Птицы над городом

01 июля 1972 года, 00:00

Птицы над городом

Человек и природа. В Палангском аэропорту со взлетной полосы удирает... заяц. Оживленные магистрали не торопясь пересекают лоси и косули. А в Каунасе, в центре города, дубовую рощу Ажуолинас по ночам обследуют барсуки и куницы. Все эти приятные мелочи — результат большой работы, которая ведется в Литве по охране и восстановлению природных богатств.

Литва... От берегов Балтики до песчаных холмов Дзукии, от Зарасайских озер до равнин Судувы раскинулись ее земли. Неманский край — это тихие лесные реки, краснокирпичные замки над синью боров, волны ржаных полей и шелест камышовых дебрей, жемчужные рассветы Неринги...

Жемайтия. Морские пляжи с медовыми каплями янтаря. Гнезда аистов. Старинные придорожные столбы с резными деревянными изваяниями — смут-кяляй, и пышные костелы на вершинах холмов. Стекло и светлый камень юных городов. А на полях тут и там глыбы-валуны, оставленные давно исчезнувшими ледниками.

Аукштайтия. Здесь растут дубы-великаны, чей возраст не одна сотня лет. Здесь ландшафтные заказники и первый национальный парк, раскинувшийся вокруг вереницы больших, глубоких и рыбных озер. Отсюда на лодках и байдарках по Жеймяне можно спуститься на юг, к Вильнюсу, пересекая незаметно по пути границу с Дзукией.

На просторах Дзукии набирает скорость Неман. В этом краю соседствуют деревянное кружево вековых деревень и рационализм новых поселков. От Тракая, древней столицы Литвы, рукой подать до сосновых боров с грибными полянами и ягодниками. Тут приволье и зверю и птице.

И наконец Судува... Во весь окоем — равнина. Усадьбы в зелени. Стаи уток над теплыми и мелкими озерами. Цепляя краешком крыла воду, набирают высоту над Жувинтасом белые лебеди...

Песок и лес

Мы сидим на веранде. Полдень. Солнце палит. Улицы Ниды почти пусты. Даже отдыхающих, и тех не видно. Кто ушел на ту сторону косы и нежится на пляже, кто рыбачит или бродит по упругим тропам в окрестных лесах, усыпанным прошлогодней листвой и рыжей хвоей. Там относительная прохлада.

Над белесыми водами Куршского залива висит знойное марево. Парит, как перед грозой.

Вацловас Лукошюс давно уже закинул на спинку стула форменный китель с дубовыми листочками в петлицах и теперь сидит в ковбойке с закатанными рукавами. На его запястьях и шее резкая граница красного загара. Он вертит в пальцах стакан со светлым пивом, глядит через него на солнце. Молчит, припоминая что-то, и я не тороплюсь напомнить, на чем прервался его рассказ.

Знакомы с ним мы уже порядочно, но вот так, спокойно и не торопясь, сидим друг с другом впервые. То он на защитном валу, то у Мертвых дюн. Заглянешь в лесничество — пусто. «Лукошюс? Да нет его. Говорят, в лесопитомнике. Оттуда собирался на Урбо калнас (есть такая гора на косе — гора Урбо), а оттуда вроде в Пярвалку, а потом...» Вацловас — директор Нерингского лесхоза на Куршской косе.

Ему около пятидесяти. Волосы тронуты сединой. Круглолиц. Рубашка обтягивает плотный, чуть грузноватый торс. Странное дело — в директоре одновременно уживаются сухость, даже некоторая жесткость, и мягкий юмор. Правда, судя по акценту, Вацловас жемайтиец, а это многое объясняет.

— ...Так вот, — говорит Вацловас и делает глоток из стакана. Еле заметно морщится — пиво нагрелось, парное молоко, а не пиво. — Так вот, еще Вильгельм Гумбольдт сказал: «Куршская Неринга так своеобразна, что ее необходимо увидеть так же, как Италию или Испанию, если душа хочет прекрасных зрелищ». Твоя душа хочет прекрасных зрелищ? — И он со смешливым любопытством заглядывает мне в лицо.

«Ладно, — думаю я. — Хорошо. Пришла пора цитат и легенд. Сейчас я ему расскажу про Нерингу — девушку-великаншу, что принесла в переднике все эти дюны и вообще всю косу, чтобы уберечь от штормов неманских рыбаков. И еще про девятиглавого дракона».

Но Лукошюс уже вновь сух, и глаза потемнели.

— Прекрасные зрелища... — говорит он. — Надо было видеть косу после войны или в 1967-м. Война — ладно. Лес рубят — щепки летят. Но в шестьдесят седьмом... Думал, что все придется начинать сначала. По существу, так и вышло. Ты видел, что здесь творилось тогда? Все насмарку.

...Памятной осенней ночью, когда пришел ураган, мы заночевали с товарищем на лесном кордоне, неподалеку от городка Шилуте. Это было сравнительно недалеко от Ниды и веранды, где сейчас мы сидели с Лукошюсом, но на материке за проливом.

Ночью кордон затрясся, словно в лихорадке. За окнами выл и бесновался ветер. Грохот накатывался и таял в лесу, точно штормовые волны подступали к самым стенам нашего дома. Временами раздавался отчаянный треск, будто молнии били поблизости в землю. Но на поляне у кордона было темно и жутковато. А потом все внезапно стихло.

Утром для начала мы увидели, что за ночь у оставленной на поляне машины выросла столетняя сосна. Пригляделись: нет, конечно, вчера ее здесь не было. У комля дерева виднелись расщепы... Сосну обломило в добром десятке метров от того места, где теперь она была плотно вогнана в мягкий влажный грунт.

Мы выбрались на дорогу.

Как потом выяснилось, ураган прошел с юго-запада и продолжался не больше часа или около того. Но что он успел натворить! В лесах пролегли широченные просеки — ветер повалил и разметал деревья. Местами дорогу перекрывали завалы...

Я представил, что творится на Куршской косе, открытой всем ветрам, и мы погнали машину к селу Вянте на берегу залива, чтобы оттуда поскорее добраться лодкой в Ниду.

Только в Вянте было не проехать. Воды Немана под напором ветра пошли вспять, и теперь под водой оказались обширные низменности сразу за Шилуте. Дорога отрезана. Прямо перед радиатором машины пронеслось стадо косуль, высоко вскидывая в страхе ноги и поднимая тучи брызг.

Тогда мы повернули на север, к Клайпеде. Но и здесь повсюду дорога была завалена буреломом. Работали с бензопилами вальщики. Ревели бульдозеры, сгребая на обочины разрезанные стволы и ворохи сучьев. Путь, который в обычное время занимал полчаса, отнял почти день. Но наконец, переправившись из Клайпеды на пароме, мы оказались на косе и мимо запертого дома лесничества, мимо каких-то притихших, точно вымерших поселков Смильтине, Юодкранте, Прейлы и Пярвалки направились к Ниде...

— ...Да, — говорит Вацловас, — штормовые волны — я таких и не видывал — защитный вал слизнули, будто и не было. И лесу полегло... До весны все окрестные лесопилки были обеспечены нашим лесом. Представляешь, наши сосны — и на лесопилках, когда тут за каждую сломанную веточку готов горло перегрызть! — Он рассеянно наблюдал, как трое парней в ярких плавках вытаскивали на берег нос сверкающей яхты. Помолчал. Спросил неожиданно: — Могилу отца Кувертаса знаешь? — Я кивнул. — Так вот. Могила тоже была завалена деревьями. А два сверху лежали крест-накрест. Мол, точка. Все. Вот тебе и символика...

Вероятно, каждый, кто бывал в Ниде, видел эту старую плиту на могиле Кувертаса-отца. И строки, что выбили на ней благодарные земляки: «...чей сын Георг-Давид Кувертас первым стал сажать здесь, в скорбном одиночестве Ниды, лесные деревья».

Около двух веков назад леса в здешних местах вырубили. Опрометчивость была сразу наказана. Ветры и песок обрели свободу. Оголенные дюны стали наступать на селения. Неподалеку от современного рыбацкого поселка Юодкранте высятся огромные песчаные холмы. Высота их — с двенадцатиэтажный дом. А название — Мертвые дюны. Под ними погребены два селения. В прошлом семь деревень на косе стали жертвой сыпучих песков. Только тогда люди по-настоящему оценили спасительную силу леса. Но одно дело — вырубить, а другое — вырастить дерево, да не просто посадить, а вырастить на песке. Георг-Давид Кувертас первым принялся за это почти безнадежное дело, чтобы над Нерингой плотной стеной встали лесные заросли.

Вацловас Лукошюс тоже в своем роде был первым. Дважды. Он приехал на Куршскую косу в 1948 году студентом Литовской сельскохозяйственной академии. Старый защитный вал, который когда-то оберегал косу с запада от морских волн и крепких ветров, был разбит, разрушен артиллерией и авиацией. Лес почти повсюду превратился в головешки. Вместе с лесником Вацловас, тогда еще практикант, не один раз объехал на лошадях всю косу, прикидывал, что и как можно восстановить в первую очередь. В 1951-м приехал сюда насовсем, и вместе с ним еще два выпускника академии, тоже лесоводы, его друзья Ионас и Юлюс. В том же году правительство республики приняло решение о восстановлении защитного вала и озеленении Куршской косы. Знания и привязанность Вацловаса к этой земле стали особенно важны.

— ...Мы поселились в лесничестве, втроем в одной комнате, — вспоминает Лукошюс. — Сколотили топчаны из сухих кругляков и досок, застлали сеном — вот и постели. То были не сытые, но счастливые дни, в нас еще жил дух студенчества, непроходящего энтузиазма. Увы, с годами все это незаметно улетучивается. Не так ли? — И опять я увидал перед собой лукавого жемайтийца. — Вместе с лесничим, обходчиками и рабочими нас тогда можно было по пальцам перечесть, а работы — уйма. Я отправился в Жемайтию, чтобы найти знающих толк и свободных людей. Предстояло сажать горную сосну — она не боится ветров, жестка, как можжевельник, — видел, такое корявое вроде деревце? Зато корни у него длинные-предлинные. А это главное: песок держат намертво. Ну и, конечно, в первую очередь надо было восстановить защитный вал. Песок и ветер еще гуляли здесь вовсю. Зимой куда ни шло: встал на лыжи и по снегу беги, осматривай берега и косу. А летом — мучение. На телегах только и можно было передвигаться, да и то как в болоте вязли — песчаные зыбуны все тропки и дороги заваливали. Это сейчас — полчаса, и в Смильтине окажешься...

Да, у них не было сезонных передышек. Зимой по льду залива добирались к камышовым зарослям с косами, готовили впрок ворохи стеблей. Весной наращивали вдоль морского побережья вал: загоняли в песок колья, оплетали их часто ветвями и сухим камышом. Весенние ветры с запада — самые сильные. Они в момент заполняли эти клетки песком, вал рос ввысь и в ширину. А сверху снова заколачивали колья, и снова ветер заносил плетенки хрустящим песком, сам готовил себе преграду.

Под прикрытием вала в безопасности чувствовали себя нежные саженцы: горная сосна, ольха, береза. Для подкормки и привады птиц Лукошюс стал высаживать рябину.

Летом и осенью надо было приглядывать, чтобы где-нибудь не занялся пожар. Надо было холить крошечные ростки в лесопитомниках — будущие новые леса Неринги. Надо было остановить те из дюн, что вплотную подступали и грозили современным поселкам: иные из них переползали за год на десять-двенадцать метров, и, как тревожное напоминание, временами из-под песка выглядывали останки старых, засыпанных поселений. Здесь в ход шла опять горная сосна и трава-песколюб. Никакой зыбун этой траве не страшен. Завалит ее песком, а она вновь пробивается наверх, и чем скорее ее засыпает, тем быстрее она идет в рост, тем глубже остаются ее корни.

Но дюны — не только беда Неринги, но и, пожалуй, главная ее краса. А потому Лукошюс и его помощники не трогали самые высокие, красивые и безопасные для поселков дюны.

Сияющие под солнцем, зализанные ветрами, белые горы песка были хорошо видны сейчас за окнами веранды. Чуть левее, бесшумно рассекая воды залива, стремительно неслась «Ракета».

Лукошюс тоже заметил ее и автоматически взглянул на часы. Вероятно, он все-таки собирался сегодня вернуться в лесничество.

— Тихо как... — Вацловас удивленно покрутил головой и снова прислушался. — Как думаешь, гроза будет? Тогда, перед ураганом, вот так же тихо было... Три тысячи гектаров! — сказал он вдруг. Пояснил: — К той осени мы засадили три тысячи гектаров. И вал был высок и целехонек. И все за один час полетело в тартарары. Почти двадцать лет работы — и всего одна ночь. Вот какие дела-то!

Я представил, как он стоял над могилой Кувертаса, заваленной искореженным лесом...

Мы оставили недопитое пиво, вышли и поднялись по тропе на вершину высокой дюны. Куршская коса уходила к горизонту, прикрытая от всех бед густыми лесами, и самый придирчивый глаз не обнаружил бы теперь следов осенней ураганной ночи. Слева виднелось море, яркое, по-южному синее. А по правую руку лежал залив. Там, вдали, была дельта Немана. Отделенные от воды воздушной будто подтаявшей полоской, стояли голубоватые деревья и башенка маяка на мысе Вянтес Рагас. Туда теперь лежал мой путь, в Вянте, и дальше, к просторам Судувы, к озеру Жувинтас.

Вацловас все же уехал в свое лесничество, а я подыскал попутный баркас, и мы пошли по тихой воде, держа курс на маяк (1 Вернувшись в Вильнюс, я узнал, что Лукошюс переведен на работу в Клайпеду.).

Лебединые озера

В селе Жувинтас старые дома под дранкой, рубленые. Новые — из силикатного кирпича, с большими окнами. Дома вроде присматриваются друг к другу, выглядывая из-за больших разлапистых деревьев. Рядом с селом — речка, метра три шириной. В воде — лодки, и на берегу — лодки. А куда можно плыть на них? Речка в камышах исчезает.

Да Теофилис Зубавичюс словно и не собирается никуда плыть. Будто мы с ним и не договаривались. Сидит на перевернутой лодке, грызет травинку. Говорит:

— Я расскажу тебе грустную историю про первых лебедей в Литве. Это случилось здесь, на наших озерах...

Зеленоватые воды речки покачивают подводные травы, светлым облачком замерла в тени стайка мальков. Сладкий запах дурман-травы наплывает с невидимых болот.

— ...Было это полвека, наверное, назад. На Жувинтасе поселилась первая пара лебедей, — неторопливо ведет свой рассказ Зубавичюс. — Птицы хотели высидеть птенцов, но кто-то разорил гнездо, забрал яйца. Лебеди улетели. А через несколько лет. навестили озеро Мятяляй, километрах в пятнадцати отсюда. Старики говорили, что птицы те самые, первые. Только откуда им знать? И этих птиц спугнули. Но чем-то, видно, им приглянулись наши места. Как появились полыньи в следующую весну, лебеди вернулись. У самого берега, в камышах свили гнездо — широкое, толстое — человека на воде удержит. И вскоре появились в нем пять яиц.

Тут уж лесничий решил сам охранять птиц. Звали его Зигмас Паршелюнас, а жил он далеко от озера. Добрался в село Мятяляй, собрал всех и строго-настрого запретил даже приближаться к тем камышам, не то что к гнезду. И еще сказал, что это очень важные птицы, сам профессор Тадас Иванаускас заинтересовался ими и просил их беречь. Иванаускаса знали все окрестные жители. Он часто приезжал к нам, потому что его интересовало все, что касалось птиц, а птиц здесь, на озерах, всегда было много: утки, чайки и прочие. А вот лебеди — так те впервые появились... — Зубавичюс немного помолчал, а потом вытащил из-за спины видавший виды армейский бинокль и аккуратно пристроил его на груди. Поглядел на меня — слушаю? И продолжал: — Иванаускас просил Зигмаса глаз не спускать с лебедей, следить и обо всем писать в дневник. И дал ему специальную тетрадь...

Но однажды на рассвете раздались выстрелы, и мальчишки нашли у берега мертвого лебедя — другого не было. Вскоре на повозке вместе с помощниками примчался Паршелюнае. У одного из крестьян нашли мешок перьев. Браконьер выстрелом погубил обоих лебедей. Одного забрал, а раненого оставил в озере. Был суд, и преступник вынужден был заплатить штраф. Но что штраф! Лебедей не вернешь! И мы все думали, что больше уж никогда не увидим в своих озерах этих птиц... Вот так-то...

Зубавичюс встал, вытянул из-под старой лодки весла:

— Ну что, поехали? Поглядим, как там, на озере. Обещал ведь...

Лодка у него ходкая, легкая. А речка, оказывается, не теряется в камышах, и не такая она уж и узенькая — плыть можно. Иногда только зачерпнет весло вместе с водой камышовые листья. Теофилис —сторож Жувинтаса, лебединого озера, глядит на мою белую рубашку и, кажется, чем-то недоволен.

— Ярко оделся-то, — говорит. И еще раз окидывает меня внимательным взглядом. — Ну да ладно. Повезет — увидим.

Сам он в холщовых рубахе и брюках, запыленных сапогах. Выцветший берет на макушке. На фоне камыша, конечно, он будет почти невидимкой. И лодка у него цветом под стать травянистым зарослям.

А про лебедей он все-таки не все рассказал. Да только остальное я и сам знаю, слышал от его же приятелей.

Не кончилась лебединая история на той трагедии. Спустя некоторое время на Мятяляе и Жувинтасе свили гнезда новые пары. И теперь уже Зубавичюсу было поручено охранять белых птиц. Часами он просиживал на прибрежном дереве, следя в бинокль за лебедиными семьями, припоминал, где появились новые гнезда. Однажды с гнезда снял поставленную кем-то ловушку. А в один из дней услышал далекие, приглушенные выстрелы. Бросился к лодке, что есть мочи налег на весла. Он безошибочно определил, где находились браконьеры — в том месте у камышей метались и орали чайки. Издали приметил лодку и в ней — двоих. Приблизился — оба знакомые и бежать никуда не думают, ухмыляются нагло. Зубавичюс стал подгребать, и тотчас услышал сухой щелчок — на той лодке взвели курки на ружье, и окрик: «Давай, давай проваливай!» Двое гоготали. Теофилис взялся за весла, точно соглашаясь, и в следующий миг вырвал весло из уключины...

Размахиваться было некогда, и того, с ружьем, он просто столкнул в воду лопастью. Тогда, переворачивая лодку вверх дном, на Зубавичюса прыгнул второй. Свалка продолжалась и в воде. Зубавичюс был силен, он мог бы и троих перетопить, как котят. Однако преступников надо было отдать под суд, и он их выволок на берег. Ружье так и осталось на илистом дне...

Наша лодка вдруг начинает качаться — Зубавичюс встал, поглядел в бинокль, говорит: «Иди на корму. Теперь я на веслах...» И вот мы на озере. Десять с небольшим квадратных километров воды окружены, отделены от мира трясинами. Прибрежные болота заросли кустарником, карликовой березой. Заповедник Жувинтас — птичий рай. По озеру медленно дрейфуют плавучие острова, главные пристанища почти всех пернатых. В июньские ночи здесь заслушаешься песней варакушки. Повезет — увидишь, как, спасаясь от опасности, чомга прячет под крыло своих детишек и ныряет с ними под воду. Но больше всего тут гнездовий чаек. В пяти колониях заповедника насчитали около трех тысяч гнезд. Вроде бы совсем недавно тому же Зубавичюсу приходилось с риском для жизни беречь покой птиц на Жувинтасе. Теперь — вот парадокс! — на птиц жалуются люди. Столько развелось уток, что им уже корма не хватает, и они отправляются на соседние поля, склевывают и ячмень, и зеленые ростки пшеницы. Жалуются председатели окрестных колхозов, подсчитывая потраву...

Мы медленно двигаемся меж островов, и я уже давно потерял то место, откуда мы вышли на озеро. Но Зубавичюс гребет уверенно, лодка не петляет, идет все вперед и вперед. С Зубавичюсом, да не увидеть лебедей? Конечно, это он так, для красного словца сказал: «повезет — увидим»... Лебедь — сторожкая птица, но Жувинтас для него дом родной. По мнению ученых, здесь гнездится одна из крупнейших в европейской части нашей страны колония лебедей-шипунов.

Птицы над городом

В 1954 году на озере было 23 гнезда, а пять лет спустя уже более полусотни. Им стало тесно, и лебеди начали расселяться на соседних и дальних водах — на озерах Мятяляй, Дуся, Жальтитис, Биржулис, облюбовали и Куршский залив. Они стали селиться и на искусственных водоемах — в Электренай, у Литовской ГРЭС, видел я этих белых птиц и в прудах старого парка у Лентварской ковровой фабрики, и даже в пригородах Вильнюса. На территории Литвы ныне насчитывается около шестисот лебедей. Вот что значили те первые пары, что так бережно охраняли на Мятяляе и Жувинтасе.

...Теофилис Зубавичюс осторожно опускает весла в воду и застывает. Секунду он всматривается в камышовые заросли, а потом подает мне знак. И в ту же секунду я замечаю белую птицу — лебедь!

Лебедь тоже видит нас, но пока не торопится. Он разворачивается против ветра... Шея его пружиниста и крута, глаз следит за лодкой. И тут у меня под ногой что-то звякает, какая-то банка. Мгновение — и лебедь бежит по воде, широкие крылья резко взбивают брызги. Толчок! — и вот он в воздухе. Он облит светом, и я вижу, как просвечивают на солнце маховые перья огромных и прекрасных крыльев. Он подымается все выше и выше, закладывает круг, будто осматривает свои владения, и наконец тает вдали.

«Гамта. Меджиокле. Жукле»

Самый горячий день недели для Антанаса Григялиса — четверг. Старший редактор литовского радио строчит на машинке, бегает в студию, отбирает из фонотеки тысячи голосов, записывает, монтирует, советуется с диктором. Антанас Григялис готовит очередную радиопередачу «Гамта. Меджиокле. Жукле». — «Природа. Охота. Рыбная ловля».

— Вот, почитай, — протягивает он мне письмо. — Из Жувинтаса. Ты, кажется, был там...

Письмо... от Зубавичюса. Теофилис сообщает редакции, что после долгого перерыва в озеро вернулись бобры.

Более тридцати лет назад на реке Шешупе был убит последний зверек. После войны Воронежский заповедник прислал в республику восемь бобров. Выпустили их в Жувинтасе — пищи вдоволь, охрана надежная. Некоторое время бобры здесь и жили. Но одного съел волк, другим, видимо, надоел птичий базар, и зверьки покинули лебединое озеро. Позднее несколько бобров завезли в Литву из Белоруссии. Ныне в республике их около пяти тысяч. «Хатки» — в доброй сотне рек, ручьев и озер. И вот, теперь уже самостоятельно, бобры добрались до Жувинтаса.

— Новости у нас не залеживаются, — говорит мне Антанас. — Но, по-моему, наибольшей популярностью пользуются передачи, где идет разговор о птицах. Может, потому, что в студии накоплена большая коллекция птичьих голосов, и при первой возможности, к случаю, мы включаем их в передачи. Как записывали? Прямо на природе. Фонотека теперь уникальная. Кукушка и соловей, скворец и дрозд, перестук дятла, крики чаек — сотни лесных голосов, и все под рукой. Трель жаворонка стала в наших передачах своеобразной заставкой. И летом, и даже зимой. И, представь, это никого не шокирует — зимний жаворонок!

Пятнадцать лет передаче. Вначале Антанас преследовал простую цель — убедить горожан почаще бывать на природе, после трудовой недели отправляться на реки, озера, в лес. Этот бесхитростный ход неожиданно «сработал». То ли Григялис сразу нашел абсолютно точный тон для передач, или его азарт и доброта дзукийца (он любит повторять: «Я дзукиец») сыграли свою роль, а может, не последнее дело было и в его популярности спортивного комментатора — радиоголос Григялиса знали повсюду, — одним словом, передача «пошла».

Советы и сведения о клеве и охоте отнюдь не самое главное в каждонедельной передаче. Тут и маленькие фельетоны, и острые реплики в конкретные адреса браконьеров и ловкачей, стремящихся забрать побольше от природы, ничего не оставив взамен, и рассказы об истинных помощниках и друзьях лесов, рек, птиц и зверей. Все это вместе — ненавязчивое, но опытное, интересное и довольно твердое воспитание.

Мне запомнилась одна из историй, о которой как бы между прочим рассказал радиослушателям Григялис.

....Гитлеровцы отступали. У усадьбы Мемиксов близ села Дидеи Мостайчай однажды остановились шестеро немецких солдат. Немного полопотали, хлопая ладонями по коре старого усадебного дуба. А потом притащили топоры. Дерево им понадобилось, чтобы наладить где-то переправу. Когда первые щепки, тяжелые, темно-коричневые, шлепнулись на землю, прибежала хозяйка усадьбы. Она закрыла руками раны на стволе: «Не позволю!» Солдаты похохатывали — были навеселе, поигрывали автоматами и требовали за дерево выкуп. Женщина отдала им все, что оставалось в доме. Спасла дерево.

Птицы над городом

Вот Григялис рассказывает о том, как «отремонтировали» самый могучий в Европе дуб у села Стельмуже. Литовские ученые специальными пластырями залечили раны этого великана, которому около двух тысяч лет. Вывезли из дупла несколько самосвалов трухи, укрепили старое дерево. Тут же упомянет, что под охрану государства взято в республике более пятисот интересных деревьев. И не только деревьев. Специальным постановлением правительства республики охраняются редкие животные, родники, моренные гряды — озы, пещеры и даже самые интересные камни

Но вот меняется обычно мягкий голос Антанаса. Он зачитывает письмо ребят-слушателей. Детишки опекали девять косуль. В тяжелые зимы подкармливали. Косули стали почти ручными. Нагрянувшая ватага браконьеров уничтожила семь из девяти без защитных животных...

— Да, — говорит мне Антанас. — Это был скандал. Мы назвали фамилии, и некоторые из них были достаточно известными. Но молчать в таких случаях — значит растерять все доверие. И я уверен, что так надо делать всегда. В семье не без урода...

И снова Григялис садится за машинку. Ложатся на бумагу строчки новой передачи. Может, это будет рассказ о зубрах, что привезли в Литву из Приокско-террасного заповедника, а еще шесть перекочевали под Паневежис из Беловежской пущи — помогли белорусы. А может, он на этот раз расскажет, как отправляли из Литвы в леса Подмосковья и в окрестности Ленинграда, в Грузию и Армению несколько сот зайцев на расселение. Или о первых трех зубрятах, что родились на литовской земле.

Премию республиканского союза журналистов — премию имени Мицкявичюса-Капсукаса Антанас получил за серию передач, каждая из которых звучит всего двадцать минут и называется «Гамта. Меджиокле. Жукле».

А. Раганшис

Фото Ю. Вайцекаускаса, А. Завадскиса и З. Казенаса

Просмотров: 4987