Этот древний Кара-Мазар

01 июня 1972 года, 00:00

Рисунок В. Колтунова

— В глубине-то? — равнодушно ухмыльнулся Турлычкин. — Темнотища, понятно. Ползешь, а змеи с потолка сыплются.

— Что?!

— Кобры, эфы... Бог миловал. Они в темноте, говорят, не злые.

Вспрыгнул на валун. Привычно семеня легкими ногами, перепорхнул через осыпь. Исчез за скалой. Он искал пещеру, пробитую по серебряной жиле; вход в нее был замыт весенними потоками.

Я остался один. Как было удержаться? Подо мною — отверстый лаз с каменными приступочками для спуска; на дне его, сверху невидимый, уходил в сторону горизонтальный штрек, выход из которого на поверхность темнел метрах в двадцати отсюда по склону. Я подобрал полы брезентового плаща...

Удушливая тишина охватила меня; я брел согнувшись к оконцу света, почти недосягаемо далекому и слепящему; пахло паутиной и каменной сухостью и еще чем-то мышиным; брезент зловеще шуршал о выступы стен; местами кучи острых камней почти преграждали проход. Неужели всего минута миновала, как я видел небо, затянутое облаками, и вьющихся в нем стрижей? На выжженной земле качались эриморусы и дзенькали стрекозы...

Такое же ли чувство, думалось мне, владело и теми, кто впервые заглянул в этот мир пустот, снедаемый недоумением: откуда сии чудеса?

Турлычкин, увидев меня, вылезающего, издали крикнул, разведя руками:

— Вот вам и древний рудокоп!..

Я подбежал к нему, увязая сапогами в осыпи.

Он отыскал замытый вход. Оказалось, козырек из глыб, защищавший его от лавин и потоков, рухнул. «Все-то у них продумано, — хвастал Виктор Михайлович, словно удачей своей. — Простое укрытие, а восемь веков продержалось».

Мы стояли на водоразделе. Перед нами враспашку стлалась долина. Бугорки ее и впадины отливали чернью.

— Это же шлаки, — удивился моей озадаченности Турлычкин. — Вокруг плавили руду. Тут три с половиной миллиона кубов шлаков.

Перед нами лежала долина шлаков: легендарный рудник Канджол.

3 500 000 — цифра и поныне впечатляющая. А ведь мы привыкли к землеройным чудовищам. Раздробить же каменными кайлами — да породы-то много больше, чем шлаков! — голыми руками выгрести и в бурдюках наверх вытащить — богатырская работа!

Мысль моя вновь обратилась к первым путешественникам по этим местам. Нетрудно представить их изумление, когда заглянули они в подземелья, что, подобно кротовым ходам, ветвятся под хребтами.

1

В 70-х годах прошлого столетия Туркестан пересек И. В. Мушкетов, до него европейские ученые сюда не заглядывали. Он-то и приметил шлаки, отвалы, лазы. Позже стали их зарисовывать и отмечать на карте.

К чести ученых надо сказать, они сразу догадались о древнем происхождении находок.

Оказалось, Средняя Азия от великих пустынь до тянь-шаньских и памирских пиков была когда-то исхожена безвестными и пытливыми землепроходцами. Они искали вначале — а начало теряется в невообразимой дали времен, в палеолите, сорок тысяч лет назад — кремень, из которого вытачивали ножи, скребки, наконечники стрел, после медь, бирюзу, потом железо. Особенно рьяно, умело — и повсеместно — добыча велась в раннем средневековье.

Самое необычное и, пожалуй, занятное выяснилось, когда уже в наше время на среднеазиатских просторах развернулись планомерные геологические поиски. Где бы ни находили скопление руд, натыкались на древние выработки. Нет ни одного сколько-нибудь крупного месторождения, о котором не знали бы древние рудознатцы и которое не разрабатывали бы.

Рассказывают, однажды на заоблачное плато отправился отряд. Все были уверены, что туда не ступала нога человека, на карте объект был помечен белой краской. К концу лета удалось напасть на рудопроявление. И что же? Рядом — и это было воспринято как нечто почти фатальное — заброшенная шахта.

Из темноты веков дошли легенды о богатствах Самарканда, Бухары, Хорезма. Теперь не вызывало сомнения, что слухи не преувеличены — богатства не завезены. Размах же добычи и искусство старинных мастеров не имели себе равных в мире.

Шестнадцать лет назад случилось геологу Турлычкину проезжать верхом по берегу реки Уткем-Су, что в центре Кара-Мазара, горной страны на развилке хребтов Чаткала и Курамы. В древности отсюда вывозили медь, железо, золото, серебро, бирюзу, свинец, жерновой камень и квасцы. Здесь он засек выход серебряной жилы.

Когда рабочие вскрывали жилу канавой, они зацепили древнюю выработку. Виктор Михайлович отыскал вокруг еще несколько. Окончательный их подсчет, произведенный через несколько лет, дал цифру 2500. Турлычкин сверился с археологической литературой и понял, что он — на знаменитых канджольских серебряных копях, откуда слитки серебра увозили в страны Востока.

Здравый смысл требовал переворошить забытый рудник. Рудознатцы не могли выбрать весь металл. Турлычкин возглавил разведку и на первых порах повел ее общепринятым методом, будто никто прежде здесь не работал. Но буры, просверлив, диориты, повисали в пустотах. Он понял, что, не постигши горное искусство древних, Канджол не познать.

Невысокий, неутомимый, он спешил от участка к участку, бранился, хвалил, размечал площадки для бурения, копался в отвалах. Полки в его кабинете наполнялись диковинными вещами: ретортами из глины, светильниками-чирагами, каменными молотками...

Постепенно стали оживать для него хутора, от которых остались лишь фундаменты домов, рудничные дворы; столетиями не топтанные тропы оглашались криками погонщиков, ревом мулов...

С юго-запада единственную колесную дорогу на копи перекрывал замок Мухинан, обнесенный четырехметровой стеной и рвом, в котором Турлычкин откопал множество наконечников: кто-то штурмовал Канджол, и не раз. В его подвалах скапливались слитки не только из местной, но и привозной руды. Долгое время специалисты не понимали, почему вокруг древнего рудника Канимансур, что в четырнадцати километрах восточнее, нет шлаковых полей. Турлычкин доказал, что руду возили в Канджол и здесь перерабатывали.

Сюда же возили, убедился он, и магнетит из Чокадамбулака; канджольские металлурги выплавляли железо, а кузнецы выковывали превосходные кайла и лопаты. Канджол был центром горного дела в районе еще во времена пятого аббасидского халифа Харун-ар-Рашида (786—809 гг.), о чем свидетельствуют найденные монеты. Этот вывод Турлычкина никто не оспаривал.

Канджол манил, плутовал. Из лаборатории сообщали то ошеломительные, то грустные сведения; иные образцы были перенасыщены серебром, иные вовсе бедны. Меж тем строили жилье, дорогу, зернохранилище. В долину Уткем-Су зачастили археологи. Их заинтересовал секрет извлечения серебра, раскрытый Виктором Михайловичем: оказывается, рудознатцы изобрели соты, ячейки которых заливали сплавом; после остывания на дне оставалось серебро, которое выдавливали ручным штампом. Конечно, это был лишь один из способов плавки; древние плавильщики знали и другие. В канджольских рудах много примесей — цинк, мышьяк, сурьма, висмут. Древние рудокопы умели от них избавляться.

В конце концов решено было пройти на Канджол в разведочную шахту; она-то и подтвердила, что окрестные горы изъедены изнутри, как червивые яблоки. До глубины трехсот метров все жилы вычерпаны; вести добычу ниже пока невыгодно.

Разведка закрыта. Итоги ее восхищают археологов, удовлетворяют историков и печалят инженеров.

Неужели ничего не оставили нам неведомые канджольцы?

Нет, оставили. Шлаки! В них столько серебра, что оно вполне окупит расходы на разведку, — древние все же не умели извлекать его из руды целиком. И сами по себе шлаки богаты, как промышленная залежь.

Нетрудно восстановить саму историю освоения древними мастерства подземной проходки, хотя совершенству его нельзя не удивляться: рудознатцы «бетонировали» стволы шахт каменной кладкой и арчовым лесом, налаживали вентиляцию — они прорубали оконца и тоннели, тонко используя движение воздуха в слоях и дренаж — зачастую им приходилось работать ниже водного горизонта, и они отводили влагу гончарными трубами, чтобы она не заливала забои.

Но все же остается самое темное, исполненное тайны и жгуче-интересное — это как древние находили руду?

Добро бы брали ее с поверхности, на их бы век хватило. Нет, лезли в глубину. И почему-то знали, что она там есть, даже если сверху ее не видно или она неузнаваемо изменена, выщелочена.

На Канджоле зафиксирована такая диковина. Из ствола шахты пробит двадцатиметровый боковой коридорчик-квершлаг к рудному телу, неопознаваемому ни с поверхности, ни из ствола. Каким дьявольским чутьем учуяли они руду через стену в двадцать метров толщиной?! Не всякий геофизический аппарат ее покажет.

Примерам же, когда вонзались в руду, невидимую с поверхности, нет числа.

2

На камни, известно, тоже властна мода. У арабов, бывало, цена на бирюзу подскакивала неимоверно. За маленький камень можно было купить скакуна. В Европе этот алюмосиликат меди никогда не ценился так высоко. В последние десятилетия его промысел совсем заглох.

...Недавно неожиданно на международном рынке спрос на бирюзу сильно пошел в рост. Внешторговцев это не могло не заинтересовать. Они запросили специалистов, нельзя ли что выставить на продажу? Знаток драгоценных камней, открывательница якутских алмазов Лариса Анатольевна Попугаева выехала в Среднюю Азию.

Сопровождать ее вызвался Валериан Иванович Киреев, опытный поисковик, только что закончивший разведку сложного объекта. Разведка не велась вслепую: в замшелых летописях значились названия бирюзовых приисков. Наибогатейшим считался какой-то Ибрагим-Ата.

Киреев и Попугаева нашли его, нашли и другие — увы, все оказались истощенными. Оставался древний рудник Бирюзакан. Название многозначительное: «бирюзовый клад»... Поверить ему? Извилистая тропка привела к одноименному ущелью. В нем обнаружили «древнячок» размером с комнату. Но что в нем добывали?

Вопрос непростой. Немало выработок — и мощных с виду — стоят неразгаданы; невозможно прознать, что из них извлекали. Лариса Анатольевна и Валериан Иванович перебирали варианты. Железо? Отпадает. Форма выемки не та. Полиметаллы? Вокруг нет шлаков. Золото? Киноварь?..

Утомительно описывать проверенные и отвергнутые доводы и наблюдения. Сомнений не оставалось: здесь была бирюза, а главное — есть... Киреев до сих пор с умилением вспоминает, как собрал первые пластины небесно-голубого минерала, обернул ваткой и в ящике, который, по ночам просыпаясь, нервно ощупывал, повез на экспертизу в Москву. И вот минуло семь лет — он со спокойным достоинством водит меня по цехам первой и единственной в стране бирюзовой фабрики, что раскинулась у истоков Бирюзаканского ущелья, и, стараясь ничего не упустить, с мелкими подробностями и негромко рассказывает, как мягчеет и шлифуется камень во вращающихся барабанах, потом распиливается, гранится...

Киреев теперь возглавляет партию по изучению древних выработок. Ему помогают геолог Ильяс Максудов и археолог Ефим Пругер. Последний недавно закончил диссертацию о старинных бирюзовых копях; любопытен раздел ее, касающийся легенд, верований и суеверий, связанных с бирюзой.

Работа партии такая, что сбор «мифологического материала» прямо входит в ее задачу. Никаким фантастическим вымыслом пренебрегать нельзя. В народном эпосе, к примеру, немало пышных описаний драгоценностей и украшений; тщательное прочтение может навести на поиски неизвестной залежи.

Или названия урочищ, рек, саёв. Мискан — медный рудник, Тузкан — соляной, Хазрет-кан-и-зак — купоросное место, Чакмак-тюбе — кремневый бугор.

Утверждают, что большинство местных названий так или иначе связаны с былым горным промыслом, составлявшим когда-то славу края. Однако расшифровать их зачастую нелегко. Приглашают лингвистов, востоковедов. На очереди создание топонимического словаря.

В отличие от городов и урочищ древние дороги названий не имели; пройти же по ним нужно: не в переносном, а в самом непосредственном смысле слова это пути к открытиям. Пройти — неточно: ближе к истине глагол «ползти». На обочинах попадаются обломки руды, упавшие с воза, песты, монеты, посуда. Ощупью разыскивают их в траве и чертополохе. Иногда они способны поведать о многом. Днем дорог не разобрать, они проступают на рассвете или на закате солнца, если терпеливо ждать, устроившись на пригорке, когда лучи тронут землю под каким-то определенным углом...

Предшественников нет, и приемы приходится изобретать самому, многое заимствуя из смежных наук: этнографии, археологии, истории (общей и истории материальных культур) и, разумеется, геологии. «Смежность» этих дисциплин нигде более не проявляется: они сошлись как бы для познания искусства древних рудознатцев, породив вместе с тем, быть может, новую отрасль науки. Недаром к ней проявляют интерес ученые Ирана, Ирака, Америки, где тоже известны стародавние добычные приметы — увы, совершенно неизведанные.

Несколько сезонов кряду партия выезжает в Алмалык.

Проживших в нем лет пятнадцать называют старожилами; они еще помнят непроходимые тугаи в пойме Ангрена, заросли джиды, стаи фазанов и шакалов. Ничего этого нынче не увидишь. Трубы, трубы — каждая со своей цветной шапкой дыма; визг электричек, далекое и частое буханье взрывов, страшное урчание диковинных всепрогрызающих экскаваторов, оглушительное движение МАЗов... Забываешь, что здесь все-таки горы, и когда в какой-нибудь ложбинке встречаешь стадо баранов с пастухом и лениво-хозяйственной собакой, то впадаешь в невольное умиление. До того ж это не соответствует окружающему индустриальному столпотворению!

В районе не оказалось ни одного месторождения, не затронутого печатью древних.

3

Трижды (не считая новейшего времени) расцветал горный промысел на территории Средней Азии: в каменном веке, в античный и раннефеодальный периоды. И ведь вот что поразительно! Древние-то, оказывается, тоже искали по следам древнейших! Во многих древних отвалах ясно различимы два слоя: первый датируется неолитом или антикой, второй — восьмым-двенадцатым веками. А теперь уж накапливается и третий — современный! Как переплелись здесь глухая старина и торопливая новь! Горно-обогатительные и перерабатывающие комбинаты живут рудой, открытой вторично.

Древние продолжают подсказывать, поучать, дразнить.

Никто уж теперь не спорит, что их следы — превосходные поисковые признаки; давно поняли и то, что их следует анализировать серьезно и научно. При Министерстве геологии Узбекистана создана специальная партия по изучению древней горной деятельности.

Недавно она подготовила методическое руководство, в котором обобщила многолетние наблюдения. Сделано это для того, чтобы любой геолог в поле, встретив древнюю выработку, смог, заглянув в книжечку, определить ее возраст, размеры, продолжительность эксплуатации и чем она может быть полезна сейчас.

...Вот уже две недели разъезжаю я по Кара-Мазару, любуясь его заводами, зелеными и тихими городками, часами стою на бортах карьеров, напоминающих бездны; по дну их и по крыльям ползут поезда и медленно проплывают тени облаков.

Смеркалось. Долина шлаков погрузилась в лиловатую мглу.

Домой пошли не напрямик, по узким тропам, а по шоссе.

При его прокладке случайно вскрыли древнее захоронение. Мы остановились около него. В лёссовой стене четко и хмуро выделялись квадратики могильных камер, а в них неясно белели где череп, где берцовая кость. Источенные временем, серовато-бесцветные, рассыпчатые и вовсе не страшные, не зловещие (по глухой давности лет, наверно) останки тех, кто жил в домах, от которых остались одни фундаменты, копал горы, таскал на потной спине мешки с породой...

Оставшийся путь шли медленно; разговор все почему-то возвращался к кладбищу, к тем, кто в нем лежит.

В сущности, они оставили нам нечто небывалое, всю ценность и своеобразие которого мы только сейчас начинаем понимать.

Яков Кумок, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5757