречаемся с коллегами по возвращении из маршрутов в гостинице «Интерконтиненталь» в Дакке — два дня кондиционированной прохлады и горячих бесед с холодным пивом, а потом, случается, оказываемся в одном месте и помогаем друг другу. «Все отряды Красного Креста — пальцы одной руки» — так охарактеризовал это многонациональное сообщество один из руководителей министерства здравоохранения Бангладеш.

Правда, сообщество сообществом, но иногда создается впечатление, что англичане все еще претендуют на некое исключительное положение в республике. С их языка все время слетает словцо «Бенгалия», как называли эту провинцию британские колониальные чиновники. Да и работают группы английских врачей обособленно. Особенно ревниво и подозрительно они относятся к русским. Даже в том, что мы делали прививки от оспы родителям Муджибура Рахмана в его родной деревне Гопалгандж, им чудятся политические «козни красных».

Как-то на переправе к нам подошел высокий парень в синей рубашке с погонами. Из-под синей же шапочки с козырьком — униформа английской миссии — веником падают на плечи желтые волосы. Застрял грузовик, а парню срочно надо в Дакку. Мы предложили подвезти.

— Как? Вы, коммунисты, возьмете меня в свою машину?!

Совершенно дремучий в политическом отношении человек, а вот по-бенгальски говорит превосходно...

Скорость на шоссе Кокс-Базар — Дакка минимальная. Разогнаться негде. Шоссе, насыпью вознесенное над полями, прошитыми нежными строчками молодого риса, узенькое. А тут еще по обочине разложены сушиться стручки красного перца, на полотне дороги, как на току, молотят рис. Впрочем, движению мешают и более солидные препятствия. В маленьких болотцах, что образовались после буйных муссонных дождей, по самые ноздри зарылись в жижу буйволы. Надоест буйволу лежать, он выходит на шоссе, стряхивает с себя лепешки ила, мотает рогами в мелких белых цветочках вроде незабудок, пытается схватить губами сочную лиану водоросли, которая перекинулась через хребет, и путает ее с собственным хвостом, таким же растрепанным и зеленым.

Стоит притормозить, как к машине подбегают деревенские ребятишки, протягивают фрукты, кокосовые орехи. Глаголев на лету подхватывает орех и по-хирургически точно, одним ударом, рассекает черепушку кокоса топориком — открывается природная консервная банка стандартной емкостью 0,4 литра прохладного кокосового молока. А мимо нас на тележках везут в ящиках кур и уток, в корзинах — полосатых рыбин. На рынке их вываливают прямо в песок, и они ползают перед продавцом, поводя по песку длинными усами. Рыбью чешую не чистят, а оббивают камнем, брюхо потрошат на специальном станке из пересекающихся острых стальных плоскостей.

Все время приходится лавировать между колясками велорикш. Даже здесь, в сельской местности, их тысячи, почти так же много, как на улицах большого города. Да и чему удивляться. Через каждые два-три километра одно селение сменяет другое, и все шоссе вроде как главная деревенская улица. Там, где народу поменьше, я прибавляю газ. Впрочем, таких пустынных участков мало. Практически едешь как бы в сплошной толпе людей. Люди на дорогах, люди на полях, люди на паромах. Словом, этакая наглядная статистика: Бангладеш занимает одно из первых мест в мире по плотности населения — пятьсот человек на квадратный километр.

А там, где останавливались советские люди, эта плотность сразу возрастала в несколько раз. Вот и сейчас, когда мы подъехали к паромной переправе через Мегхну, сотни людей сразу окружили нашу машину. Тысячи вопросов.

...Помню, как меня поразил заведующий силовой подстанцией в Шри-Мангале. Он часто приходил к нам после работы, рассказывал о себе. Муним Абдул Хан закончил технический колледж в Дакке и мечтает продолжить образование в Советском Союзе. Пока же достает книги о нашей стране, где только может, и знает поразительно много. По контрасту мне вспомнился длинноволосый англичанин, и я спросил Мунима:

— Почему у вас в Бангладеш все так хорошо разбираются во внешней политике?

— Так ведь она была для нас вопросом жизни и смерти. Для каждого взрослого бенгальца в последние два-три года внешняя политика была не разглагольствованиями, а борьбой — с автоматом в руках, с гранатами за поясом.

— Ну хорошо, теперь война позади, отчего же теперь все еще не стихают споры о внешней политике?

— Почему о внешней? Скорее о внутренней. Посмотрите сами, ваши моряки сейчас расчищают порт в Читтагонге, ваши вертолеты развозят по стране мешки с новыми «таками» взамен пакистанской рупии. А кто первый начал снова закупать у нас джут? Советский Союз. Вчера ваш Алексей лечил мою тетку, так она говорит: «Такой внимательный, все насквозь, до самого нутра, видит». Вот видите, дружба с вами — наша внутренняя политика, — засмеялся Муним, очень довольный своей шуткой...

Река Мегхна широкая, но довольно мелкая. Сильный ветер легко вздыбливает водную массу. Рядом на пароме сгрудилась группа парней и девушек, наверное, студенты Даккского университета, их много разъехалось в эти дни по стране для оказания помощи пострадавшим районам. Им бы опыт наших студенческих отрядов! Но он будет и у них. А пока на перевернутой корзинке сидит девушка, на другой корзинке — ее небольшой музыкальный инструмент с клавишами. Внутри ящика — мехи. Рядом стоит второй музыкант — парень с двухструнной мандолиной-дотарой. Студенты поют «Салам мукти бахини» — о борцах за свободу. Мы уже узнали мелодию этой песни и тихонько подпеваем. Паром резко кренится, и девушка едва успевает подхватить свою «фисгармонию». Поднимаются волны, но студенты только крепче берутся за руки и еще громче поют. И даже секущий дождь не мешает им.

Между тем другие пассажиры с беспокойством оглядываются на большие валы. Недаром нас предупреждали об опасностях переправы через Мегхну. Слабосильный движок парома чихает, и — чем черт не шутит! — я сую в руки каждому, за неимением спасательных поясов, по пустой канистре.

Наконец паром пристает к отлогому берегу, но неприятности на этом не кончаются. Часть колеи загородил кузов сгоревшего грузовика, еще в нескольких метрах — развороченный танк. УАЗ, натужно ревя, пробуксовывает в раскисшей от дождя колее. «Да здравствует Бангла!» — десятки рук подхватывают машину и чуть ли не выносят на шоссе. Впереди очередной маршрут, сотни людей, которым нужна помощь...

У каждого народа в момент высокого духовного подъема рождается призыв, звучащий как клич победы. «Джой Бангла!» — лозунг республики Бангладеш. Этот возглас мы слышали в порту Читтагонга, на рисовых полях Комиллы, на чайных плантациях Силхета — всюду, где народ Бангладеш своим трудом утверждает уверенность в завтрашнем дне.

Апрель — июнь 1972 г.

Просмотров: 4672