На Полоцкой земле

01 июля 1972 года, 00:00

На Полоцкой земле

На Западной Двине, на просторных берегах ее, раскинулись два белорусских города: Полоцк и Новополоцк. Первый славен своей историей, памятниками национальной культуры; второй — возник и развивается как город большой химии. Их разделяют одиннадцать веков и десяток километров.

Еще в Москве кто-то из провожающих написал на пыльном вагонном стекле: «Полоцк Спас XII», и всю дорогу плыли перед глазами крупные буквы, перечеркивая присыпанные снегом поля, блеклое зимнее небо, оголенные березовые перелески... Моя попутчица, черноволосая грузинка Элисо, сетовала, что уж который раз едет в Новополоцк и все не успевает взглянуть на знаменитую Спасо-Ефросиньевскую церковь. Элисо — химик, специалист по газам и ядовитым веществам. Вот и сейчас везет из своего московского института реактивы и приборы: значит, снова ее ждут дни, заполненные работой. Распиханные по саквояжам и нейлоновым авоськам приборы загромождали купе, и Элисо все беспокоилась, как бы они не перевернулись, не разбились — ведь их так ждут!

Поезд пришел в Полоцк ночью. Бодрый молодой человек в пушистой заячьей шапке бережно погрузил в такси сумки, саквояжи Элисо — и они умчались по темному мерзлому шоссе, в ночь.

Я осталась в Полоцке. Прямая, освещенная фонарями улица уводила в город, по-ночному тихий, пустынный и незнакомый.

На Полоцкой земле

Под окнами раздалось цоканье копыт. Этот давно забытый, какой-то бунинский звук — цок-цок, и тихое серое мягкое утро в окно, и крик птиц, радостный крик ожидания весны... Город звал на улицу. Я выбежала — и невольно приостановилась у пышных гостиничных колонн: не приснилось ли мне это цоканье? Переполненные, забрызганные талым снегом и грязью, мчались автобусы. Поток людей двигался по улице. Он подхватил и меня, и я, не раздумывая, подчинилась его движению. Люди торопились; кажется, в этот деловой час мало кто чувствовал весеннюю мягкость воздуха. Постепенно поток редел, растекался по переулкам. Последние сгустки толпы исчезли в проходной завода стекловолокна.

Я осталась наедине с Полоцком. По тихим переулкам спускаюсь к замерзшей реке. На набережной, возле одноэтажного домика, старик чистит двор. Он медленно бросает лопатой влажный тяжелый снег.

— Как пройти к центру, отец?

— Держи на Софийку, не потеряешься, — черным заскорузлым пальцем он ткнул вдоль улицы и снова взялся за лопату.

Я улыбнулась. Софийка... Как по-свойски прозвучало имя Софийского собора, третьей на Руси Софии после киевской и новгородской. Впрочем, когда живешь бок о бок с самой что ни на есть историей, она перестает быть только историей. Я почувствовала это и в центре, на спокойных и сонных улочках, прилегающих к площади Свободы.

...Крутой, словно притихший под тяжестью снега и времени, вал Ивана Грозного. Все, что осталось от Нижнего замка, который был отстроен по приказу Грозного в годы Ливонской войны. Здесь, за земляным валом, несли службу стрельцы, охраняли город, который они еще так недавно штурмовали, сжигая и разрушая рубленые башни и крепостные стены. Сейчас под самым валом — ледяные дорожки стадиона, трибуны и негустая роща, из которой хорошо виден Красный мост через Полоту, приток Двины. Красный мост отбивали у французов дружины Петербургского ополчения в 1812 году. Тот мост, конечно, не уцелел. Но сейчас разбирают по бревнышку и теперешний, что был построен после этой войны: его заменят современным, сохранится лишь давнее имя его.

Как красят эту древнюю пядь полоцкой земли старые имена! Но многие из них уже забыты, изменены... Спрашиваю у прохожих Стрелецкую улицу. Люди пожимают плечами. А ведь бывшая Стрелецкая ведет на береговой холм, к Софии, — откуда пошел Полоцк. Верхний замок, выстроенный на холме, стал его ядром, его кремлем. Вокруг него, на холмистых берегах Полоты и Западной Двины, ставили бревенчатые избы посадские люди. Имя свое город получил от реки Полоты, а название реки, вероятно, пошло от основы «пал» — «болото». 862 годом впервые упомянут Полоцк в «Повести временных лет». У стен Софии можно стоять долго-долго, вдыхая запах снега и первой воды, слушая слабые шумы улиц и созерцая разрезанную рекой панораму города. Напротив Софии, на левом южном берегу, раскинулось Задвинье. Туман скрыл реку, берег — и только крыши многоэтажных домов, глава высокого кургана Бессмертия и верхушки деревьев словно парят над его белесой пеленой. Где-то на реке, подо льдом, покоится Борисов камень, иссеченный крестом и славянской надписью XII века. Таких выступающих из воды огромных валунов во времена князей Бориса и Рогволда было немало на Двине: они предупреждали о мелях и перекатах...

Справа, огибая «софийский» холм, впадает в Двину река Полота. Легкий мост над вспученными льдами — и вот оно, Заполотье. Деревянные домики в одну улицу, срубы для родников на берегу, лодки, перевернутые ржавыми днищами кверху. Слышны скрип полозьев да хруст льда — рыбаки бьют пешней лунки. Да и влево от холма берег Двины просматривается далеко. Набережная, спокойная и тихая, с невысокими домами, пологими спусками к воде; краснокирпичное здание бывшей кирки, серый массив Богоявленского собора и рядом желтое двухэтажное здание Братской школы, а, где-то в глубине квартала — с высоты его не угадаешь — домик, где останавливался Петр I во время войны со шведами. Все краски пригашены туманным утром, и эта неброскость города, приглушенная тональность делают его загадочно-емким: он помнит многое, но не сразу поделится с тобой пережитым.

Белые стены Софии, ее витиеватые башенки и зеленые главы долго провожали меня, когда я уезжала из Полоцка. Умели все-таки древние градостроители выбирать места для поселений. Издалека видели полочане неприятеля, холмы и река защищали город; Двина, эта почти тысячекилометровая водная дорога, несла городу и жизнь. Он стоял на древнем торговом пути «из варяг в греки»; почти непрерывные водные нити связывали Полоцк с Киевом и Смоленском. Город жил ремеслом и торговлей.

Удивительно ли, что иной ландшафт оказался удобным городу, который родился в наше время? Только река была нужна ему по-прежнему — впрочем, по-прежнему ли? Скорее нужна была вода. Автобус бежит вдоль Двины. Спокойная, почти безразличная спина водителя говорит без слов, как знакома и уже скучна ему эта дорога: ровный асфальт, ровная земля, то мелькнет черный ельник, то засветлеют березки, и снова поля, поля, скрытые уже вечерним сумраком. По этому шоссе уехала тогда Элисо. Интересно, встречу ли я ее снова? Вдруг шофер обернулся и крикнул в приоткрытую дверь кабины: «Приехали!» Крикнул весело — то ли оттого, что близок был конец пути, то ли радостно ему стало от огней на том, другом, берегу. Автобус прыгнул на мост. Светящийся пунктир моста соединял темный правый берег реки с левым, где широкой и длинной лентой горел огнями Новополоцк. Я ощутил, что въезжаю в другую эпоху!..

Утром лента огней превратилась в главную магистраль города, вытянувшегося в струнку вдоль реки. Кругом лежали снежные поля, и близкий темный лес подступал порой к самым домам. На улицах, на главной магистрали — Молодежной, преобладали скупые геометрически-четкие линии и формы современного города — девятиэтажные вертикали домов, широкие витрины, бетон, кирпич, стекло и пластик, а сразу . за домом зеленела льдом Двина, и ее крутой берег, уже свободный от снега, дымился под солнцем. Человек был в городе, человек не расставался и с природой.

На Полоцкой земле

Город был так задуман. Он возник мгновенно — что для истории десять с небольшим лет, как не мгновение? И не таил в себе еще никаких тайн. Он всем своим обликом говорил, что был нужен, необходим и потому возник сразу как город — не поселение, не посад, не острог, не торжище, а город, который неудержимо будет расти и дальше. Я чувствовала это по деловому движению машин, по стрелам кранов над еще недостроенными домами, по гулу толпы на автобусном пятачке, наконец, по обилию молодых лиц на улицах, по той уверенности и занятости, которые ощущались в разговорах людей, будь то в книжном магазине, в кафе «Морозко» или в редакции газеты «Химик».

Новополоцк не слишком охотно посвящает человека, у которого хватит сил пройти его из конца в конец, в свою еще недолгую историю. А между тем она уже есть. Не чугунные мортиры или каменные львы, а ковш экскаватора стоит у входа в музей, в маленький домик на окраине города. Это бывшее общежитие строителей, первый дом Новополоцка. ...Лето 1958 года. Первый отряд строителей разбил палаточный городок у деревни Слободы. Болота, лес, жара. Разъезженные первые дороги. Сколоченная из досок столовая. Краны, склонившиеся над болотистым, залитым водой полем. А лица на фотографиях веселые. Так настойчиво веселы бывают люди, когда ощущают, что делают нужное и очень серьезное дело. Нефтестрой был ударной комсомольской... Одна фотография в черной рамке. Петр Блохин. Мне о нем рассказывали: «Бетонщик. Первый комсорг стройки. Просто хороший парень. «Сгорел» на работе — герой или как?»

...Зима 62-го года. В Новополоцк пришли первые эшелоны с нефтью. Вот частичка ее — темная, словно хорошая наливка из глубин земли, в бутылке, запечатанной сургучом. Человек склонен хранить то малое, с чего начинается в его жизни большое.

...Зима 63-го года. Нефтеперерабатывающий завод дал первый белорусский бензин. А сегодня уже идут и дизельное топливо, и керосин, и мазут, и строительный битум, и бензол. Перерастает белорусское Поозерье свою традиционную характеристику. Не назовешь его теперь только краем озер, болот, льна и пеньки.

Уже много лет бежит в Новополоцк нефть по нефтепроводу «Дружба». Издалека, с берегов Волги, идет она, чтобы здесь, в Белоруссии, могла развиваться новая отрасль промышленности — химическая. По нефтепроводу Полоцк — Вентспилс волжская нефть уходит и в латвийский порт, а оттуда на экспорт в страны Балтики. Сейчас к Новополоцку подключена и белорусская нефть, открытая недавно близ города Речицы.

...Зима 68-го года. На химическом комбинате, который начали строить в 1964 году, получена первая продукция — гранулированный полиэтилен. Огромные полиэтиленовые пакеты, набитые разноцветными гранулами, грузят в эшелоны прямо возле цехов завода. Это ценнейшее сырье для многих предприятий Союза и мира. Едва ли найдется сегодня хоть одна отрасль промышленности, которая могла бы обойтись без полиэтиленовых труб, пленок, посуды, деталей.

На этом, верно, можно было бы кончить историю Новополоцка, но не биографию. Она пишется каждый день и особенно броско на том конце Молодежной, что устремлен к Полоцку и обрывается сегодня асфальтом у сосняка, а также в нескольких километрах от города, за полоской леса, в промышленной зоне. Там, где работает Элисо.

Я встретила Элисо как-то вечером в гостинице. Просторный холл в этот поздний час напоминал интернациональный клуб: белорусы, украинцы, русские, башкиры... Атмосфера гостиницы, случайность встречи как бы объединяли этих людей, и каждый охотно рассказывал о своих планах. Элисо советовала высокому грузину:

— Повесь объявление. Видел у гостиницы на столбе? Меняю Смоленск, Херсон, Ставрополь на Новополоцк...

По тому как нервно Элисо теребила свою чеканную цепь на груди, я поняла: она торопится. Ее действительно ждали в лаборатории.

— Поедем со мной. Ночью у нас самая красота!

Она приглашала, как приглашают в театр или музей.

Снова автобус, и лесная дорога, и огни. Разливанное море огней. Глаз не может охватить разом всю зону: на бывшем пустыре и болотистых поймах высятся корпуса цехов, опоры линии электропередачи, бегут подъездные пути и трубопроводы. Светятся красные пояски труб и ленты широких окон, языки пламени лижут черное беззвездное небо, пунктир огней очерчивает похожие на трапеции нефтеперерабатывающие установки, бело-синий свет сварки вспыхивает в переплетах арматуры...

Мне захотелось в какую-то минуту стать архитектором и завершить эту световую панораму: обозначить въезд и дорогу, подчеркнуть цветом центральную площадь, очертить строительную площадку. Чтобы ощутимее стали размах и мощь этого промышленного комплекса. Чтобы веселее работалось людям. Здесь работают и днем и ночью. Вот и сейчас слышен гул стройки — возводится следующая очередь химкомбината. Стройка — комсомольская ударная, и она не знает пауз: завтрашняя продукция комбината — нитрон, полноценный заменитель шерсти, очень нужна стране. К 80-му году только на химкомбинате, одном из предприятий промышленного Новополоцка, будет около двадцати тысяч рабочих; сейчас — четыре с половиной тысячи...

Мощное сердце у Новополоцка. Это оно дает силы городу, заставляет прокладывать линию скоростного трамвая от комбинатов к городу, а потом и далее — к Полоцку, открывать филиал Минского технологического института, техникум нефти и газа, создавать стадион на берегу Двины и спортлагеря у тихих лесных озер.

Я попала на такое озеро однажды в воскресенье. Меж заснеженных сосен скользили лыжники, в черном квадрате проруби торчали головы «моржей». На полянке, перед деревянным домиком, стояла снежная баба, и с носа ее капали крупные капли: грело по-весеннему. Возле этой «бабы», на припеке, мы вели с ребятами неторопливый разговор о том о сем. Я уже успела узнать, что все они приехали издалека, что здесь стали кто строителем, кто химиком, кто аппаратчиком. Вдруг один парнишка, рыжий как солнышко, бойкий в разговоре, спросил:

— Если б я раньше здесь жил... Кем бы был, а?

— Пивоваром!

Все засмеялись. И рыжий был доволен: «Что ж, пиво уважаю». Пивовары и впрямь были в древнем Полоцке, но и другие «всякого рода ремесла люди» населяли полоцкие посады: золотари-ювелиры, кушнеры-меховщики, кожемяки, кузнецы... Почтением пользовались в городе купцы, они везли из Полоцка меха и золу, смолу и деготь, лен, пеньку, хмель и воск. В городе была топильная печь, воск перетапливали, клеймили. Однажды полоцкий купец привез в Ригу пол-лашта (около 1000 килограммов) воска — так говорят дошедшие до нас сведения. А может быть... может быть, рыженькому монтажнику была бы по душе судьба архитектора Иоанна? Я встречала его имя во многих книгах о Белоруссии, но истинный талант этого художника почувствовала лишь тогда, когда увидела Спасо-Ефросиньевскую церковь. После Новополоцка острее ощущаешь старину Полоцка, его близость в прошлом к земле, бесхитростному труду, ремеслу. За каждым памятником яснее видится время, его породившее.

В XII веке построил Иоанн Спасо-Ефросиньевскую церковь. Церковь небольшая. Стены как бы расчленены круглыми полуколоннами. Простой орнамент на барабане. Луковица венчает постройку. Конечно, Иоанн не мог не знать о зодчих Киева — в то время Полоцкое княжество входило в Киевскую Русь, но создал он самобытный памятник. Не случайно некоторые декоративные приемы, примененные им, нашли отражение в русском церковном зодчестве XV—XVI веков. Есть в этом памятнике, даже сильно измененном за шесть веков, цельность простоты, суровость — может быть, сказался характер полочанина Иоанна и вкус и талант «книжной женщины» Ефросиньи? Полоцкая княжна Предислава, она же монахиня Ефросинья, по чьему заказу создавалась церковь, была образованнейшей женщиной. Она переводила с греческого, переписывала книги из библиотеки Спасского монастыря и продавала «книжное писание» полочанам. Видимо, по ее велению расписывались и внутренние стены Спасо-Ефросиньевской церкви. Фрески XII века живы до сих пор. Но темные лица святых, страдающие глаза, согбенные фигуры в синих одеждах видны сейчас лишь там, где их не прикрывают дешевые, не имеющие ценности иконы: церковь действующая. Гвоздь, на который вешают икону, рассекает лоб святого на фреске «Святой со свитком». Да только ли на ней... Спасо-Ефросиньевская церковь как памятник архитектуры находится под охраной государства. Но фрески?.. Сама церковь тоже нуждается в реставрации. Требуют хозяйского глаза и остатки монастыря, на территории которого стоит памятник. Время не ждет, оно точит, разрушает, стирает, губит. А между тем этот уголок города над рекой Полотой, вдали от Софии, мог бы стать еще одной гордостью Полоцка. Тем более что начало сохранению и реставрации памятников культуры прошлого в городе уже положено. Несколько лет назад в Полоцке был создан историко-археологический заповедник, куда входят Верхний и Нижний замки, вал Ивана Грозного и, конечно, Софийский собор. Заповедник обещает стать хранилищем культурных ценностей полоцкой земли.

Я не могла не заглянуть в Софию, скрытую сейчас за строительными лесами. Щель в заборе, едва видная тропка, тяжелые двери — и меня встречает пожилой мужчина в наброшенном на сутулые плечи пальто: в соборе холодно. Иван Антонович Матюшкин коротко осведомился, зачем я здесь, и так же коротко бросил: — Пошли.

По шатким мосткам, проложенным для реставраторов, мы идем к восточному приделу собора. Иван Антонович показывает алтарные полукружья — апсиды, плотную прочную кладку фундамента и блеклые пятна икон — все, что осталось от XI века, времени постройки собора. Он говорит сначала сухо и четко, но постепенно фразы становятся длинней, голос мягче. Чувствуется, что его волнуют древние детали и огромные пронизанные светом объемы собора.

— Как вольно здесь будет музею... Мы уже сейчас с Жанной Перевозниковой, студенткой, собираем экспонаты по окрестным деревням, в заброшенных церквах. — Глухой голос Матюшкина шепотом отражается от высоких стен. Но вот Матюшкин скрывается за дверью, скрипит деревянная лестница, открывается еще одна дверь, за ней следующая — и Иван Антонович, довольный, разгладилось даже его худое лицо с прокуренными усами, стоит в окружении деревянных святых, серебряных окладов, толстых фолиантов в кожаных переплетах... Развешаны на веревках ризы, упакована в целлофан мадонна, спрятана в ящик стола деревянная статуэтка, найденная при раскопках в Софии. Профиль будущего музея пока не определен, но Матюшкин уверен, что «все пригодится», даже маятник Фуко. Без него Иван Антонович почему-то не видит музея... Высокая светловолосая Жанна легко передвигается среди всей этой старины, и по ее. бережным прикосновениям к шелку риз и пожелтевшим страницам книг нетрудно догадаться, как они дороги ей.

Исследовательская работа, которую будет вести заповедник и уже ведет краеведческий музей, поможет восстановить многие страницы истории полоцкой земли: отыскать, возможно, свидетельства жизни архитектора Иоанна, открыть имена других, совсем безвестных зодчих и славных полоцких мастеров, искусством своим равных Лазарю Богшу, сотворившему в 1161 году знаменитый крест Ефросиньи Полоцкой, или найти новые документы о личностях известных и почитаемых, таких, как Георгий Скорина и Симеон Полоцкий.

На Полоцкой земле

Они тоже жили в Полоцке, и город помнит о них. Улица Георгия Скорины. Мемориальная доска на здании Братской школы при Богоявленском соборе, где преподавал Симеон Полоцкий, философ со старчески умными глазами, писатель, чьи страстные речи «противо свирепых мучителей» и торжественные оды в честь русских войск никого не оставляли равнодушным. Типография имени Скорины. С этим именем связано начало белорусского книгопечатания. Сын полоцкого купца, Георгий Скорина, если судить по старым гравюрам, был человеком сложным: лицо его то твердое и резкое, как у героев Дюрера, то по-славянски мягкое, усталое. Но одно несомненно: он был энциклопедически образован, недаром на всех гравюрах его окружают средневековые атрибуты учености. В 1517 году в Праге Скорина создал свою первую типографию и напечатал в ней 22 книги библии. С тех пор и до конца жизни, какие бы книги ни издавал Скорина, он всегда переводил их на белорусский язык.

Полоцк — один из центров культуры Древней Руси, город, с которым связано формирование белорусского народа и его культуры. Нельзя ли сделать его открытым для широкого потока туристов? Это тем более заманчиво, что история, воплощенная в Полоцке, сомкнувшись с новейшей историей — с социальной, технической, архитектурной характеристикой нашего времени, которую несет в себе Новополоцк, даст человеку острее чувствовать грань между прошлым и настоящим, наглядно расскажет о смене эпох. Нельзя не использовать то духовное богатство, те немногие оставшиеся от прошлого реалии, которые дошли до нас, пройдя через века опустошительных войн и пожаров..

Не пощадила Полоцка и последняя война.

...В Задвинье, на берегу реки, насыпан курган Бессмертия. Горит Вечный огонь, и свет его словно растворяется в туманном воздухе. Заснеженные аллеи идут от кургана к реке. Тихо. Торжественно. И горестно. Мысли невольно обращаются к тем страшным годам фашистской оккупации, когда погибло 162 тысячи мирных полочан, когда улицы лежали в развалинах и почти все дома были сожжены, разрушены... Полоцк был — Полоцка не было. И все-таки он боролся. Многих смелых людей знает Полотчина. И партизан, чьи избушки около села Малое Ситно и в Щапернинских лесах сохранены и оберегаемы сегодня, и подпольщицу Лилию Костецкую, и ту горстку гвардейцев, что 3 июля 1944 года под ливневым огнем захватила и разминировала мост через Двину и держала искореженный снарядами берег, чтобы на следующий день, 4 июля, наша армия могла освободить Полоцк. «Все они в неравном бою погибли смертью храбрых, но не отступили ни на шаг». Это о гвардейцах. Это о многих освободителях города, в память которых воздвигнуты курган Бессмертия и обелиск на центральной площади города.

Людей, прошедших через годы войны, почему-то узнаешь среди многих. Особенно фронтовиков. Есть в них открытая радость сегодняшним мирным днем, и военная собранность, и неприятие мелких огорчений, и желание говорить с молодыми о пережитом. По крайней мере, таким увиделся мне Степан Афанасьевич Пашкевич, слесарь завода стекловолокна. Меня познакомили с ним в горкоме комсомола, где он бывает по делам «своего» штаба боевой славы. Высокий, широкоплечий, крупные руки рабочего, очень чистые синие глаза — наверно, и ребята, с которыми он проводит немало часов в походах, поддаются обаянию его личности. Он служил в понтонных частях и за форсирование Дуная в декабре 44-го получил звезду Героя. Говорит об этом просто: да, было нелегко; Дунай в том месте широк, около километра, но опыт уже был...

Кто-то освобождал родной город Пашкевича, коренного полочанина, а Степан Афанасьевич принимал участие в боях на Волге и Днепре, был трижды ранен. Может быть, человек, похожий на Пашкевича, встретился в жизни и Алексею Дупину? Я подумала об этом, когда снова приехала в Новополоцк и на улице Петра Блохина, в просторном дворе школы, увидела памятник — высокий постамент и голова девушки в смелом, даже дерзком повороте. Мне рассказали, что Алексей Дупин, не скульптор и не архитектор, победил на конкурсе проектов памятника Лилии Костецкой и сам сделал его. Много дней подряд Алексей работал как одержимый. Сам мешал бетон, сам лепил — прямо на школьном дворе, в любую погоду. Ребята помогали ему: доставали плитку для дорожек, разбивали цветник, сажали тонкие прутики.

Сколько фотографий Лили перебрал Дупин, чтобы найти характерную позу, движение... Костецкая выполняла самые опасные задания. Когда гестаповцы выследили ее и попытались схватить, она бросилась под лед Двины...

Город, который вырос на белорусской земле, не может не помнить о войне, даже если не видел ее. И эта память не сотрется годами, хотя многое изменится здесь через несколько лет. Профессии скрынника-столяра или мураля-каменщика, короче строителя, никогда не исчезали на этой земле.

Сумеет ли Полоцк сохранить очарование старинного города? Ведь он живет, развивается — и естественно его стремление к новизне. Сумеет ли Новополоцк быть всегда молодым, то есть всегда современным? Сумеют ли встретиться оба города так, чтобы не уничтожить, а зрительно обогатить друг друга? Ведь сомкнутся такие далекие пласты истории.

Когда уезжаешь и обратный билет уже в кармане, город, как и в первый день приезда, кажется незнакомым, закрытым, даже недосягаемым для тебя. Может, потому, что многое еще не увидено, не узнано, а ты уезжаешь. Я подумала, что Элисо, наверное, этого чувства в Полоцке не испытывает: знает, что вернется. Потому и откладывает встречу со знаменитым творением Иоанна...

Л. Пешкова, наш спец. корр.

Полоцк — Новополоцк, март 1972 года

Просмотров: 6836