Три и дня три ночи в августе

01 сентября 1972 года, 00:00

Рисунок П. Павлинова

Николай Петрович Чикер проснулся раньше своих попутчиков и, чтобы не будить их, вышел из купе, потихоньку задвинув дверь. Светало. По вагону бродили зябкие сквозняки, покачивали занавески на окнах. Одну из тряпочек он намотал на перекладинку, сдвинул в сторону — чтобы не мешала глядеть. Подышал на стекло — стекло запотело. Да, вот и кончилось лето, утро прямо осеннее. Последние дни августа...

Покрикивая гулко, как в туннеле, поезд лесным коридором шел к Москве. Там их вагон перегонят на Курский вокзал, подцепят к южному составу, и через сутки с небольшим — знакомый светлый город, Черное море, служба. Ленинградские приятели часто подшучивали: «Из отпуска — да на юг! Сплошной курорт получается, а не служба...»

Точно паровозный пар, утренний туман сползал с пригорков, с полян и исчезал в рощах, кое-где тронутых желтизной и багрянцем. На одной из просек, затянутой прозрачной синей дымкой, шел одинокий грибник. Он брел, словно странник, с плетеной корзиной через плечо и с палочкой-посошком. И Чикер вдруг остро позавидовал ему: так было бы хорошо, скинув форменный китель и натянув какой-нибудь затрапезный ватник, двинуться по росным травянистым тропам в лесные дали, навстречу утренней свежести и птичьему гомону... Но все это теперь в лучшем случае откладывалось до следующего года.

Лес за окном стал редеть, а потом и вовсе исчез. Потянулись заросли тальника, и за ними открылось широкое белесое пространство.

— Московское море... — Рядом с Николаем Петровичем стоял проводник и, с неодобрением поглядывая на пассажира, распутывал занавесочку. — Московское море, — еще раз пояснил он,— а рыбы, говорят, с гулькин нос.

Из моря местами торчали травяные кусты. У недалекого островка, точно врезанная в стеклянную гладь, стояла черная плоскодонка с рыбаком. На берегу горел костер, и кто-то там возился у огня — должно быть, приятели того, с лодки. «На уху, наверное, надергали», — решил Чикер. И попытался вспомнить, когда он сам вот так сидел у костра, где висел бы над пламенем закопченный котелок с ухой, а дрова потрескивали и стреляли в небо снопами летучих искр. Разве что на Каспии?

...Под своды Ленинградского вокзала поезд втягивался осторожно, так что встречающие успевали найти за стеклами вагонов своих родных и знакомых, и потом спешили вслед все еще ползущему составу, расталкивая встречный поток. В веселой сутолоке на перроне бросились в глаза двое флотских. В отличие от остальных, они, казалось, никуда не спешили и лишь усиленно вертели головами, точно удивляясь и не понимая вокзальной суматохи. На мгновение Чикеру показалось, что он уже где-то видел этих двоих. Но вагон проплыл мимо, так и не дав рассмотреть их как следует.

Они появились сами — буквально ворвались в купе, и Николай Петрович даже охнул про себя от удивления — как мог их не признать на перроне! Виктор Иванович Субботин и инженер Балакирев — старые товарищи! Он еще не оправился от неожиданности — что это вдруг пришло им в голову перехватывать его вот так, на транзите, — а Субботин уже стаскивал сверху его чемодан, торопил: «Николай Петрович, быстренько, быстренько... Это все вещи? Ну пошли. Надо в Крым попасть поскорее». И он еле заметно повел глазами в сторону пассажиров, почти равнодушно повел так. Но этого было достаточно. Ни о чем не спрашивая, Чикер вышел из вагона вслед за Балакиревым и Субботиным. Отпуск кончился, и, по-видимому, сейчас начиналась служба.

Машина неслась по Садовому кольцу. «...Вот такие дела, — кончил свой короткий невеселый рассказ Субботин. — Вот такие дела», — добавил он и снова повернулся вперед, навстречу набегавшей дороге. Теперь Николай Петрович знал главное, из-за чего так второпях прервалось его железнодорожное путешествие. На флоте произошел редчайший случай: в результате аварии оказалась на грунте одна из подводных лодок.

Всех подробностей не знал и Субботин. Ему было приказано во что бы то ни стало найти Чикера. Он его нашел, и теперь им вместе с Балакиревым, предстояло лететь в Крым, а потом идти дальше, в район аварии, чтобы участвовать в спасательных работах.

Самолет ждал их и без задержки поднял в воздух. На высоте началась болтанка. Это была не та качка, к которой можно привыкнуть за долгие годы службы на флоте. Самолет то жестоко трепало, то начинало мягко, тошнотворно баюкать. Настроение портило еще и вынужденное безделье, чего уж Николай Петрович выносить физически не мог. Будь у него в руках хоть какие-нибудь мало-мальски стоящие детали аварии, он попытался, пусть приблизительно, проанализировать их, продумать ориентировочный план работ, что потом наверняка бы ему же и помогло. Такое бывало не раз. Сейчас же он был лишен всего этого. Оставалось глядеть в иллюминатор да попытаться отвлечься от воздушных испытаний.

...Он вспомнил костер на берегу Московского моря и рыбаков у огня. Неужели он сам вот так же сидел у котла с дымной ухой в последний раз на Каспии? Ну конечно, на Каспии... Тогда еще пришлось поднимать со дна «Дело» — плавучую батарею.

Небольшой отряд эпроновцев работал в пустынном районе у восточных берегов Каспия. Старенький водолазный бот да палатка в песках на берегу — вот и все их хозяйство. Поблизости на мелководье были затоплены некоторые из судов флотилии. И среди них — плавучая батарея «Дело». Наверное, ее бы так и бросили догнивать на дне, но «Дело» было переполнено боеприпасами, и на палубе сохранилось несколько шестидюймовых орудий. Боеприпасы, конечно, главное. Вот эпроновцам и дали приказ — поднять «Дело» и вывезти вместе с боеприпасами.

Чикер вспомнил потемневшие, скользкие снаряды, тупоносые и тяжелые, точно чугунные чушки. Они были набиты взрывчаткой, и никто из эпроновцев не знал, как поведут себя взрыватели, когда эти чушки придется ворочать. А в общем-то, работа получалась довольно простая, если бы не постоянная жажда.

Воду от случая к случаю доставляли отряду редкие пароходики из Астрахани. Когда становилось невмоготу, воду добывали сами. Из песка, как казахи-кочевники, рыли на отлогом берегу лунки метрах в двухстах от моря и дожидались, пока они не наполнятся мутноватой, кое-как отфильтрованной водицей. На вкус она была отвратительна, но пить все-таки можно.

Зато рыбы было вдосталь. Работая на палубе «Дела», в небольшие передышки можно было в момент обеспечить всю команду снедью. Для этого приходилось захватывать с собой вилку. Огромные любопытные судаки подплывали и тыкались удивленными мордами в иллюминаторы шлема. Оставалось лишь подцепить одну-две рыбины и отправить их наверх. И вечером у палатки палили костер из плавника, черпали кружками наваристую уху и запивали ее солоноватым чаем. Прохладными ночами на время забывались тяготы пустынного существования.

«Дело» они подняли благополучно... И вообще, тот далекий 1936 год был для него, инженера-эпроновца, годом удач. А может, он просто был молод, когда легко и без следа забываются все неприятности...

В салон самолета вышел штурман, сочувственно оглядел пассажиров: «Здорово качает? Еще полчаса поболтаемся...» Николай Петрович выглянул в иллюминатор — внизу плыли квадраты полей, рыжие, желтые, темно-зеленые. Море еще и не проглядывало на горизонте. «Сколько же лодка лежит под водой? Сутки? Или больше?»

...Нет, все-таки тот далекий год, год начала службы, был для него счастливым. Защита диплома в Ленинградском кораблестроительном. Зачисление в ЭПРОН. Назначение в Каспийскую экспедицию. Тогда в ЭПРОНе специалистов с высшим образованием можно было по пальцам перечесть, и он мог бы выбрать место и повеселее, чем Каспий. Но поехал все же в Баку. И оказался на все море одним-единственным инженером-спасателем, получив долгожданную самостоятельность. Он знал, что Каспий достаточно коварен, и аварии с гражданскими судами здесь не редкость. Но в тот год их было почему-то особенно много. На траверзе Махачкалы затонул в открытом море танкер «Советская Армения». Транспорт «Пушкин», который шел из Ирана в СССР с грузом риса, был таранен пассажирским пароходом «Коллонтай» и тоже пошел на дно. А потом катастрофа у буровиков из треста «Азнефтеразведка»...

«Советскую Армению» пришлось поднимать с глубины сорока метров, используя комбинацию стальных и мягких понтонов. Это была его первая большая самостоятельная работа. Даже слишком самостоятельная. Оказавшись одним-единственным инженером-эпроновцем на целом море, он был вынужден и возглавлять все работы, командовать спасателями, составлять технический проект подъема с многочисленными и скрупулезными расчетами, участвовать в деле и как водолазный специалист, и даже как врач-физиолог. Приданный ему фельдшер мог только догадываться, насколько серьезна эта вещь — медицина при подводных работах.

Одним словом, на Каспии он был «един, но в трех лицах». Правда, случалось, что и теория, и собственный опыт были недостаточны, чтобы сразу подсказать быстрое и правильное решение. Откуда, к примеру, он, кораблестроитель, мог знать, как и насколько разбухает рис? Скорее, это относилось к поварскому искусству, а не к ЭПРОНу. Но авария с транспортом «Пушкин» кое-чему научила.

Чикер спустился в теплую зеленоватую воду у борта затонувшего транспорта. Пробоина зияла в районе машинного отделения. Работа предстояла довольно обычная: под водой разгрузить транспорт, чтобы максимально облегчить его. Завести понтоны. Поднять судно и отбуксировать в Баку. Инженер сел за расчеты, и перед глазами вновь всплыла картина — его триумфальное появление в Бакинском порту на недавно поднятом танкере «Советская Армения». Статьи и фотографии в газетах. Благодарность командующего флотилией... «Пушкин» должен был стать следующим пунктом в биографии ЭПРОНа на Каспии.

Но водолазы тщетно пытались разгрузить трюмы «Пушкина». Разбухший в мешках рис превратился под водой в сплошной монолит, хоть руби его отбойным молотком! Вот так штука... С такими вещами эпроновцам еще не приходилось сталкиваться. Это уже потом узнали, как страшно может вести себя под водой разбухающий груз. На потерпевшем аварию транспорте «Харьков» горох, точно бумагу, разорвал массивные стальные переборки.

В конце концов «Пушкин» разгрузили. Но чего это стоило! Сам подъем после этого мог показаться детской забавой. Эпроновцы, меняя друг друга, метр за метром разрыхляли груз-монолит. А потом пришлось использовать грунтосос и с его помощью отсасывать из трюмов рисовую кашу...

...— Море, — негромко сказал инженер Балакирев. — Вон-вон, левее.

Самолет над морем стало болтать еще сильнее. Николай Петрович откинулся в кресле: не хватало еще, чтобы его укачало на последних минутах. То-то разговоров будет потом у летчиков! Но прежде чем лечь в кресло и закрыть глаза, и он, и Балакирев успели заметить главное — море штормило, а это, знали по собственному опыту, могло свести на нет любые усилия спасателей.

— Послушай-ка, — повернулся Чикер к соседу, — сколько людей на подводной лодке, не сообщили?..

До места аварии было далековато, и им выделили торпедный катер. При крепком ветре и крутой волне его швыряло как скорлупку, но сейчас было не до удобств. Катер шел полным ходом, временами вылетая над волной и тут же жестко ударяясь днищем о пенную воду, как о булыжник. Корпус его вибрировал и сотрясался от бешеной мощи двигателей.

Катер зарылся носом в волну, и по стеклу рубки снизу вверх взметнулись потоки воды...

На горизонте показалось несколько кораблей, и среди них выделялся силуэт спасательного судна. Рядом стояла буксиры и два эсминца. Так вот, значит, где все приключилось.

К спасателю подходили осторожно, с подветренного борта. Ни о каком штормтрапе в такую погоду думать не приходилось, и, улучив момент, когда катер подлетел особенно высоко, Николай Петрович что есть мочи оттолкнулся и повис на фальшборте спасателя. Палуба катера в ту же секунду провалилась в бездну, но матросы сверху, перехватив Чикера, буквально выбросили его на палубу, подальше от борта. Они с некоторым недоумением рассматривали его — в белой рубашке, с галстуком, с ослепительным чехлом на фуражке, он выглядел слишком щеголевато в окружении замасленных роб. Впрочем, может, так и должен выглядеть настоящий руководитель спасательных работ?

Не заходя на корму, где как раз уходила под воду очередная пара водолазов, он прошел в штурманскую рубку. Здесь был оборудован пункт управления спасательными работами. Вызвал к себе офицеров, врачей, химиков, нескольких водолазов, которые уже не раз побывали на грунте. Выслушал их короткие донесения.

Да, ему еще не приходилось иметь дело с такой необычной ситуацией...

При срочном погружении не сработала газовая захлопка, и вода рванулась в лодку сокрушительной струей. Два отсека оказались частично затоплены. Аварийное продувание цистерн главного балласта не помогло. Получив дифферент на корму, лодка стремительно провалилась на большую глубину и врезалась в грунт. Около десяти метров ее кормовой части оказалось заклинено в илистом грунте. Аварийно-сигнальный буй, который выпусти ни подводники, из-за необычного положения лодки всплыл не сразу, и это еще больше осложнило и затянуло поиск подводной лодки. Но около восьми часов вечера, в сумерках и при шторме спасатели разглядели прыгающий в волнах красно-белый буй. («Восемь вечера, — отметил Чикер, — Ну да, в восемь вечера...» На Московском вокзале он к этому времени забрал заказанный билет и не торопясь шел по Невскому среди фланирующих по проспекту спокойных и веселых людей.)

Буй подняли на борт спасателя и связались с командиром лодки. И, что самое главное, экипаж подлодки отделался при аварии лишь ссадинами да синяками — все были живы...

Но благополучие это было временным. Все отлично понимали, что запасы воздуха и средств регенерации на подводной лодке не безграничны и необходимо принимать экстренные меры.

«Сколько потеряно времени! — прикинул про себя Чикер. — Самолеты, катера, пересадки. Нет бы догадаться вернуться из отпуска раньше». Он был почти спокоен и немного зол. Разговаривали какие-то малознакомые офицеры, которые набились в штурманскую рубку, где и так-то было не повернуться. И хоть бы стояли молча! Так нет, у каждого из них был свой проект спасения.

Вежливо, но решительно Чикер выпроводил всех лишних из рубки. «Никольского надо вызвать, — решил он, — И Друкера, обязательно Друкера...»

— На базу радиограмму. Срочно вызвать на спасатель капитана второго ранга Никольского и инженера Друкера. Срочно!

Отыскал взглядом командира спасательного судна.

— Как на лодке? Экипаж? Средства регенерации?

Командир доложил:

— Только что оборвался кабель-трос аварийно-сигнального буя. Телефонная связь с лодкой потеряна. Водолазы ведут поиск подводной лодки.

Буй сиротливо лежал на кормовой палубе рядом с водолазным спуско-подъемным устройством. Конец кабеля в месте обрыва напоминал кисточку для клея.

В глубоководном снаряжении готовились к спуску два водолаза — снова, в который раз за последние сутки, искать лодку. Водолазы качались на своих спусковых платформах, как в люльках, и исчезали в рваных волнах. Казалось, ветер гнал водяные холмы прямо по воздуху.

Спасатель заметно водило — не помогали ни собственные якоря, ни тросы, заведенные с двух эсминцев сюда, на корму, чтобы попытаться удержать спасатель на месте. При такой болтанке и рысканье, когда водолазы дергались под водой, как марионетки от рывков, да еще при нулевой видимости и сильном течении — нет, тут найти лодку можно было только случайно, наткнувшись на нее в буквальном смысле.

— Командир! Надо передать радисту, чтобы доставили с базы четыре рейдовые бочки. — Чикер оглядел акваторию и прикинул, где лучше будет разместить тяжелое рейдовое оборудование. С бочками будет надежнее. Подав на них концы, спасатель встанет как вкопанный.

Он вернулся в рубку, принялся еще раз просматривать последний расчет запасов лодочного воздуха. Только что же тут смотреть. Теперь количество воздуха, пригодного для существования подводников, будет все время уменьшаться и уменьшаться. Действовал неумолимый закон: каждый кубометр воздуха при нормальном давлении обеспечивал возможность существования одного человека в течение трех часов. Чикер знал и количество кубометров, и численность экипажа, и сколько этих кубометров практически уже не было. Конечно, оставались еще средства регенерации. Но лодка возвращалась на базу после выполнения задания по боевой подготовке, и, значит, запасы средств регенерации тоже были почти исчерпаны...

Резко, сразу, по-южному над морем пала ночь. В рубке вспыхнуло искусственное освещение. Проверив, как действуют боевые посты, инженер снова шел за штурманский стол. Здесь, на пункте управления спасательными работами, было сосредоточено множество боевых постов, и на каждом дежурил специалист — офицер, старшина или матрос. Неслышно вращались диски магнитофонов, фиксируя все переговоры — с водолазами, командирами кораблей обеспечения, с базой. Изредка гудели зуммеры телефонов. У водолазного щита бессменно дежурил лейтенант Чертан, командир спуска водолазов, сын известного на весь Черноморский флот Чертана-старшего, одного из первых военных глубоководников. В свои годы сын успел кое в чем обогнать даже и отца, и, пожалуй, не было лучшей кандидатуры для водолазного специалиста спасательного судна.

Спасательное судно... Оно еще называлось спасателем подводных лодок. И вот оно прибыло сюда по своему прямому назначению, а впереди между тем полная неизвестность. Кто поручится, кто предскажет, чем все же закончится эта эпопея — здесь и под водой. «Спасение — в решительных и экстренных мерах». Но сейчас, после предварительного анализа истинного положения дел, эти слова показались такими изжеванными и пустыми!

Вот на Каспии — это да! Там можно было пускать в ход решительные и, конечно, экстренные меры. Хоть бы тот же случай с буровой вышкой... Тогда трестовские инженеры из Азнефтеразведки на свой страх и риск взяли и поставили одну из буровых прямо в море. Это была сенсация. Однако первым же штормом и людей, и оборудование смахнуло в море без следа. Но трест от затеи не отказался, только стал осторожнее. Пригласил для консультации и конструирования новых морских вышек молодого эпроновца Чикера. Вместе с группой инженеров треста были спроектированы две вышки, которые должны были встать на специальных основаниях и соединяться одной площадкой. Собирали, монтировали вышки на берегу, а потом пришло время сочленять Их в море, с помощью мягких понтонов. Причем сочленять предполагалось с точностью до миллиметров. И вот в самый ответственный момент (ох как он врезался в память!) возникает аварийная ситуация. Один из понтонов начинает эдак быстро самопроизвольно поддуваться. И все больше, и больше, а вышка угрожающе кренится. А внизу-то двенадцать метров воды. Надо воздух стравить моментально. А как и чем? И тут Чикер вспоминает — пистолет! Вот же он, на боку. Всю обойму пришлось всадить в понтон... Сейчас бы придумать что-нибудь такое, вроде того пистолета: раз — и готово, и лодка, и экипаж целы-целехоньки!

...Никольский, Друкер и еще несколько специалистов-подводников прибыли на спасатель так быстро, словно дожидались вызова на пирсе. Им не пришлось долго растолковывать, кто и чем будет заниматься, — на такие случаи каждый знал свою роль и место.

Скоро невдалеке от спасателя установили две рейдовые бочки. Подав на них концы, судно перестало рыскать, и водолазы — от них сейчас зависело почти все — могли работать более спокойно и точно. Хотя сказать «могли работать» — значило ничего не сказать. Рейдовые бочки стабилизировали положение спасателя. Но они не убавили ни ветра, ни штормовой волны, ни скорости подводных течений. И видимость под водой по-прежнему была нулевая. В отношении таких условий Правила водолазной службы были весьма категоричны: работать под водой запрещено...

В тяжелом снаряжении, в зимних рубахах с перчатками, прихватив лампы-переноски, водолазы один за другим шли под воду, и вслед им, как направляющий колодец, спускался тугой луч кормового прожектора.

В рубке, у штурманского стола было тесно. Инженерный боевой пост приступил к работе, к той работе, которая, выражаясь сухим языком справочников, именовалась: планирование и проектирование аварийно-спасательных работ в соответствии с обоснованным техническим решением. Чикер оглядел собравшихся — какие будут предложения? У них было еще несколько минут в запасе, чтобы позволить такую роскошь — обсуждение, тем более что вариантов спасения экипажей с затонувших подводных лодок было не так уж и много.

Первый — с помощью спасательного колокола. Если бы лодка имела комингс-площадку для установки колокола... Если бы она лежала на грунте с небольшим креном и дифферентом... Да, это был бы подходящий случай, чтобы применить колокол. Устанавливай его на площадку и партиями поднимай подводников на поверхность. Если бы, если бы... Сейчас все это исключалось, — попробуй поставь колокол при таком дифференте. Тут и водолаз не удержится на корпусе.

Есть еще вариант — выход экипажа самостоятельно. Поодиночке, в автономном снаряжении. Но опять: как стоит лодка? При таком положении выход людей крайне сложен.

Остается одно — подъем лодки с экипажем. Ничего другого не придумаешь.

— Значит, будем поднимать... — Чикер отложил в сторону карандаш так, как будто самое главное было уже позади, самое главное сделано. На листке бумаги были видны контуры увязшей лодки и возле нее чертик-водолаз.

Они все еще стояли у стола, теперь уже молча, каждый про себя прикидывая и считая, что же потребуется предпринимать в первую очередь, когда от водолазного щита неожиданно громко доложил Чертан:

— Обнаружен кабель-трос аварийно-сигнального буя.

По счастью, вода не проникла по жилам кабеля. Разорванные концы срастили, и вскоре Чикер разговаривал по телефону с командиром подводной лодки.

Когда он вернулся в штурманскую рубку, Друкер, расположившись за столом по-хозяйски, что-то уже высчитывал. Предупредительно сдвинулся к краю стола, уступая середину товарищу.

— Говорил с командиром?

— Говорил. Сказал, чтобы ждали. И чтобы воздух экономили. Только это он лучше меня знает. Я говорю, как лучше вдох и выдох тянуть, а они, оказывается, еще лодочным воздухом живут. И средства регенерации еще не трогали. А сам дышит — ты бы слышал! Лодку надо вентилировать.

— Само собой. Кислородом? — И Друкер потянул к себе новый листок. — Пойду к химикам.

То, что экипаж лодки не использовал оставшиеся средства регенерации, было вполне хладнокровным и профессиональным расчетом — всемерно экономить воздух. И особенно теперь, когда никто не мог сказать, сколько времени может продлиться работа спасателей.

Командира можно было понять. Он прекрасно отдавал себе отчет, в каком положении оказались лодка и экипаж, заточенные на такой глубине. И, наверное, давно подсчитал все шансы. Но экипаж подводной лодки держался отлично. Между тем обстановка в лодке была не из приятных. Работало только аварийное освещение. Передвигаться по отсекам можно было, лишь подтягиваясь на руках, цепляясь за трубопроводы и прочие выступающие предметы. В конце разговора командир передал одну-единственную просьбу: «Прошу форсировать спасательные работы. Опасаюсь, что запасов воздуха надолго не хватит».

На кормовой палубе матросы раскручивали вьюшки со шлангами для вентиляции. Уходили под воду водолазы, и то, что они сейчас делали там, далеко внизу, опрокидывало все медицинские нормы. Вместо нормы пребывания на такой глубине, определенной в 20—30 минут, водолазы работали по полтора и более часов, стараясь перегнать время.

Чикер, посоветовавшись с Никольским и Друкером, решил: лодку надо попытаться выдернуть из грунта с помощью буксиров. Сразу после этого капитан второго ранга исчез из рубки, оставив инженеров одних. «На корму, конечно, побежал, к водолазам, — догадался Чикер. Вопросительно поглядел на своего друга: — Ну что, начали?»

Теперь, не мешкая, им предстояло все, что было возможно, перевести на язык цифр. Теперь они были в своей стихии. Теперь от них зависело, насколько четко и безошибочно будет спланировано и размечено действие огромного количества людей и механизмов.

Главное — наладить вентиляцию лодки. Затем снабдить затонувшее судно запасами сжатого воздуха, а экипаж — горячей пищей, теплой одеждой. Параллельно продумать, рассчитать и провести основную операцию спасения — буксировку. И конечно, отметить положение носа лодки буем, чтобы облегчить водолазам путь к подводной лодке.

Это было сделано достаточно быстро: матрос-водолаз Герасюта, с трудом удерживаясь на корпусе лодки, закрепил буйреп носового буя. Можно было заводить шланги для вентиляции. Но тут вмешалась стихия. Лопнул швартовый конец.

Чикер выскочил наверх. Зажмурился — свет и ветер резали глаза. И в следующее мгновение увидел все. Корму спасателя уводило в сторону. Буй, который установил Герасюта, прыгал и исчезал вдали в бурунах. Капроновый швартов, связывающий спасатель с одной из рейдовых бочек, не выдержал. Свирепый нордовый ветер завывал в вантах, отжимал судно прочь. Инженер прикинул — теперь часа на три хватит повозиться. Если не больше. Надо завести концы на бочку, поставить дублирующие швартовы и обтянуть их так, чтобы встать точно над подводной лодкой. «Сколько работы пошло насмарку!..» Он ринулся вниз, туда, где бились на ветру матросские воротники, где десятка три человек хлопотали над бухтами новеньких тросов, и где уже успел рассмотреть знакомую фигуру Никольского...

Через два с половиной часа спасатель встал на место. Чикер вернулся в тишину и уют штурманской рубки. Руки саднило, а костюм... Теперь бы соседи по купе не узнали его. Все было одного цвета — цвета мазута. Нервное напряжение немного спало, и его клонило в сон. Голова точно деревянная. Стряхнув дремоту, он поглядел на стол, на ворох бумаги: на чем остановились? Потом вспомнил — где Чертан? Когда входил в рубку, его вроде бы не было. Но лейтенант сейчас стоял на своем месте, у водолазного щита. Свеж и подтянут. «Когда он спит и спит ли вообще?.. Ну, лейтенант, теперь дело вновь за твоими ребятами».

По тросу буя Герасюты вниз пошел мичман Каргаев. Простучал отсеки лодки, проверил, как самочувствие подводников. Пока все более-менее в норме.

Каргаева сменил мичман Ивлев. Со стальным концом в руке он добрался до носовой части лодки, затем спустился, как с горки, в район центрального поста и отвернул заглушки штуцера отсоса воздуха, предварительно закрепив здесь направляющий конец. По этому тросу вниз поползли шланги.

Мичман Кремляков подготовил все для вентиляции лодки, и это все заняло час и сорок три минуты. Как только мичман появился на поверхности, он сразу был отправлен врачами в декомпрессионную камеру, где ему предстояло провести около пятнадцати с половиной часов, чтобы не получить кессонную болезнь. Теперь он мог только наблюдать за работой своих товарищей на палубе через небольшой иллюминатор. Связь с лодкой восстановили. Вентиляция была налажена. И вскоре снизу пришло подтверждение — дышать в лодке легче. Спасатели тоже вздохнули с облегчением: появлялся дополнительный запас времени. Однако что-то с вентиляцией творилось неладное. Сначала подводники, а затем и результаты экспресс-анализов лодочного воздуха показали — в отсеках нарастает давление. А вместе с давлением усугублялось отравляющее действие накопившейся углекислоты. Опять вступал в силу жесткий лимит времени.

Николай Петрович Чикер невидящим взглядом окидывал ворох бумаг. Здесь были десятки самых разнообразных расчетов, которые должны были помочь попавшим в беду подводникам. И в то же время не было и не могло быть главного — с какой силой держит грунт лодку. Это не поддавалось никакому расчету. И, следовательно, ему и Друкеру можно было лишь гадать, с какой силой тянуть ее из ила. И можно ли вообще вырвать ее из грунта?

Чикер на своем веку поднял со дна морей не один десяток затопленных судов и не раз сталкивался на практике с непонятным, хитрым характером присоса металла судов к глинистым и илистым грунтам. И никогда бы не взялся категорически утверждать, как поведет себя эта загадочная сила в каждом конкретном случае. Ему, старому эпроновцу, хорошо запомнилась история с подъемом эсминца «Керчь»...

«Керчь» была затоплена еще в 1918 году. А решили ее поднимать более десяти лет спустя, когда корпус корабля уже крепко был «прихвачен» вязким грунтом. Эсминец остропили понтонами, подъемная сила которых примерно на пятьдесят процентов превышала вес «Керчи». Продули понтоны — «Керчь» на месте. Проверили расчеты еще раз — все верно. Тогда подвели и подали воздух под корпус эсминца, превратив его в своеобразный понтон. А эсминец на дне даже не шелохнется. А ведь к нему уже приложена сила, в два раза превышающая его собственный вес. Пошли обедать. И вдруг на поверхность вылетают большущие пузыри, а за ними... понтоны! Одни понтоны, без «Керчи». Оказалось, корпус не выдержал страшного напряжения и стропы просто разрезали его, как в магазине режут круги сыра, с помощью проволочки...

Но то получилось с кораблем, который нормально лежал на грунте. А тут подлодка ушла в ил более чем на десять метров, и к тому же в грунте были заклинены винт и рули. Так что присос предполагался большой.

Интуиция и опыт подсказывали, что ста тонн, вероятно, будет достаточно, чтобы лодка оторвалась от грунта и всплыла. Но, кроме присоса, в предстоящей буксировке была еще одна загвоздка — какой взять трос? Из-за малой остойчивости подводной лодки тяжелый стальной трос мог ее перевернуть, а это, в свою очередь, означало бы почти верную смерть экипажа. На такой риск даже в нынешних условиях идти было нельзя, пока есть какой-то шанс и время переменить техническое решение.

Посоветовались с Друкером. Выбрали капроновый трос. В воде он ничего не весил и, значит, для лодки не представлял опасности. Правда, его физико-механические свойства были известны недостаточно, да и толщина доставленного троса вызывала опасения. Но другого не было, а медлить было нельзя. За носовой рым подводной лодки закрепили «бублик» — петлю из стального троса, а уж за «бублик» водолазы завели капроновый буксирный трос.

Спуски водолазов шли непрерывно. Декомпрессионные камеры были переполнены. Поднятых на поверхность водолазов частично приходилось отправлять в камеры другого спасателя. Некоторым приходилось проходить декомпрессию прямо в воде, постепенно, в соответствии со строгими графиками, поднимаясь с положенными остановками в морской толще.

С большим трудом водолазы завели на подводную лодку медный трубопровод для подачи воздуха высокого давления. Эта операция отняла много времени и сил. Пошли третьи сутки, как лодка оказалась на дне... Подводников надо было поддерживать.

Через торпедный аппарат № 1 водолазы передали внутрь лодки двенадцать резиновых мешков — теплое белье, спирт, горячее какао, десять индивидуальных спасательных аппаратов. Затем — еще несколько контейнеров: средства регенерации воздуха, горячую пищу.

Установили еще две рейдовые бочки, и спасатель надежно встал над лодкой на «четыре точки». По медному трубопроводу все лодочные группы баллонов воздуха высокого давления набили сжатым воздухом, продули цистерны главного балласта. Экипаж лодки насосами частично откачал за борт воду из затопленных отсеков. Теперь лодка была подготовлена к буксировке.

По телефону Чикер предупредил командира подводной лодки: внимательно наблюдать за ее малейшими движениями, обо всем немедленно докладывать наверх.

Спасатель оттянулся в сторону, с тем чтобы всплывающая лодка не ударила в его днище. Буксиры приняли конец.

Над лодкой в море остался лишь небольшой баркас, на котором закрепили все концы, шедшие к лодке, — шланги, трубопроводы, телефонный кабель... С баркаса шло все управление — отсюда Чикер держал связь по радио с буксирами, а по телефону — с командиром подводной лодки.

Погода немного улучшилась, но ветер все же был около пяти-шести баллов, и баркас мотало изрядно. В последний раз Николай Петрович и радист проверили, как действует связь с лодкой, и по радио — с головным буксиром. Можно было начинать.

Буксиры медленно выбрали слабину и начали по команде с баркаса постепенно наращивать тягу. До них было около 200 метров, и Чикер ясно видел, как растут за их кормами белые буруны. Инженер повернулся к радисту:

— Буксирам прибавить обороты. Помалу, помалу...

Оставалось только ждать.

Три серо-стальные глыбы буксиров стояли на месте, точно припаянные. Значит, трос еще держит. Ждать, ждать...

Ждать — ничего хуже не было для Чикера. Он не научился этому за свою долгую службу, хотя и понимал, что иногда в этом единственный выход. Он привык действовать. Действовать даже и в том случае, когда здравый рассудок подсказывал, что вроде бы пора уже махнуть рукой и отправляться восвояси. Вспомнился 1939 год.

Теплоход «Челюскинец» шел из Нью-Йорка в Ленинград с грузом металла и станками для новых заводов СССР. Ему не повезло еще в Бискайском заливе, когда груз в носовой части сорвался во время шторма со своих мест и стал перекатываться по трюму. А в мартовскую ночь 1939 года теплоход выскочил на банку Таллино-Модал в районе таллинского рейда. Усилившийся шторм разломил судно на две части...

На помощь «Челюскинцу» из Ленинграда вышли два ледокола. Чикер был назначен руководителем спасательных работ, начальником экспедиции.

Караван пробивался через льды Финского залива. Лед метровой толщины приходилось таранить с разгона. Весна еще будто и не начиналась — над судами по ночам полыхали северные сияния. Через два дня спасатели вышли наконец на чистую воду и прибыли в район аварии. Это была незабываемая картина.

Носовая часть теплохода осталась на банке Таллино-Модал. А корма сдрейфовала под ветром и штормовой волной к западу и теперь сидела в пяти милях на банке Уусмадалик. Команда была снята с «Челюскинца». Покинутые обе части судна торчали из воды. Возле носа теплохода станки валялись россыпью на отмели. Надо было спасать и судно, и груз.

Вот тогда впервые Чикер и встретился с агентом английского «Ллойда». Тот успокоил — страховка, конечно, будет выплачена, вопросов нет. А теплоход... Ну что же, о теплоходе придется забыть. Спасти его невозможно. Зря тратите время. И он мило улыбнулся, давая понять, что деловая часть закончена. Он, безусловно, был специалистом своего дела и подсчитал все и вся, но предсказания его не оправдались.

«Челюскинец» неделю назад был еще новехоньким судном. Всего три года назад его построили, а теперь он лежал на дне, готовясь в лучшем случае стать металлоломом, в худшем — остаться ржаветь и гнить на банках. А агенту на все это было в высшей мере наплевать. Он улыбался и щелкал аппаратом.

И Чикер спросил у представителя «Ллойда»: не будет ли он любезен прислать эти снимки в СССР? Англичанин обещал. И тогда, чувствуя внутри неприятный холодок бешенства, Чикер сказал улыбаясь: а может быть, вскоре эти снимки пригодятся и самому мистеру, после того, естественно, как спасатели поднимут и отбуксируют в Ленинград «Челюскинец». Англичанин рассмеялся совсем весело и искренне, забыв даже на время, что страховку платить все равно придется.

Кормовую часть теплохода поднять было проще и легче буксировать — на ней почти в целости осталась переборка, воды в трюме не было. Зато носовая часть представляла жалкое зрелище: значительные повреждения, часть станков выброшена в воду. Они были разбросаны кругом, точно взрывом. Водолазы их стропили. Станки грузили на транспорты. Несколько тысяч тонн станков и листового металла — для этого не спасатели были нужны, а портальные краны. Вес некоторых станков тридцать-сорок тонн!

Как и предполагали, кормовую часть подняли достаточно быстро, и буксир повел этот обрубок теплохода в Ленинград. Зато с остальным пришлось повозиться. Для перехода по морю в носовой части предстояло возвести новую прочную переборку и откачать воду из трюма, иначе нос не держался бы на плаву. И переборку предстояло поставить под водой. А на море непрерывные штормы. Таких работ никто в мире не производил, чтобы под водой ставить переборку площадью более ста квадратных метров.

И англичанин, который почему-то из Таллина не уезжал и регулярно приходил на буксире к «Челюскинцу», так и сказал: пустой номер...

Но спасатели принялись за работу. Когда было готово около половины многослойной деревянной переборки, пошел сильный ветер, волна. От свежего дерева полетели щепки. Было страшно смотреть, когда волна ударяла в переборку — щепки летели вверх на два десятка метров. Спасатели с горечью наблюдали, как в пух и в прах разлетается все, на что ушла уйма тяжевого труда. Когда шторм затих, пришлось начинать все сначала, благо строительным лесом запаслись впрок. И вскоре носовая часть была на плаву и торжественно — так казалось спасателям, — именно торжественно была отбуксирована в Ленинград, где в доке сварщики благополучно завершили работу эпроновцев, сварив ее с кормовой частью. «Челюскинец» готов был снова отправиться в рейс...

Чикер вспомнил фотографии англичанина — хорошие снимки прислал он ему в Ленинград, и часы — подарок наркома Морфлота, большие» карманные часы, большие и круглые, как луковица...

Николай Петрович пришел в себя, услышав по телефону голос командира подводной лодки: «Вот только что вроде потянуло, и дифферент уменьшился вполовину. И все. Дальше?» Радист смотрел выжидающе.

— Буксирам дать самый полный... — Чикер перегнулся и плеснул в лицо немного соленой воды. Поглядел на часы: неужели дремал?

Рычаги машинных телеграфов на буксирах перевели на «Самый полный вперед»... Трос не выдержал. Он лопнул и выскочил где-то в стороне от баркаса. С подводной лодки сообщили: «Нас что-то толкнуло...» Внизу сразу не догадались, что случилось...

Первое, что пришло в голову сразу за этим, — благодарение, что не сбросили перед буксировкой на грунт все шланги, кабели и трубопроводы. Спасатель подводных лодок подтянулся на старое место и принялся вновь вентилировать отсеки лодки, пополнять запасы сжатого воздуха.

На спасателе срочно готовились заводить новый, теперь уже стальной буксир. При всех сомнениях — перевернет или нет тяжелый трос лодку — оставался этот единственный выход.

Первый водолаз, а за ним и второй, которые уходили вниз крепить к «бублику» буксир, запутались в многочисленных концах, идущих от спасателя к лодке. То ли сказалась страшная усталость изнурительного труда и бессонница, то ли плохая видимость и сильное течение, но они висели теперь где-то на полпути к лодке, и их тоже надо было спасать: время пребывания водолазов на глубине приближалось к критическому, когда лечебная декомпрессия могла не помочь.

Чикер стоял у поручней и глядел в черную воду. Почти трое суток без сна измотали. Постоянное нервное напряжение притупило, казалось, все чувства. Что-то надо было срочно придумать, изобретать, ворошить память...

Он вызвал Никольского. Скуластый, чуть сутуловатый, Павел Николаевич Никольский появился сразу, словно стоял все время за спиной. И Чикер долго смотрел на него изучающе, как будто в первый раз увидел старого своего товарища после долгой разлуки.

— Павел Николаевич, выручайте... — сказал Чикер глуховато. — Надежда только на вас. Выручайте. — Ему показалось, что говорит очень сухо. Как будто и просит, а на самом деле получается вроде приказа.

Он старался не смотреть на скрюченные тяжким водолазным трудом пальцы Никольского с подагрическими распухшими косточками суставов.

Когда» он вызывал Никольского на спасатель, то и не помышлял посылать его на глубину, тем более что знал — Никольский болен, и болен серьезно: сильное воспаление вен, распухли ноги. Он вызвал его для советов. Но теперь советы Никольского помочь уже ничем не могли. То, что предстояло сделать под водой, могли сделать только эти скрюченные пальцы, казавшиеся неподвижными и корявыми лишь непосвященным. Эти руки мгновенно справлялись с любой работой: боцманской, плотницкой, а если бы потребовалось подводникам, то, наверное, и с кружевной. Врачи всегда наотрез запрещали Никольскому ходить на большую глубину, а сейчас предстояло идти в обычном трехболтовом снаряжении и работать бог знает как долго. Распутать двух водолазов и еще завести стальной буксир — на это надо время... А времени-то как раз и не было. Вот поэтому Чикер и вызвал Никольского, потому что никто не смог бы сделать эту работу быстрее капитана второго ранга, а может, и просто не сделал бы. И Никольский сказал:

— Готов. Разрешите одеваться?

Он уже уходил, когда Чикер неожиданно остановил его:

— Подожди. Послушаем, что скажут врачи.

И сразу понял, что пытается обмануть самого себя, потому что все уже было предрешено, и даже категорический отказ врачей не изменил бы обоюдного товарищеского решения. Чикер решил дать себе небольшую отсрочку, чуть потянуть время, чтобы прикинуть все до конца — все ли возможности исчерпаны, чтобы посылать старого друга на риск отчаянный, оправданный — и все же отчаянный и в чем-то несправедливый. И Никольский, было видно, все понял и догадался. Еще раз повторил:

— Я готов.

Пришли врачи-физиологи. Это тоже люди с пониманием, и будь обстановка на каплю попроще — сидеть бы Никольскому на корме наблюдателем. Но к этому времени все молодые водолазы, работая третьи сутки почти без перерыва и сна (какой сон в декомпрессионной камере!), были на грани физического истощения. Да и будь они совершенно свежими, все равно для предстоящей работы им не хватило бы опыта и мастерства.

Врачи дали «добро». Отправились на корму — обеспечивать спуск и жизнедеятельность Никольского. Капитан второго ранга оделся и ушел вниз. Он пробыл под водой больше часа. Сначала распутал водолазов, быстро, где на ощупь, а где и десятым чутьем разбираясь в хитросплетениях державших их концов, обводя вокруг многочисленных плетей шлангов и кабелей. Где надо подталкивая, а где и ворочая самих водолазов, точно кукол. А затем пошел на подводную лодку, прихватив с собой длинный направляющий трос. Этот конец он пропустил в «бублик», как нитку в игольное ушко, и поднял его на поверхность: очередная малая механизация... К направляющему прикрепили конец толстого стального буксира со скобой и лебедкой потащили его к лодке, как через блок. Никольскому осталось только точно отрегулировать длину подходящего буксирного конца и в нужный момент закрепить на «бублике» тяжелую скобу. Лодка накрепко была соединена с буксирами, и в необычайно короткие сроки. В который уже раз Чикер видел, как выручала неистощимая смекалка Никольского...

Дело шло к полуночи. Буксиры вновь расположились в заранее выверенных точках (сейчас, при тяжелом тросе, точность буксировки значила все!). Опять спасатель оттянулся на безопасное расстояние, и посреди ослепительного круга, выхваченного из тьмы десятками прожекторов, покачивался баркас.

Погода, словно решив вдруг помочь спасателям, улучшалась на глазах. Погода-то улучшалась, но время, время! Оно бежало неумолимо.

И вот буксиры потянули. Начали постепенно, полегоньку наращивать обороты. Развили ход до полного. Но лодка как стояла на месте, так и осталась как приклеенная. Только качнулась слегка, а потом замерла вновь — так сообщили снизу. Теперь телефон буя не умолкал, требуя все время объяснений. Утешать в такой ситуации было бесполезно. Опять приходилось ждать, отсосется ли корпус лодки от грунта, когда медленно по капиллярам-трещинкам вода проникнет между металлом и грунтом, — или не отсосется, как уже случилось раз — с «Керчью». Вмешаться в этот процесс спасатели были бессильны. Буксирам было строго-настрого запрещено рвать, дергать конец. Не трогаясь с места, они ровно и мощно тянули вперед, точно по тому курсу, что проложили им спасатели. И Чикер представил, как сейчас дрожит, вибрирует в толще воды, точно чудовищная струна, стальной трос. Он, конечно, далеко не напоминал волосок, но на нем сейчас висело множество жизней, и он тянулся к ним одной-единственной и, наверное, последней спасательной тропкой.

Прошло уже десять минут, пятнадцать... Лодка была без движения. Двадцать! Ни с места. Сотни пар глаз со всех судов до боли всматривались в яркое пятно, где стоял только маленький черный баркас.

Полчаса прошло... Лодка стояла на месте.

И вдруг — Чикер услышал даже на расстоянии — что-то крикнули снизу, что-то непонятное крикнули, и не так, как кричали в трубку до сих пор.

И тут над морем, залитым мертвым светом прожекторов, поднялся водяной гриб... Кипящая пузырчатая гора — зеленая, белая, черная — тяжело вздыбилась прямо над утлым баркасом. И тотчас из пучины вылетело округлое темное тело лодки. Лодка вылетела из воды вся, целиком, можно было даже разглядеть днище и пенные струи, сбегавшие с него. Показалось — лодка так и застынет в воздухе на фоне звездного неба, как раздувшееся чудище, — так нереально было ее появление. Но в следующий миг она с грохотом упала в воду.

Она вылетела как раз под баркасом, и, будь ее появление не столь стремительным, неизвестно, что случилось бы с баркасом, с его командой. Но буруном суденышко отбросило в сторону, совсем немного отбросило, так что лодка все же чиркнула по баркасу. И когда она снова оказалась в воде, Чикер перемахнул на палубу.

Водяной гриб над лодкой вспорол море в густой тишине. Или только казалось спасателям, что над морем висит тишина: так были обострены все чувства и направлены на одно — ожидание. А когда лодка вылетела, а потом упала в воду, раздался пронзительный многоголосый свист, точно разом кричали десятки паровозов. Это из корпуса лодки через отжатые крышки стравливался избыточный сжатый воздух. Чикер торопливо перекрывал наружные вентили системы вентиляции, которые могли создать угрозу попадания воды в отсек. К борту подлетел торпедный катер — на нем толпились специалисты-подводники. Но их помощь теперь была не нужна.

Все было позади. Оставалось только отбуксировать спасенную лодку на базу, Буксировались долго, медленно, почти всю ночь, и Чикер, идя до базы на палубе лодки, продрог. От ветерка немного уберег спасательный жилет. Можно было бы спуститься вниз, но он стоял на мостике и уходить не хотел. Хорошо было вот так идти под звездами к далеким огням города, к родной базе.

Там их ждали. Лодка ошвартовалась у стенки. Экипаж вышел и построился на пирсе... Когда лодка всплыла, подводники выглядели плоховато — меловые лица, запавшие глаза. Но за время перехода они оправились и теперь стояли, держась молодцевато, даже браво. Зато спасатели... Вот кто имел жалкий вид: обтрепанные, замасленные, из последних сил держась на ногах, они счастливыми глазами рассматривали шеренгу подводников.

А потом была долгожданная баня. И праздничный обед — вроде общего дня рождения. Для подводников, наверное, это и был их день рождения, второй день рождение в году, и, возможно, главный за всю жизнь.

В. Арсеньев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3894