В предгорьях Саян

01 января 1973 года, 00:00

В. Орлов (фото)

Сверху и снизу

«Ну как? Поражает? — спросил Бруссе. Над нами было только небо. Дорога кончилась каменным завалом, а Енисей и котлован находились внизу.

Двести метров отделяло нас от дна. На этой высоте свободно могли летать маленькие самолеты, и если бы самолет появился сейчас и прошел рядом с нами, то пронзил бы тело будущей плотины, потому что над нами она еще должна возвышаться на пятьдесят метров.

Между двумя клыками гор, которые сжимали здесь Енисей, говорил главный инженер, будет уложено десять миллионов кубов бетона.

— А на Красноярской только пять! — он вскинул руку с растопыренными пальцами.

Меж двух скал надо было вогнать «клин» высотой двести пятьдесят метров. То есть из-под Новороссийска, с Мархотского перевала, взять целиком гору из мергеля (это почти цемент), перенести ее сюда, из Европы в Азию, перевернуть вниз вершиной и опрокинуть прямо в Енисей.

— Только обтесать и пригнать, — рассмеялся Бруссе, когда я сказал о таком варианте. — Подавайте рацпредложение... Тогда мы управимся раньше восьмидесятого года.

Мы никак не могли оторваться от созерцания пропасти.

Осыпи спускались под нами одна за другой, и камни в самом низу лежали мелкие и нестрашные. Но только несовершенство нашего зрения делало их такими — они были огромны. И там, рядом с ними и далеко от них, шевелилось нечто игрушечное, изображавшее бульдозеры и краны.

Это сознание, что камни там безмерно велики, а люди — отсюда едва видные — все же обыкновении, как мы все, разрушало то впечатление, которое, как хотелось Бруссе, должен испытывать всякий привезенный сюда. Виделось, что тем обыкновенным людям, чтобы выполнить задуманное, потребуется колоссальный труд. А сейчас, когда каждый из них был занят своей очень малой работой, труд их не казался ни грандиозным, ни поражающим, потому что был таким, каким должен быть, какими были сами люди, — обыкновенным.

— Все шевелится... Порядок! — удовлетворенно сказал Бруссе.

Глядя отсюда, он проверял, как работает техника в котловане и работает ли вообще. Инженер вовсе не собирался забираться сюда, чтобы «парить», это был просто великолепный пост для наблюдения.

И все же мы с удовольствием спустились вниз, потому что здесь человек чувствовал себя самим собой, а не парящим над всеми. Это, пожалуй, больше поражало, потому что из котлована при взгляде вверх видно было, куда в конце концов люди должны подняться вместе с плотиной — к вершинам «клыков».

Енисей в верховьях — это каньоны, перекаты, шиверы. И мало кто отважится идти здесь в лодке ночью.

В гостинице, куда я вернулся, со мною жил юноша. При знакомстве мы назвали друг другу имена, но, как часто бывает, тут же забыли их, спросить еще раз стеснялись, время шло — спрашивать и совсем стало нехорошо, так что мне приходилось про себя называть его Юношей, а вслух — никак.

Это был румянощекий, со светлыми длинными волосами мальчик, обладавший столь могучими плечами, что его детское лицо и эти необъятные плечи, буквально торчащие в стороны и делавшие его неуклюжим, производили впечатление радостное. И, глядя на него, хотелось все время улыбаться.

За вечер он трижды заполнил окурками пепельницу, потому что курил всего два месяца и не знал, как и зачем это делают, сознаваясь, что хочет казаться взрослым. А в перерывах между этой непосильной для него работой рассказал свою жизнь.

И вот для него должна начаться новая. Я с улыбкой думал о том, как это произойдет. Дома по утрам его будила мама, а завтра ему впервые в жизни предстояло подняться самому. Машины уходили из поселка на стройку в половине седьмого.

Я вышел побродить по коридору, потому что увидел, что стесняю Юношу. Только не понимал в чем. Вернулся через полчаса.

Юноша стоял посреди комнаты. Он с испугом повернул в мою сторону лицо. Краска стыда залила его щеки, тут же он побледнел, опять зарумянился...

— А что? — сказал он наконец. — Хорошая еще. Правда?

— Да, вполне, — подтвердил я, оглядывая его спецовку.

Юноша глядел на себя с плохо скрытым восхищением.

— Немножко великоваты, — сказал он о сапогах. Но тут же добавил: — Сказали, это пока, потом подберут как раз... А комбинезон староват, правда?

— Да нет. Вполне приличный, — настаивал я.

— Нет, стиранный уже...

— Ну, один раз... Подумаешь!

— Вы уверены, что один?

— Абсолютно.

— Нет, правда?

Я не мог скрыть зависти... Юноша приехал из Томска, хотел попасть непременно на «большую стройку». Родители, конечно, были против; к тому же из товарищей его никто с ним не поехал, сказали, что будут ждать его письма: если хорошо, то тоже приедут.

Уже неделю он жил здесь, каждый день ходил по начальству, ждал переселения в общежитие, а пока безропотно платил по рубль тридцать за номер. Я говорю об этом потому, что видел: деньги у него на исходе. А он, устроившись и зная, что завтра выходит бетонщиком третьего разряда, так и не решился спросить в отделе кадров, сколько же будет получать.

— Стыдно как-то, — объяснил он, пряча глаза. — Скажут, по путевке приехал, а о деньгах спрашивает...

Нарочито небрежными движениями он стал снимать комбинезон, но не удержался и все же сказал:

— Хороший еще... Наверно, правда один раз стирали... И не рваный. Вот здесь только дырочка. Я зашью.

Мы легли. В темноте Юноша рассказывал. Оказывается, кто ни поселится в этой комнате, все ему говорят о себе: археолог хотел, чтобы он стал археологом, химик — химиком. Последний был географ.

— Старый уже, воевал... О географии каждый вечер рассказывал. Лучше, говорит, науки нет. Он в экологической экспедиции работал тут, проверяли, можно ГЭС строить здесь или вредно это... А что? — оживился Юноша. — Может, и правда стать географом?.. Как вы думаете?

...Утром меня разбудило радио. Значит, было шесть. Я прислушался и удивился. Юноша не спал. Я понял это по дыханию. Что же он не встает?

Он заворочался и вздохнул. Ему не хотелось подниматься — так тепло и приятно было лежать.

В темноте за стенами уже урчали машины. Я решил молчать. Мамы его здесь не было, мама была далеко. «Ты, Юноша, проспишь свой день. Сейчас уйдут машины, ты проснешься в девять, тебе станет стыдно, и ты придумаешь какую-нибудь причину. Она будет смешная... Это уж точно». И тут я не выдержал.

— Вставайте, Юноша, — позвал я тихо.

— Я сейчас, — извиняющимся голосом отозвался он. — Я только чуть-чуть полежу... Чуть-чуть еще... Ладно?


В. Орлов (фото)

«Зуб» плотины

Между работавшими в котловане возникла связь, которую не могли не ощущать даже только что пришедшие. Конечно, подобная связь существовала всегда: с самого начала люди, работая, давали работу друг другу, идя как бы следом; теперь же, когда готовилось место для «зуба» плотины, все поняли, что «зуб» и есть самое главное, и если завтра взрыва не будет, то в котловане в ближайшие дни станет просто нечего делать.

И, как всегда, на большой стройке нашлись люди, знавшие наперед, что этот момент всеобщей и явной зависимости наступит. Больше того, такие люди к этому моменту готовились. Прораб взрывников, например, стремился завести со всеми, кроме служебных, еще и другие отношения. Их нельзя было определить точно — например, назвать дружескими, и, кстати, не имей он их, дело бы все равно двигалось: те, от кого это зависело, также «тянули» бы до него энергию, другие — воздух для бурильщиков, а огромный экскаватор, находившийся прямо под площадкой, где бурили свои скважины взрывники, все равно бы разгребал завалы от прежних взрывов... Вопрос заключался лишь в том, как быстро это делалось. И вот настал момент, когда делать это медленно стало невозможно: до взрыва оставались половина рабочего дня и ночь, и за это время взрывники едва-едва успевали все приготовить.

Прорабу ничего не оставалось, как обойти все участки и словно бы напомнить о себе.

На «зубе» все шло хорошо. Кусок скалы буквально напичкали взрывчаткой, но этого было мало. Когда взрывом вырвет этот кусок, то в образовавшуюся яму заложат бетон — это как раз левый конец плотины, и тогда весь напор Енисея, сколько бы лет ни стояла плотина, будет падать на залитый в яму бетон, и он должен все выдержать. Так что не зря эту часть плотины назвали «зубом».

Потом прораб договорился со взрывниками, что работать придется всю ночь. Оказались и недовольные — завтра начиналась охота, было самое открытие, но прораб ловко ввернул, что и сам собирался завтра за ягодой, «но видишь, как вышло...».

Обеспечить освещение ночью тоже удалось легко. И вообще «связи» сработали хорошо. Кому-то он еще раньше рассказывал о двух братьях-взрывниках, которые по разу ошиблись: теперь у одного не было кисти правой руки, у другого — левой, но они продолжали работать. История не могла не трогать, и теперь те, кто знал ее, глядели на фигурки взрывников не просто как на чужих, незнакомых людей, но невольно искали среди них двух братьев, а значит, не могли отказать, если прораб попросит остаться на полчаса и помочь увести технику в котловане, подальше от взрыва... Другие знали, что прораб на этой своей третьей ГЭС уже собирался остаться совсем, а это была самая большая тайна. Все строители постепенно оставались рядом с какой-то стройкой, но решение об этом принимали всегда трудно и долго — можно сказать, всю жизнь, и люди часто изменяли ему, так как привыкали в конце концов к переездам и уже нуждались в них. Но прораб на этот раз решил твердо, и те, кто знал это, конечно, не могли отказать ему в каких-нибудь там рейках, при помощи которых взрывники засовывали в скважины заряды, или в другой мелочи, которая нужна была именно сейчас, и позарез.

Берега Енисея — это скалы. И рушить их можно только так.

Таким образом, уже к концу рабочего дня выяснилось, что со взрывом они успевают, это точно.

Ночью вывозили бурильные установки, отгоняли все, что можно отогнать из техники; ожидание взрыва все нарастало.

До этих минут больше думали о том, чтобы со взрывом успеть, теперь же стали тревожиться: а так ли все выйдет, не даст ли трещину фундамент плотины? До этого оптимисты говорили и доказывали, что все будет хорошо, сейчас же, когда время шло ко взрыву, больше молчали. Взрыв есть взрыв, и, сколько ни называй его «мирным», сила его не станет от этого менее страшной.

Теперь уже хотелось, чтобы время шло дольше. Но утро надвигалось. На НП — под перевернутым ковшом экскаватора — все уже было готово, и все знали, кто же те двое, что останутся под ковшом, чтобы сделать последнее движение...

И тут всем стало не то что не страшно, а словно бы безразлично, что произойдет. Сделано все, и, сколько ни оттягивай, другого не будет.

— Ну что? — пошутил кто-то из собравшихся. — Дернем «зуб»?

И через мгновение земля разверзлась.

Взрыв словно вылезал из-под земли, освобождая сам себя — свой звук, свои камни, — и можно было только удивиться тому, что каждый звук в его жутком грохоте, каждый вырванный им камень были рассчитаны...

Даже случайно видевших взрыв было много. Рано утром, еще на рассвете, ехавших по реке в лодках задержали. Многие и задержались с удовольствием. Теперь и они, сидя в лодках, тоже видели взрыв. И те, кто бродил по сопкам, собирая ягоду, при первом звуке взрыва тоже постарались посмотреть, как это произойдет, тоже сумели увидеть его. Это тем более было странно, так как взрывали в котловане часто. Но стройку в поселке знали хорошо, то есть в каждом доме даже не работавшие на стройке знали, что делается на ней сейчас, и всякий мог предложить — совершенно точно! — что надо делать там сегодня, чтобы дело шло лучше... Пока же в котловане гремел взрыв, глыбы перелетали реку, и камни опадали сверху, окутанные дымом и пылью. И всем хотелось скорее спуститься в котлован и узнать наконец: как там, на «зубе»?

Там все было благополучно.


Ванькины слезы

В зоне затопления собирались ночные гости, и мир оказался теснее, чем можно было ожидать. Федор-лесник, сидя по-турецки на кровати, любезно подавал каждому руку и улыбался: «О-о! Кто к нам пришел!»

Ритуал был старинным. В ночь на воскресенье гидростроители разъезжались из поселка в тайгу: кто за ягодой, кто за рыбой, но, чтобы не проводить ночь на холоде, набивались в избушку Федора, добравшись до нее на моторках. Здесь ночевали, а утром расходились по тайге.

Расположились по углам, глядя на Федора из темноты. Тот сидел рядом с керосиновой лампой и объяснял каждому новенькому, что стекла нет, он случайно раздавил его.

«Травили» о медведях. Как и во всех мужских разговорах, ценились случаи страшные или со всевозможными конфузами, и перещеголял всех Володя. С тех пор как он начал говорить, никто уже не решался перебить его ничем, кроме смеха. Он только что три недели шастал по тайге, оглядывая ее перед зимой, чтобы вернее ходить на соболя.

С медведей перескочили на взрывы, и оказалось, все любят смотреть, когда в котловане взрывают. Потом связь между рассказами стала неуловимой, потому что вспоминали людей разных и непохожих.

Прораб — он все же выбрался за ягодами — рассказал об экскаваторщике... Тот клал на камень свои карманные часы и, едва прикасаясь к ним огромным ковшом, закрывал их крышку. Как он умудрялся делать свой фокус, понять было невозможно.

Оказалось, экскаваторщика все знают или слышали о нем, не знали только, что десять машин едва успевают отвозить камни, чтобы он не простаивал. Не знали еще, что его сменщик до сих пор мечтает на спор сделать то же самое; он тренировался: закрывал ковшом спичечный коробок, и почти все удавалось...

— Только под конец давит, — сообщил под общий смех прораб.

Когда умолкли, я спросил Володю, где они будут охотиться, когда зальет здесь все.

Избушка стояла в окружении гор на берегу Енисея, и трудно было представить, как вода поднимется на двести пятьдесят метров, и все эти скалы, казалось, с медведями и соболями, распадки, солонцы, ягодники исчезнут под водой, а там, где мы сидим, будет дно.

— А чего нищему бояться? — пошутил Володя. — Эта деревня сгорит, в другую пойдем...

Засмеялся только Юноша. И его кто-то привез за ягодой, только до этого он помалкивал.

Володе не понравился смех.

— Охотимся мы не здесь, — без желания объяснил он, только чтобы не оставить его в неведении.

— А где? — смущенно спросил Юноша.

— Там, дальше... Откуда ты вообще взялся?

— Ладно, — примирительно сказал Федор. — Путного леса мало, где затопит... Да и тот вырубить хотят, — сообщил он спокойно. — Только как, однако, делать это будут, не знаю, — Федор покачался на койке. — Тут места есть: скала, прям, стоит, — он махнул отвесно рукой, — на ней сосны... Хорошие! Но как их снимешь? Только если скалолаз туда влезет, вниз их махнет. Больше никак их не взять.

Юноша оказался храбрым, или его прекрасно защищала наивность. Все молчали, словно знали какой-то верный способ, только не желали о нем говорить. А он спросил:

— Так как же будет?

— А никак! — удивился Федор. — Зальют, поди, да и все.

Юноша, только что выходивший из избы, наверняка почувствовал себя как на дне колодца: над Федоровой избушкой звезды, их охраняют вершины гор, и в ночной низине, на самом дне — все мы, и полуголый освещенный Федор во главе...

Странно прозвучал голос:

— Ванька если только согласится...

Горы, обступившие Енисей, одеты тайгой. Но и сюда поднялись бульдозеры.

Говорил прораб.

— Субботин, что ли? — усмехнулся Володя.

— Ну.

— Два раза с ним летал...

Все согласились, что другого такого тракториста в Союзе нет. Володя работал с ним, прежде чем податься в охотники. Только Субботин со своим бульдозером лез снимать лес на склоны, куда отказывались подниматься другие.

— Второй раз с ним падали, — вспоминал Володя, — два раза перевернулись. Я рядом сидел... Чувствую, только ноги зажало, вот здесь. Попробовал — ничего... Выполз кое-как. «Ваньк!» — зову. Слышу, не стонет даже. Ну, думаю, плохо дело... Выпилили мы его, прям из кабины вырезали... Его там так стиснуло — не шевельнуться... И ничего! Худой, черт, тощий, а как куда вот на такую гору, других лучше не зови — не полезет никто, один он... А иногда — прям ни с того ни с сего — плачет. Спрашиваешь: «Чего ты?» — молчит... Чудной мужик!

— Чего так? — испуганно спросил Юноша.

Никто не ответил. В наступившей тишине услышали шум мотора.

— Еще кого-то несет! — радостно сообщил добрый Федор.

Мотор стих, и все стали смотреть на дверь, радуясь в душе, что разговор прервался. Послышалось шарканье: кто-то отгонял собак в темноте.

— Кто это там? — лишне спросил Федор. — Поздненько уже!

Никто не приезжал в избушку пустым, и поэтому каждому приехавшему Федор радовался чистосердечно и открыто.

Дверь заскрипела.

— Кто ты? — грозно спросил Федор.

— Свои, Федя! — ласково ответил голос.

— Свои?

— Я, я... Ванька я... Ты уж перезабыл тут всех, в лесу-то... Ванька я, Субботин. Чего молчите-то? — И он снял шапку, чтобы поздороваться со всеми сразу. — Я вот решил тоже ягоду поглядеть, может, и мне осталось... Или уж нет ничего? Вон вас тут сколько собралось...

...Через час, когда мы все еще сидели, сгрудившись вокруг лампы, а маленький тощий Ванька обнимал за могучие плечи растерянного от счастья Юношу, я убедился, что все, о чем рассказывали, одна правда.

Ю. Лексин, В. Орлов (фото), наши специальные корреспонденты

Ключевые слова: Енисей
Просмотров: 4289