Ульвелькот и Тынклин

Ульвелькот и Тынклин

Фото автора

Тынклина я нашел, как всегда, на берегу моря у сарайчика, где хранились запасы моржового мяса и сала. Рядом с этим сарайчиком на железных бочках, поставленных на попа, покоилась перевернутая вверх днищем огромная байдара.

Мою просьбу взять меня с собой в бухту Сомнительную он выслушал равнодушно. Не поинтересовался, откуда мне стало известно, что он собирается пойти туда, не спросил, что я позабыл там, в этой бухте, не стал выяснять, чем его байдара показалась мне лучше колхозного вездехода, который тоже изредка бегает туда.

Когда я пришел, он строгал рейку, вероятно, для каркаса очередной байдары. Делать их он был большой мастер. Зеленая куртка на искусственном меху и шапка валялись на мокрой гальке, его широкоскулое загорелое лицо с крепкой челюстью и узенькими глазками блестело. Видно было, что ему и в одном лыжном костюме сейчас жарко. Он утер ладонью лоб. «Возьму, ладно», — сказал он и, объяснив, что выйдет в море, как стихнет ветер и если не будет тумана, счел разговор оконченным. Подозревая, что любому охотнику не захочется тащить с собой в море такую обузу — ведь, случись что, я не умею ни спать на льду, ни есть сырое мясо, а путь долгий, погода осенняя коварна, — я, по правде, и не очень-то поверил обещанию, данному вот так, наспех. «Уйдет, наверно, один», — подумал я о Тынклине. Но он сдержал слово и три дня спустя через своего внука прислал мне приглашение. «Собирайся! — закричал тот, появившись в дверях. Лицо его сияло. — Байдара ждет тебя у косы».

Фото автора

Байдары чукчи делают из разрезанных надвое шкур моржей, натягивая мокрую кожу сыромятными ремешками изнутри на деревянный каркас. Чем больше байдара, тем больше шкур идет на ее постройку и тем больше в нее с собой можно взять. Когда-то по размерам байдары судили о зажиточности зверобоя. На байдару Тынклина ушло две моржовые шкуры, не считая заплат. Длиною она была метров в десять, но загружена так, что я с трудом пробрался на указанное мне Тынклином место. Чего в ней только не было! Весла всевозможных форм и размеров, пешни с наконечниками из напильников, связки шкур, мешки, закопченные чайники, кастрюли, примус, бачки с бензином, кажется, три лодочных мотора, ружья, веревки.

Следом за мною, кряхтя, в байдару влез Нанаун. Почетный гражданин острова, эскимос, первым поселившийся на его берегах. Приехал он сюда вместе с умилёком (Умилёк — хороший человек (чукотск.).) Ушаковым, о котором у него до сих пор остались воспоминания как о самом лучшем человеке. Нанаун втянул за собой на веревке черную лохматую собаку. Потом легко вспрыгнул на борт небольшого роста чукча с насупленным лицом — Ренты-тувги. Под команду Тынклина провожающие подняли с берега небольшую байдарку с просвечивающими, словно янтарными, бортами и положили ее на нос. Нанаун сразу же забрался на нее и, посмеиваясь, поглядел оттуда, как с капитанского мостика, на всех. Собака его теперь очутилась вроде бы как в трюме и поскуливала откуда-то из-под мешков. Третью байдарку, на которую, по моим подсчетам, ушло не больше одной шкуры, подцепили к нам на буксире. И уж после этого пробрался к рулю Тынклин, затарахтел мотор, надолго лишив нас возможности говорить нормальным голосом, и мы отчалили.

Наш путь, по крайней мере я так думал, лежал в бухту Сомнительную, как раз в тот поселочек, где жили Ульвелькот и радист Паша — мои недавние знакомые. Охотники же, люди неназойливые, не стали ни о чем меня спрашивать, рассудив по-своему справедливо, что раз я еду, значит знаю обо всех их планах.

Погода налаживалась. Ветер отстал, вода стала удивительно гладкой. В ней, как в зеркале, отражались темные пустынные берега острова Врангеля, горы, облака. Наверное, если бы посмотреть с берега, могло показаться, что наш караван плывет по облакам. Только по голубым льдинам можно было различить, где кончается вода и начинаются небеса.

Тынклин опять закуривал. Папиросы он доставал откуда-то из-под полы кухлянки, держал их в железной коробке от чая и так же тщательно запрятывал коробку обратно. На поясе его болтался нож, на шее половинка от бинокля, у ног — ружье. Чувствовалось, что ему нравится вести байдару, ощущать вибрацию будто ожившего днища, слышать скрежет проносящихся кусочков льда под ним. Лицо его мне показалось одновременно и постаревшим и посветлевшим. Оно расслабилось, как у человека наслаждающегося. Я вспомнил, как жаловался Тынклин на собрании, что с каждым годом ему становится тяжелее гонять в тундре оленей и пора молодым заступать на его месте. Тынклин был бригадиром оленеводов. Двадцать с лишним лет назад он высадился на остров с первой небольшой партией оленей, так и пропадал в тундре с тех пор. Олени расплодились, их стало уже больше пяти тысяч. Что ж, если и оставит Тынклин свое бригадирство, станет зверобоем, кто осудит его.

Часа через полтора я почувствовал, что начинаю мерзнуть. Шуба и шапка уже не спасали, пришлось изображать летящего баклана. Нанаун расхохотался, достал примус, чайник и вскипятил чай. Когда он кипятил его, нерпы, как нарочно, стали появляться по борту. Он вскидывал карабин, чайник падал, он бросал карабин, ловил чайник и в конце концов вымыл в чайнике свою не очень чистую пятерню; но, выпив кружку получившегося крепчайшего отвара, я почувствовал себя так, будто только что встал из теплой постели. Охотники же съели перед этим по куску копальхена — моржового жира. Жир был белый, как свинина, словно облитый прозрачным соусом, в котором сверкали кристаллики льда. Каждый отрезал кусочек жира своим ножом, у меня ножа не было. «Вкусно?» — спросил я у Нанауна. «Ох, вкусно! — промычал он и протянул мне свой охотничий нож. — Но это еще не так вкусно, — продолжал объяснять он. — Вот если бы ты попробовал медвежатники — это да! Еще вкусней!» Мне оставалось лишь пожалеть. Моржей пока еще разрешают отстреливать местному населению. Чукчам и эскимосам острова Врангеля, например, разрешают добыть сорок — сорок пять моржей в год, да и то с условием: стрелять не на лежбище, а в открытом море. А на добычу медведей наложили категорический запрет. Даже медвежат для зоопарков отлавливают, не проливая, как раньше, крови, усыпляя на время медведиц сонными пулями.

Фото автора

Незаметно, часов через шесть, успев не один раз еще замерзнуть, в сгущающихся сумерках мы обогнули далеко вышедшую в море пустынную косу и вошли в бухту Сомнительную.

Леденящим душу холодом обдало нас. Ветер гнал навстречу волны, льдины. Промелькнуло давно покинутое моржами лежбище с темными скелетами мертвых зверей. Чукчи утверждают, что старые моржи, чувствуя свою кончину, выходят перед смертью сюда, чтобы охотники смогли взять ненужные им теперь клыки.

Лицо Тынклина показалось мне серьезным и озабоченным, и я не решился узнать у него, отчего мы, вместо того чтобы идти к поселочку, домики которого уже показались, свернули в сторону. Через некоторое время выбрались на берег у одинокой избушки, вокруг которой стояли вешала с вялящимся моржовым мясом и нерпичьими ластами, а перед домом сидело собак пятнадцать на цепи, и перед каждой из них лежало по куску моржатины. Оказалось, что Тынклин в поселок идти не собирался и не собирается.

От избушки до него было километров пятнадцать вокруг лагуны. А я, понадеявшись, что попаду туда сразу, не взял оружия, да и мешок мой не был рассчитан на такой переход. Я растерялся. Для байдары с мотором десяток километров сущие пустяки, но Тынклин вежливо, тихим голосом твердил свое: «Нет, нам туда не надо, нам надо сюда». Нанаун, улучив момент, когда Тынклин его не слышал, виноватым голосом объяснил мне, что сегодня они намереваются пересечь бухту и отвезти его, Нанауна, на его охотничий участок. Он бы и рад помочь, да не знает как. Все охотники очень Тынклина уважают.

Молча мы прошли в дом, он оказался пуст. Затопили печку, поели сала, напились чаю. Тынклин раскраснелся, распарился, снял шапку. Я был зол на него, и теперь он мне показался очень похожим на шамана. Чай он пил с блюдечка, как старуха. Я все никак не мог согреться, ноги у меня тряслись, и я не в силах был унять мерзкую дрожь. Крепко же нам досталось на этом последнем переходе, в бухте.

Вдруг Тынклин встал, нахлобучил шапку и шагнул за порог, Рентытувги и Нанаун молча шмыгнули за ним, словно мыши. Я остался сидеть, но Рентытувги просунулся в дверь и сделал знак идти за ним. «Значит, вы меня отвезете в поселок?» — удивленно переспросил я. «Да-да, — сказал Рентытувги. — Он говорит только, что теперь уж мы не успеем отвезти Нанауна, как было задумано. А погода портится». И мне стало неловко за то, что я смешал их планы. Стыдно за свою злость. Но отказаться, убедить их оставить меня я не решился. Еще через некоторое время мы подплывали к речке Сомнительной. На берегу нас встречал Ульвелькот.

Ульвелькот нравился мне. Он был всегда весел, в хорошем расположении духа. Любил поболтать, сидя на байдаре, об охоте. Было в нем что-то простецкое. Он и ходил-то удало. Размахивая руками, раскачиваясь и в то же время легко. Как птица. На речке Сомнительной у него были изба, жена, дочка, собачья упряжка, куча щенков, нарты, бензопила, ружья, капканы и прочие необходимые для хозяйства мелочи. Был он каюром охотничьего заказника. Заодно выполнял и обязанности егеря, а то и оставался за директора, когда тот, как сейчас, выезжал на материк с партией живьем отловленного зверья. И медвежат, и моржат, и белых канадских гусей, гнездящихся на острове, приходилось ему ловить.

Была у Ульвелькота и байдара. Поменьше, чем у Тынклина, — моржей пять всего лишь в нее можно было вместить. Но и такой ему вполне хватало: не старые времена, когда в море на веслах ходили и старались за один раз запастись моржами года на три вперед. Мотор у него есть. Хороший, только запасных частей не хватало. В этом году он так и не смог в море ни разу выйти. Надежды его настрелять моржей-одиночек, которые сами приплывают к берегу, не оправдались, а мясо ему было нужно. Целыми днями он ковырялся с мотором, уж и зима была на носу. Когда я приехал, дело у него, кажется, шло на лад, потому что, когда Паша, его сосед, радист, попросил у него мяса песцам на приваду, он отдал ему целую тушу. Верил, что скоро в море пойдет и себе добудет. Такой уж он был, Ульвелькот.

На охоту позвать меня, конечно, он забыл, хотя и обещал. Я сам заметил, что жена его тащит к берегу «пых-пых». Поплавок такой из шкуры нерпы. Его привязывают к гарпуну, которым бьют моржа. Поплавок этот с ластами, головой точь-в-точь нерпа. Делается это для того, чтобы раненый морж на байдару не кинулся, а таранил бы себе этот поплавок, ему все равно ничего не сделается. Я и пошел на берег, а Ульвелькот уж отчаливать собирается. Чуть-чуть не опоздал. Перед тем как отправиться, Ульвелькот долго проверял мотор, гоняя по бухте вблизи берега. Но отошли мы в море километров восемь-десять, мотор, словно чахоточный, закашлял, застрелял и заглох. Пришлось брать весла и грести к ближайшей льдине. Рая, дочка его, выпрыгнула на льдину, воткнула пешню, привязала за нее, как за столб, байдару. Стоит, ногой на всякий случай веревку придерживает. А Ульвелькот перевернул мотор, посмотрел на него и полез из байдары. Забрался на ропак с одноствольным своим биноклем, смотрел, смотрел и говорит: «Нет ничего. А в прошлом году моржи здесь были». — «Чего делать-то будем?» — спрашиваю у него. «А ничего, — говорит. — Чай пить будем. Мотор и остынет пока».

Фото автора

Стоим и чай пьем. Льдины вокруг плавают, берег далеко. Горы как воздушные стали, расплывчатые, синие. Где-то там наша бухта. И вот в этот момент и услышали мы тот непонятный звук. «Гудит», — сказала Рая. Слушаем и мы. Сначала подумали про самолет, что несколько дней подряд картошку на остров возил. Ульвелькот говорит: нет, картошку возить кончили, привезли всем, кому нужно. И стал объяснять, что в этом году он всего три ящичка взял, потому что в прошлом он пять взял, да два выбросил. «Не люблю ее. Мясо больше люблю. Вот моржа убьем, мяса много будет, пусть все едят мясо, приходи и ты кушай мясо...» — «Ледокол», — опять говорит Рая и сама все вслушивается. Послушали мы — вроде непохоже. У ледокола сильнее шум. Потом Рая опять негромко говорит: «Байдара». — «Откуда ей здесь быть?» — не поверил Ульвелькот. А то, что это и впрямь байдара, уж и сомневаться нечего, показалась она из-за льдин и идет прямо к нам. Хлопнул себя по лбу Ульвелькот: «Да ведь это же Тынклин. От Нанауна возвращается».

И действительно, в байдаре сидели Рентытувги и Тынклин. Ульвелькот весь преобразился, протер рукавицей ящик, на котором кружки стояли, их ополоснул, достал новую пачку печенья и встал впереди всех, как у двери, на самом краю льдины. Тынклин тоже весь засветился, сверкая металлической челюстью, молодецки выпрыгнул из байдары. А Ульвелькот уж протягивает ему кружку с чаем, а вторую — Рентытувги.

По-моему, Тынклин все понял. И что мотор у Ульвелькота ненадежный, и что моржей на зиму ему во что бы то ни стало надо доставать. А тянуть с этим нельзя. Осень: сегодня погода есть, а завтра уж ее не будет. А может, и сказал ему про все это сам Ульвелькот, о чем-то они и по-чукотски говорили. Одним словом, Тынклин повернул свою байдару и пошел на охоту с нами, хотя, как я думаю, надо было ему в другую сторону идти.

Рев моржей на воде слышно за много километров. Но в Мире царила удивительная, даже какая-то подозрительная тишина. Берег уж едва виднелся, а мы плыли все дальше, приглядываясь к каждой темной точке. Редкие нерпы удивленно таращились на нас из-за льдин и испуганно ныряли, шлепая по воде ластами. Льдины были как на выставке: немыслимые, похожие на каких-то чудовищных животных, а то вдруг поражали удивительным сходством с медведями, собаками. Только осенью такое с ними бывает, после того, как поработает над ними летнее солнце да обмоет неспокойная осенняя волна.

Я отказывался верить, что нам удастся увидеть моржей. Пусто, невероятно пусто было вокруг. И вдруг Тынклин дал знак остановиться, выключить мотор и плыть на веслах. Но оказалось, что это всего-навсего лахтаки. Два спящих черных зверя вскинули головы, едва носы байдар толкнулись о льдину, и с необычайной резвостью — а в каждом из них было, наверно, килограммов двести-триста — запрыгали к воде и мгновенно скрылись. Но чукчи не зря говорят: ищи моржей, если нашел лахтака. Ульвелькот ничего не увидел в бинокль, но, повертев головой, уверенно указал сторону, в которой были моржи. Он услышал едва слышный рев. Азарт вселился в охотников. Нерпа шарахнулась из-под днища, на нее даже не взглянули. Рая заметила медведя и умоляюще смотрела на отца, показывая туда рукой. Медведь, прячась от кого-то за льдинами, повиснув на торосах, как на заборе, так увлекся подглядыванием, что не замечал приближающиеся байдары. «Моржей пугает, скоро моржей увидим»,— улыбаясь, говорил Ульвелькот ласково, отказываясь выполнить желание дочери. Медведь наконец расслышал странные звуки. Подскочил, будто подброшенный пружиной, обернулся, рванулся вперед и свалился в воду. Бешено работая лапами, срываясь, выбрался на льдину и, подкидывая задом, побежал, на ходу отряхиваясь, рассыпая тучи брызг. Рая смеялась. Едва байдары приблизились к тому месту, где он только что вертелся, все увидели моржей. До них было еще далеко: темные, едва различимые точки. Но они уже заметили нас, подняли головы, забеспокоились. Моржи расположились на трех льдинах. Ульвелькот показал Тынклину рукой на самую маленькую кучку, тот едва заметно кивнул.

Из черных силуэтов моржи превратились в красновато-золотистых, удивительно объемных, невероятно живых зверей.

Мы подходили к моржам первыми. Несколько моржей соскользнули со льдины, и теперь они плавали рядом. Но с десяток продолжали стоять, напряженно опершись ластами о лед, высоко подняв шеи, покачивая головами с кинжальными бивнями. Мотор на нашей байдаре заглох. Ульвелькот в растерянности поливал его водой из кружки, и тот шипел как раскаленный утюг. Байдара Тынклина догнала нас и потащила на буксире. Мы оказались сзади, Ульвелькот смущенно держал в руках ружье. Он потерял право на выстрел. Тынклин вполне в этот день заслужил его, и он знал это. Остановив мотор и дав байдаре успокоиться, он снял шапку и прошел на нос своей байдары. Его теперь отделяло от моржей каких-то десять метров. Стало тихо. Слышно было только, как, словно перекликаясь, коротко, горловым голосом взревывали моржи. Я смотрел на этих удивительных зверей, продолжавших стоять на ластах с высоко поднятыми головами, сжавшихся в кучу, не знавших страха, не боявшихся людей. Я видел, как убегают от человека лахтаки, нерпы, песцы, медведи, — эти же не были даже похожи на зверей. Моржи для чукчей были как домашние животные, чем-то вроде морских свиней. Вся трудность была в том, чтобы разыскать их в безбрежном просторе ледяного пастбища.

После того как прогремели выстрелы и два моржа утихли на льду, остальные чинно сошли в воду и пропали. Словно посовещавшись там, под водой, все стадо вдруг всплыло около наших байдар. Моржи сопели, сжимая и разжимая ноздри. Им ничего не стоило раскромсать своими клыками байдары, но звери, посопев, пропали в воде и больше не показывались. Только лахтак, высоко выпрыгивая из воды, все норовил взглянуть, что же произошло с моржами.

Чукчи готовы были плясать от радости. Тынклин скинул малицу и первым вонзил нож в тушу моржа. Все чукчи, надрезав кто ласт, кто кожу на туше, вцепились в моржа и под крики: «Ёх-хо, ёх-хо, ёх-хо...» — напряглись и выволокли тысячекилограммовую тушу на середину скользкой льдины. Откуда столько силы у них взялось! Двадцать минут — и первый морж был разделан, еще двадцать — и то же самое произошло со вторым. Рая, поблескивая сережками, орудовала ножом не хуже мужчин. Ничего не осталось на льдине, все до последнего кусочка чукчи загрузили в байдары. Тынклин, сразу как-то сникнув, ссутулившись, пошел к зеленой пресной луже на льдине — снежнице — мыть руки. Нагнувшись, он вдруг произнес что-то по-чукотски, и охотники стали прыгать по байдарам, как пожарники, услышавшие сигнал тревоги. Рая попала в байдару Тынклина. «Что стоишь, быстрее в байдару!» — заорал тот на меня. Очутившись в байдаре, я увидел, что соседняя льдина, до этого находившаяся довольно Далеко от нас, приблизилась и продолжает приближаться. Тихо, бесшумно, как привидение. Не заметь ее Тынклин вовремя, и она раздавила бы тяжело груженные байдары, как скорлупу.

Ульвелькот одним рывком шнура завел на этот раз мотор своей байдары, а Тынклин что-то замешкался. Мешкать было нельзя, коридор между льдинами сужался. Ульвелькот бросил в байдару Тынклина клубок сыромятного ремешка. Рая схватила его, намотала на руку, уперлась в днище, Ульвелькот опустил в воду мотор. От толчка Рая упала, застряла на носу, сжатая бортами байдары, но ремешок не выпустила. Огромная байдара Тынклина, медленно набирая скорость, двинулась следом за нами. Рентытувги перехватил у Раи ремешок. Едва мы выскочили, коридор за нами захлопнулся. Льдины сошлись и со скрежетом поползли друг на друга. Чукчи, как обычно, не разговаривали. Тынклин запустил мотор.

Что-то непонятное происходило с морем. Льдины, словно армада, снявшаяся с якорей, двинулись все разом. Узкая голубая полоска, которую я подметил вначале на горизонте, разрослась, стала шире. Темные полосы снега, падавшие отвесно с кромки туч, там, у воды, взлетали почти под прямым углом. Ветер. Шел большой ветер. Льдины первые почувствовали его. Байдары шли как на гонках. Сначала мы с Ульвелькотом были впереди, потом Тынклин догнал нас, лицо его было невозмутимо-спокойно, он курил свою папироску, потом он обогнал нас и продолжал медленно, но неумолимо удаляться. Наконец мотор на нашей байдаре не выдержал и заглох совсем. Стало тихо, я услышал всплеск волн и завывание ветра. Ульвелькот молча поливал мотор водой. Пролетели над головой черные птицы. Торбеи. Еще их разбойниками называют. Я видел, как они гоняют чаек, пока те не отрыгнут корм, который носят в зобу птенцам. «Подлые птицы, — сказал Ульвелькот. — Нерпу на льду оставишь, часа не пройдет, а они уж глаза выдерут». Одна из птиц, вращая башкой, пошла над байдарой кругами.

«Обернется или не обернется Тынклин?» — думал я, напряженно вглядываясь в удаляющуюся байдару. Я хорошо видел его спину, он стоял, положив руку на кривой руль. В такой кутерьме надо смотреть в оба: проглядишь — льдина, спрятавшаяся под водой, может вспороть днище; а уже поднялась мелкая волна, вода была черная. Ползущая льдина медленно закрыла его байдару от нас. Мы взялись за весла. «Пока не остынет, не заведется», — пояснил Ульвелькот.

Обойдя льдины, мы увидели возвращавшегося обратно Тынклина. С тем же отрешенным лицом он сделал длиннющий разворот и, приблизившись к нам, подхватил нас с ходу на буксир и потащил к дому. Когда Ульвелькот заводил мотор, он не отпускал нас, и байдары шли как коренник с пристяжной, набавляя скорость. Уже где-то на полдороге стало ясно, что от шторма мы уйдем.

Так и вошли, голова к голове, наши байдары в бухту. По бухте гуляли барашки. Но шторм разыгрался ночью. На чистом звездном небе полыхало холодным светом зеленоватое сияние, от ветра сотрясались окна, рокотал прибой. Перевернутые вверх днищем лежали на берегу байдары, а в домиках чукчей окна были темны.

В. Орлов, наш спец. корр.

ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ