Выдержка для Ахмеда

01 марта 1973 года, 00:00

Выдержка для Ахмеда

Моя неопытность внушала опасение и мне, и редакции. Естественно: я получил задание сфотографировать крупнейшего в мире африканского слона по имени Ахмед, живущего в кенийском заповеднике Марсабит. Перед отъездом дама-редактор повела меня в зоопарк в Бронксе взглянуть на живого слона. Слона отделял от нас ров с водой, редакторша чувствовала себя на высоте положения и была чрезвычайно красноречива.

— Взгляните на него хорошенько. Главное для нас — показать характер слона. Показать! Но как? Только не вздумайте снимать разъяренного слона! Это банально.

Я невразумительно хмыкнул: от разъяренного слона я предпочел бы держаться подальше.

— Да, да, слишком банально! Куда интересней, например, слон в дождь, в бурю! Как он ведет себя, когда молнии озаряют асе вокруг?! Какое выражение у него в этот момент? В общем, я не привязываю своей точки зрения, но ваша главная задача — привезти снимок, какого еще не было. И, знаете, чтобы слон выглядел побольше, снимите его с самого близкого расстояния, пусть будут видны бивни и все такое прочее...

Я невольно поежился.

— А что, если просто написать под фотографией — «это самый огромный слон»?

Редакторша засмеялась...

Мне посоветовали обратиться за консультацией к Стэну Уэйману, одному из лучших фотографов-анималистов. Меня очень волновал вопрос: знает ли он заранее, снимая чайку, тигра или козодоя, что получится выдающийся снимок? Или все фотошедевры — результат кропотливого" труда в лаборатории?

Уэйман охотно пустился в разъяснения. Оказывается, глядя в видоискатель, он видит нечто такое, что связано с композицией: выражение морды животного, изящество его форм в момент движения. Вот это самое «нечто» как бы сообщает импульс его указательному пальцу, нажимающему на затвор фотокамеры.

— Хотите верьте, хотите нет,— сказал он, — но я чувствую это пальцем. Прямо-таки чертовщина какая-то.

— Но главное, — продолжал он, — в нашем деле, в фотоанималистике, — это везение и терпение. Однажды мне два с половиной месяца пришлось торчать на Баффиновой Земле в Канаде — я получил задание отснять полярных волков. День за днем колесил я по острову, исходил 200 миль вдоль и поперек, но так и не встретил ни одного волка. Только иногда слышал их отделенный вой где-то высоко в горах. И только когда я перестал их искать и позволил им самим найти меня, тогда я, наконец, увидел их.

— У животных, — поучал Уэйман, — чувства отражаются на морде. Взять хотя бы волков... Я видел, как они смеются, плачут, тоскуют, я видел смущение волчицы. И все эти выражения можно передать с помощью камеры. Я испытывал тот же трепет в указательном пальце... А вот есть животные без всякого выражения. Коза, к примеру. У коз всегда одно и то же застывшее деревянное выражение, которое никогда не меняется. Поэтому, если вы снимаете козу, вам нужно сконцентрировать свое внимание на другом аспекте... динамике, движении. Ее надо снимать в прыжке или в беге. Не дай, конечно, вам бог получить задание отснять козу...

— Увы, — сказал я, — мне очень повезло. Я должен снять не козу, а Ахмеда. Знаете, есть такой слон, самый большой в мире. Редакции, видите ли, необходимо знать, какое у него выражение во время грозы.

— Радуйтесь, что им не понадобилось снять крупным планом его выражение в припадке слепой ярости, — ободряюще заметил Уэйман. — Вот вам последние два совета: нажимайте на затвор пальцем, не бейте кулаком. Это раз. И не забывайте снимать крышку с объектива!

По дороге в Марсабит я остановился на один день у Питера Дженкинса, директора национального парка Меру. Этот идиллический уголок природы находится как раз на полпути между Найроби и Марсабитом. Дженкинс заведует не только парком Меру, но и заповедником в Марсабите. Именно в сферу его компетенции входит и «мой» Ахмед.

— Вы знаете, — доверительно сказал мне Дженкинс, — я двадцать лет прожил на юге Кении, и мне казалось, что уж я-то повидал на своем веку немало больших слонов. Но когда я увидел Ахмеда, я просто не поверил своим глазам; до того он огромен.

— Откуда же он взялся? — спросил я. — Каприз природы?

— Главное, как мне кажется, это наследственность, — задумчиво произнес Дженкинс. — Слоны здесь вообще очень велики. Возможно, это зависит от пищи, а может быть, дело еще и в том, что, начиная с 1912 года, когда

Марсабит был объявлен заповедником, Ахмеда никто не преследует, никто за ним не охотится. С тех пор уже более полувека он ведет легкую жизнь.

— А сколько же ему лет? — поинтересовался я.

— Обычно у слона шесть раз в течение жизни меняются зубы, потому что старые от употребления стираются. Шесть раз, не больше. В седьмой раз они уже не вырастают, и тогда — конец. Тогда слон уже не может поглощать те полтораста кило пищи, которые ему ежедневно требуются.

— Скажите, а как отражается возраст слона на его темпераменте, на его взглядах на жизнь, словом, если можно так выразиться, на его мировоззрении?

— Слоны в этом очень похожи на людей. Чем старше они становятся, тем спокойнее смотрят на жизнь. Они становятся все менее эмоциональными. Все, что их непосредственно не касается, мало их интересует. Им хочется только одного — покоя. Виски у них с возрастом проваливаются, и над глазами образуются впадины. Это явный признак старости. Плечи опускаются, они плохо держат голову, уши обвисают, кожа покрывается сеткой морщин. И ходят они — точь-в-точь старики, ковыляющие, опираясь на палочку.

— А что вы скажете насчет Ахмеда?

— С Ахмедом дело обстоит несколько иначе. Раньше он действительно был спокойный. Но мне кажется, что декрет президента, поставивший его под охрану закона, повлиял на него в худшую сторону. Последние полтора года Ахмед беспокоен. Он больше уже не тот мудрый и хладнокровный слон, каким я увидел его впервые.

— Нападает на людей?

— Как вам сказать? Он любит «провожать». Я сам тому свидетель. Да и не только я.

— А что это значит «провожать»? — спросил я, с надеждой подумав, что смысл этих слов трогателен и безобиден.

— Что это значит? — переспросил Дженкинс. — Как бы вам попроще объяснить. Ну, словом, сначала он делает ложный выпад, это своего рода демонстрация силы. За этим следует неторопливая пробежка в вашу сторону, а вы при этом лихорадочно пытаетесь сообразить, приблизится ли он к вам вплотную или нет. Удовольствие ниже среднего. Не желал бы вам это испытать.

В общем, имейте в виду — Ахмед сейчас очень опасен.

— А нет ли каких-нибудь особых признаков, которые указывали бы на смену настроения у Ахмеда? — деловито спросил я. Мне почему-то очень захотелось, чтобы такие признаки были.

— С вами пойдет лесничий — капрал Вако, — утешил меня Дженкинс, видимо прочитав эту мысль на моем лице. — Вако близко знаком с Ахмедом и поможет вам не только отыскать его, но и разобраться, что к чему. Когда Ахмед не в духе, он держит «хвост трубой». Вако хорошо знает эту его привычку и в случае необходимости сразу же предупредит вас.

— А если он нападет? Что же тогда все-таки делать? — задал я, наконец, Дженкинсу вопрос, который задавал каждому, кого встречал в Кении.

— Лучше всего взять ноги в руки, — порекомендовал Дженкинс, — мгновенно исчезнуть. Будто вас и не было.

С тех пор как был издан декрет президента Кениаты, капрал Вако несет полную ответственность за безопасность Ахмеда. Вако все время должен держать его в поле зрения и находиться на таком расстоянии, чтобы в нужный момент прийти ему на помощь и перехватить браконьера, покушающегося на его жизнь и бивни. Несмотря на то, что Ахмед не мышь и не антилопа, задача эта не из легких. Территория, на которой он обитает, весьма обширна. Ахмед не привык топтаться на одном месте и часто совершает стремительные марш-броски, особенно в сезон дождей, когда его неожиданно можно встретить за 30 миль от обычного местонахождения.

Худые длинные ноги Вако не знают усталости. За спиной у него — винтовка калибра 30.06, на голове — кепи. Спереди на кепи — служебная кокарда, указывающая на принадлежность Вако к персоналу национального парка, сзади — матерчатый козырек, который он опускает, чтобы предохранить затылок и шею от палящих лучей солнца. Ранним утром, когда над горами клочьями висит холодный туман, Вако носит плащ-накидку военного образца. Когда туман отступает и пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи яркими пятнами ложатся на землю, Вако снимает с себя плащ, делает из него скатку и надевает через плечо.

Слегка пригнувшись, Вако быстро пробирается сквозь заросли каким-то особым крадущимся шагом, совершенно бесшумно и с необыкновенной легкостью. То и дело он внезапно замирает на месте, стоя на одной ноге и устремившись всем корпусом вперед, словно болотная птица во время охоты, а затем так же бесшумно продолжает свой путь. Я иду за ним следом и стараюсь во всем подражать ему, широко раскрыв глаза и навострив уши, тщетно пытаясь увидеть или услышать, что же насторожило его.

Нашему общению сильно мешает языковый барьер. Беседуя с капралом, я почему-то непроизвольно перехожу на ломаный итальянский, видимо, потому, что, на мой слух, он чем-то напоминает суахили. Когда Вако указывает мне на следы Ахмеда или на ощипанную им ветку, я говорю ему: «Си». И добавляю для верности: «Э веро. Ва бене». («Да. Правильно. Все в порядке».)

Вако, кажется, одинаково хорошо не понимает ни английского, ни итальянского. Время от времени мы делаем короткий привал, я достаю из кармана тоненький разговорник языка суахили, изданный еще в 1936 году, и судорожно пытаюсь пополнить свой словарный запас. Однако мои усилия напрасны. Я только попросту трачу время, изучая все эти бесполезные тексты, содержащие, как утверждается в предисловии, все фразы, слова и словосочетания повседневного обихода, необходимые для непосредственного общения с местным населением. Вот некоторые из них:

«Этот человек — знахарь. Смотрите, у него в кармане лягушка. Гиппопотам разрушил нашу хижину. Великий вождь, много ли у вас буйволов? Уборная полна блох. Свинья европейца свалилась в яму. Сэр, одолжите мне английскую булавку, мне нужно вытащить из ноги клеща...» и т. д. и т. п.

Как-то мы набрели на небольшое стадо слонов. Я спрятался за дерево и уже навел было объектив, как вдруг услышал в ветвях странный свист и увидал змею, быстро скользящую вниз по стволу. В испуге отпрянув, я выпустил камеру из рук и, совершенно позабыв о находящихся поблизости слонах, истошным голосом закричал: «Вако, гуардате! Мамба, мамба!» Я очень боюсь змей и плохо в них разбираюсь: все они для меня на одно лицо.

Поэтому при виде любой змеи, какой бы безобидной на вид она ни была, у меня непроизвольно вырывается крик «мамба» — «кобра».

На этот раз змейка была такой маленькой и беззащитной, что испугалась, наверное, больше, чем я. Она исчезла раньше, чем я успел ее толком разглядеть. Капрал Вако так хохотал, что у него с готовы едва не свалилось кепи. Весь юмор ситуации дошел до меня позднее, когда мне объяснили, что слово «мамба» на языке суахили означает «крокодил». Мой истошный крик «Осторожно, крокодил!», который я издал при виде змейки размерами чуть больше дождевого червя, сразил Вако наповал. Он катался по траве и буквально корчился от душившего его смеха, зажимая себе рот руками, чтобы, не дай бог, его не услышали слоны. Не думаю, чтобы после этого случая Вако мог принимать меня всерьез.

Выдержка для Ахмеда

В конце концов, покажемся он нам во всей своей красе или нет?! Я уже начинал терять терпение. Мы слышали, как Ахмед бродит вокруг нас в сопровождении своих телохранителей — «аскари», молодых слонов, составляющих его свиту; до нас явственно доносился треск обламываемых ветвей: слоны обедали. Мы устроились в таком месте, откуда был очень хороший обзор. Когда мы расположились там, солнце стояло в зените. Шел час за часом, солнце медленно и неуклонно двигалось к западу, все ниже и ниже опускаясь к красным песчаным холмам пустыни, а Ахмед так и не появлялся. Он, видимо, о чем-то раздумывал, не спеша жевал, переваривая пищу, и чесал брюхо о стволы деревьев где-то совсем рядом.

Утром этого дня Вако спросил меня:

— Ахмед — пикча мцури?

Я заглянул для верности в разговорник: Вако спрашивал, есть ли у меня уже «хороший снимок» Ахмеда.

— Хапана, — ответил я. — Порка мизерна.

Первое из этих слов означает «нет» на языке суахили, а последующие — очередной набор слов по-итальянски.

До сих пор мы встречались с Ахмедом всего три раза. Впервые это произошло через несколько часов после моего прибытия. Прибежал Вако и сообщил, что Ахмед и сопровождающий его огромный «аскари» будут здесь ровно через десять минут. Оба слона, питаясь на ходу, медленно направляются в нашу сторону, и мы обязательно их увидим.

Десять минут. Я взглянул на часы: он должен появиться в 4.32. Это казалось невероятным. Минуты ожидания тянулись бесконечно долго. Мы подались вперед, вглядываясь в просвет между деревьями, словно ожидали трансконтинентальный экспресс, изо дня в день прибывающий точно по расписанию в 4.32. В назначенный срок в поле зрения появился лоб Ахмеда. Затем показалась голова его спутника. Я вытянул шею, чтобы получше разглядеть марсабитского великана. Вот он на миг возник передо мной. Разорванное ухо. Ряд бородавок вдоль спины. Он остановился у дерева, ухватил ветку и пожевал ее. Сквозь листву мелькнули его огромные бивни. Я нащелкал две полных кассеты, но на пленке запечатлелась лишь густая зеленая листва, непроницаемым щитом заслонившая Ахмеда от объектива. Ахмед, к сожалению, слишком мало съел и остался невидимым. Беспрерывно нажимая на кнопку затвора, я ни разу не почувствовал нужного для создания фотошедевра трепета в указательном пальце.

На следующий день мы обнаружили Ахмеда уже высоко в горах, в такой чащобе, что с трудом смогли разглядеть его морщинистую заднюю ногу. Было безветренно. Мы подобрались к нему метров на тридцать. Наведя объектив на то место в зарослях, где стоял Ахмед, я делал снимок за снимком... Необычные для этих диких мест звуки, легкие щелчки срабатывающего затвора фотокамеры, отдавались у меня в ушах словно раскаты грома. Внезапно треск ветвей прекратился, слон перестал жевать. Неужели он тоже услышал? Господи, скорей бы закончить и убраться восвояси... Я чувствовал себя так, будто меня заперли наедине с буйнопомешанным, и достаточно одного моего неверного шага, чтобы он набросился на меня...

В третий раз мы увидели Ахмеда на открытом месте, но сильный туман мешал мне фотографировать. Слон направлялся в заросли. Вако очень не нравилось направление ветра. Его беспокоили «аскари», остававшиеся невидимыми для нас. Туман был настолько плотным, что легко можно было ошибиться и принять идущего прямо на нас большого слона за облако густого тумана или окутанное туманом дерево. Такая ошибка могла бы нам дорого обойтись.

На несколько дней мы потеряли Ахмеда из виду. И вот сейчас вако напал наконец на его след, и у нас появился шанс увидеть его в четвертый раз. Мы сидели и ждали. Солнце продолжало склоняться к горизонту и уже готово было скрыться за красные холмы. Слоновья трава перед нами буквально пламенела, освещаемая лучами заходящего солнца. Ахмед находился где-то совсем рядом, скрытый от нас стеною деревьев. Вполне возможно, что он сейчас отдыхал, оперев голову на свои гигантские бивни.

Слева от нас затрещали кусты. Веко тревожно оглянулся.

— Аскари, — прошептал он.

Из зарослей показалась голова слона. Он находился примерно в 50 метрах от нас с подветренной стороны.

— Кидого, — сказал Вако.

Он имел в виду, что это небольшой слон, по-видимому, один из «аскари». Меня в свое время предупреждали, что они могут оказаться куда опаснее старого великана.

...Ахмед вышел из чащи прямо напротив нас. Казалось, он материализовался из пустоты, настолько внезапным было его появление. Я бы никогда не поверил, если бы не увидел своими глазами, что такая махина может двигаться так бесшумно и легко.

Сначала он сделал несколько шагов в нашу сторону, гордо неся перед собой великолепные бивни, действительно напоминавшие лиру. Затем он повернулся к нам в профиль и медленно пошел дальше, будто специально позировал. Я не заставил себя ждать и навел камеру. Марсабитский великан полностью уместился в кадре «Лейкафлекса» с 300-миллиметровым объективом. Кадр за кадром лихорадочно нажимал я на кнопку затвора.

И вдруг у меня наступила странная реакция. Меня охватило непреодолимое внутреннее беспокойство, навязчивое чувство неудовлетворенности из-за того, что я вынужден смотреть на это чудо природы не прямо, в упор, собственными глазами, а через сложную систему оптических линз фотообъектива. Ведь я видел не самого Ахмеда, а лишь его миниатюрное изображение, втиснутое в рамки видоискателя. В центре рамок дрожала слабо мерцающая стрелка экспонометра, у нижнего края светился индикатор экспозиции. Вдобавок ко всему в подсознании копошились и не давали покоя суетные мыслишки: надежно ли отрегулирован механизм? Правильно ли заряжена пленка? Была ли она заряжена вообще?..

Мои нервы не выдержали, я опустил камеру и стал просто смотреть. Смотреть, чтобы все увиденное неизгладимо запечатлелось в нервных клетках коры головного мозга, без помощи какого бы то ни было механизма. Смотреть так, чтобы потом, много лет спустя, вспоминая Ахмеда, мне достаточно было заглянуть в кладовые своей памяти, и не нужно было бы перелистывать пожелтевшие страницы фотоальбомов или напряженно вглядываться в нерезкие проекции слайдов на пластиковом экране.

Только сейчас, глядя на Ахмеда в упор, я понял, как он стар. Неумолимое время наложило на него неизгладимый отпечаток, словно беспощадный резец скульптора на глыбу гранита. В середине могучей спины, покрытой множеством бородавок, был явственно виден четко наметившийся провал. Кожа свисала глубокими массивными складками. Голова с огромным разорванным ухом казалась ссохшейся, как у мумии. Маленький злой глаз беспристрастно смотрел на мир без всякого выражения. Таким он мне и запомнился навсегда, пока неторопливо проходил мимо нас, и его огромные бивни мерно раскачивались вверх-вниз, вверх-вниз в такт его широким размеренным шагам. Он повернул обратно в чащу и скрылся в ней с таким исполненным трагизма чувством собственного достоинства, что я почувствовал себя страшно неловко, будто шпионил за ним и был пойман на месте преступления.

Вако наблюдал за мной, широко ухмыляясь.

— Пикча мцури? — спросил он.

— Си, — кивнул я и попытался улыбнуться.

Да, я добился своего. Эти фотографии, какими бы несовершенными они ни были, все-таки запечатлели древнее чудовище на закате жизни, чудовище, которое я видел воочию перед собой. Но когда я вспоминаю о нем, он видится мне таким, каким был в дни молодости: сильный и гордый, озаряемый молниями, твердо, стоящий под потоками воды в бурю и ненастье; или мечтательно прислонившийся к дереву на склоне горы в лунную марсабитскую ночь...

Джордж Плимптон

Перевел с английского Д. Лихарев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4994